Apple_green

Берта

Аннотация
«Любовь ослепляет… Когда вокруг никого и ничего не замечаешь. В любви тонешь, как в глубоком колодце. Пытаешься всплыть, но уходишь на дно и смиряешься. Любовь — ледяной клинок, насквозь пронзающий сердце. И остается лишь наблюдать за тем, как струйка крови ручейком сочится на грудь. Любовь — удавка, затянутая в морской узел на шее. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. Любовь — самоубийство, потому что теряешь себя. Любовь лишена логики и здравого смысла. Любовь пленных не берет, не разбирает статуса и положения, не ищет компромиссов...»
Удержать на краю Бездны гения, чей дар творить настолько силен, что мешает жить... Под силу ли это обычному человеку? Черт его знает. В этой истории автор нашел свой ответ.


========== Берта. Часть 1 ==========
Звонок разбудил меня в три часа ночи или, судя по тому, что небо намекало на ранний летний рассвет, утра. И я ни секунды не сомневался, по какому поводу мне не дают выспаться. Вариантов, кто трезвонит в такое время — много, но зачем — один…
Берта!
— Костик, спишь? — прокуренный голос Ярика.
— Нет, — отвечаю. — Не сплю. Хули мне спать в три утра? — сарказм, конечно, не по адресу — Яр по любому ни при чем. Но когда вкалываешь на двух работах, автослесарем в мастерской и грузчиком-комплектовщиком в ночные смены на складе, и из-за накладок в графиках несколько суток подряд толком не спал… Прибьешь первого, кто под руку подвернется.
— Эта… Извини, что потревожил, — но виноватым Яр себя явно не чувствует. У него сейчас кристально ясная задача: спихнуть со здоровой головы на больную одну взбалмошную, ебанутую на всю голову истеричку.
— Где? — спрашиваю, дабы сократить виток ненужных вопросов и объяснений.
— Ну, раз я звоню — значит, у меня на хате, — выдыхает вместе со словами сигаретный дым приятель. У меня во рту автоматически возникает противный металлический привкус — тоже курить хочется. — И эта… Можешь побыстрее? А то, бля… — вздох. — Два раза уже с балконных перил снимал.
— Яр, вот ты вроде нормальный чувак. Не твой вариант у себя притоны устраивать. Объясни мне: нахуя? — интересуюсь, едва сдерживая бешенство. Ярослав не то чтобы приятель — так, знакомый, пересекались несколько раз в компаниях, где я, как обычно, пас Берту. Спокойный, уравновешенный чувак под два метра ростом, не склонный к авантюрам в духе нарко-алко-трипов и уж точно не приверженец тусовочек в стиле Берты. Какого лешего, спрашивается, эта дрянь, все нервы мне уже вымотавшая, делает у него дома?
— Нахуя с перил снимал или нахуя в час ночи с улицы забрал твоего в хлам обдолбанного дружка? — психует Ярик. — Может, стоило его оставить под забором у детсада? Чтобы менты забрали или гопота по кругу пустила? — зло. Понятно, самому Берту приструнить у него не получилось — решил мне позвонить. Ну, а кому еще?
Маленький комментарий от Костика, то бишь от меня — who is Берта?
Псих, неврастеник, истеричка, прилично долбанутый на всю голову мудак… Выбирайте любое из определений — к нему все применимы будут. Человек, который намеренно эпатирует, злит, провоцирует, доводит до белого каления. Где бы он ни оказался — жди скандала. Причем Берта не скрывает своей ориентации и даже наоборот — всеми способами о ней громко заявляет. На словах, в одежде, ужимками и повадками, уперто придерживаясь образа карикатурного гея. Ну, то есть, его внешний вид… Я бы такое и под страхом смертной казни не надел, если вообще подобную одежду шьют на людей моей комплекции. Подозреваю, большая часть — это бабские шмотки. Косметика, черный лак на ногтях, дикие прически, «Чо вылупился, гондон?» — стандартная фраза… Подразнить окружающих позой «Выеби меня» — норма, блядский взгляд в сторону прожженных гомофобов — постоянно.
Берта нарывается везде, всегда и конкретно. И по злачным местам шастает, словно ему там медом намазано. Причем гашеный в ноль и без капли проблесков здравого ума. Как его еще не прибили или не изнасиловали?
А кто посягнет, если априори знает, что догонит его неумолимая кара в моем лице? Я, когда зол, бью сильно и неаккуратно. В прошлом многое было — тренажерка в подвале, уличные драки по понятиям и без, гоп-стопы, армия, съездить на стрелку и «поговорить по душам»… Пока не образумился годам к двадцати пяти, успел отличиться и в светской хронике у ментов засветиться. Поэтому боятся. Найду ведь, из-под земли достану и урою. И пофиг мне на статус, чины и регалии — в этом плане я, малость, отмороженный. Берта мой, и я за него несу ответственность. Если уж совсем оборзеет и разойдется — приезжаю и забираю. И откуда я его только не вытаскивал…
И обблеванного с головы до ног из туалета в гей-клубе, и машущего жалкими кулачонками, пьяного вусмерть, из очередного бара, и из разборок с битьем посуды в ресторанах, и от многочисленных знакомых с левых хат, и… Мой номер, наверное, забит у всех секьюрити в общественных заведениях, потому что Берту знают все в нашем маленьком городке. Ну и меня тоже. В гробу бы я видал такую славу!
А какие только слухи не ходят про приятеля моего: и что он фантастически делает минет, и что у него в любовниках был сынок мэра, и что он переспал с половиной города, и что его пялило десять человек одновременно, и что за бабки его не купить — нужно понравиться этому инфант терриблю, потому что любимая приговорка Берты: «Я не блядь, а честная давалка. Кого выберу — тому и дам».
Одна загвоздка: если вы попытаетесь найти хоть одного реального человека, который не лукавя признал бы, что да, я трахался с Бертой, могу подтвердить его феноменальные секс-способности, то вряд ли найдете.
Потому что трахаю его только я.
— Ладно. Понял, — пока говорю, натягиваю джинсы и футболку. Встряхиваю головой, пытаясь отогнать остатки сна. Но тяжко: глаза слипаются — спать охота неимоверно. У нас половина склада в отпуске, я за всех бригадиров ишачу на подмене. И в мастерской аврал — на очереди хренова туча тачек на ремонт простаивает. — Ты не знаешь, каким ветром в твой район блядь эту честную надуло? — а про себя думаю: надо ж знать, к чему готовиться. Хотя и так понятно — несколько часов веселья мне обеспечено.
— Да, вроде, у Кира зависал, — бросает Яр, а я слышу вторым планом какой-то грохот, словно что-то весомое из мебели уронили, и трехэтажный мат.
— Пиздец, — бормочу. Значит, плюсом к алкоголю и траве амфетамин или того хуже — кислота. Скорее всего, последнее, раз опять пытался полет бабочки с пятого этажа изобразить. — Еду. Жди.
Ищу взглядом носки, потом плюю и вдеваю ноги в шлепки. Подхватываю с комода документы и ключи от «бэхи» и отправляюсь за Бертой… моим персональным наказанием, головной болью, наваждением. За тем, кто держит меня на коротком поводке, и нет у меня силы воли разорвать эту извращенно-причудливую, мучительную связь.
Я люблю его и одновременно ненавижу.
За то, что однажды вынул из меня душу, забрал сердце. И держит стальным захватом тонких пальцев. А взамен позволяет иногда… видеть себя настоящего. Человека без кожи, оголенными нервами впитывающего всю красоту и уродство мира, страдающего от этого бремени… разрываемого внутренними противоречиями, больного разумом, изничтоженного собственным даром.
Берта — художник, не просто талантливый — думаю, гениальный, если уж меня зацепил своим творчеством, а я и возвышенное существуем на разных полюсах, поверьте. Он из тех, кто раз в столетие, кто остается в истории искусства жирным следом, чьи картины не одухотворяют, а уничтожают и воскрешают, позволяя прикоснуться к Истине. На них нельзя просто смотреть и оценивать — слишком остро, слишком до мозга костей пробирает.
Живущий на грани, балансирующий на самом краю пропасти и заглядывающий в Бездну. Играющий со Смертью в догонялки. Берта из тех, кто редко доживает до тридцати, потому что у него нет золотой середины, нет баланса, он не признает компромиссов — во всем до конца, во всем чересчур.
И я боюсь, очень боюсь, что однажды не успею схватить его за руку и удержать от падения.
Берта раздражающе красив и отвратительно уродлив одновременно. То есть… как бы объяснить. У него… не знаю, есть харизма, что ли, магнетизм — от него глаз не оторвать. Честно. И при всем своем невыносимом характере, шлейфе определенной репутации, вызывающем поведении и отталкивающем нормального человека внешнем виде Берта интригует. Словно сквозь одну обманчивую, придуманную личность призраком проглядывает другая… Подлинная.
Вот смотришь на него: дерганные, рваные движения, порывистые жесты, подпрыгивающая походка невротика, и вдруг… миллисекундная пауза, и во всем его существе появляется грациозность, плавность, манерность. Завораживает. И даже мне никогда не удавалось поймать момент, когда происходят в нем эти метаморфозы.
Берта говорит быстро, громко, жует слова, проглатывая окончания — половины слов не разобрать, в интонациях часто проскакивают истерические нотки, но его голос… Музыка. Модуляции, переходы от повышенных тонов к пониженным, царапающая сознание хрипловатость. Я очень часто не понимаю, что он мне говорит, но могу часами его слушать.
Сам он невысокий, тонкий, костлявый, но его болезненная худоба пробуждает такой же болезненный интерес. Вкупе с его манерой говорить и двигаться. И это нормально спустя пять минут после общения с ним поймать себя на мысли, что никого подобного ты в жизни еще не встречал. То ли пародия на парня, то ли… лучший из образчиков, потому что матушке-природе вздумалось пофантазировать. На нее снизошло вдохновение, и родился Берта. Сгусток энергии, концентрация жизни — настолько чрезмерная, что перехлестывает через край, и перехлестывая, обращается в разрушительную силу. Да, Берта всегда и во всем на грани. Чересчур.
Черты его лица… Хм… Под слоем косметики, конечно, сложно разглядеть — он умело ею маскирует себя настоящего. Но даже так… Во всем противоречия. Его глаза кажутся слишком голубыми и слишком огромными, неестественными, но если приглядеться или смыть черные тени и подводку, учесть контактные подкрашенные линзы — обнаружатся мягкого оттенка серые хрусталики, почти прозрачные, как горная река. Глаза грустного клоуна, очень-очень печальные, с опущенными вниз уголками, исполненные безысходности. Красивые. И они его главное достоинство, безусловное.
Брови — иссиня-черные, прямые, на изгибе приподнятые, что придает его лицу выражение постоянного некоторого удивления. Нос длинноватый, с легкой горбинкой, но его не портит, а вроде шарму добавляет. Губы с темной помадой выглядят гротескными, но если ее стереть… Четко очерченная линия тонкой верхней и смазанная — полной нижней. Беззащитные, как у ребенка. Узкое лицо, чуть выпирающий подбородок с едва заметной ямочкой. Кожа без слоя тонального крема — белая, гладкая, с редкой щетиной.
Про волосы сложно сказать что-то определенное — он слишком часто их красит и меняет прически, но от природы — темно-каштановые, с золотыми проблесками, чуть вьющиеся на кончиках. Но кроме меня об этом никто не знает.
О нем настоящем вообще никто не знает… Кроме меня. И, пожалуй, его учителя-наставника.
Фееричный, несносный, распущенно-развратный, эксцентричный Артист по прозвищу «Берта» — маска.
Он создал себе скандальный, не позволяющий воспринимать его всерьез, гротескный образ, как защиту для своей души от посягательств на нее, и настолько в него вжился, что уже и я иной раз сомневаюсь, остался ли под слоем грима тот мальчик, о котором мне приходится заботиться с десяти лет.
— Отпусти меня… — мотает головой безобразное создание с торчащими во все стороны черными крашеными патлами в духе Роберта Смита, в темно-синей, с разорванным воротом футболке, в серебряных кожаных штанах в обтяжку, с тонной косметики на лице: черные тени и тушь размазаны вокруг глаз, фиолетовая помада растерта по щекам.
Берта сидит на полу, возле батареи, к которой его меховыми наручниками приковал Ярик, слабо дергает рукой, не понимая, почему не может встать, и смотрит на меня мутными глазами с расширенными зрачками.
— Извини, вариантов не было. Достал, — пожимает плечами Ярослав, замечая мой вопросительный взгляд, когда я киваю на батарею.
— Любишь садо-мазо? — хмыкаю, принимая ключ от наручников.
— Ну, балуемся с моей иногда, — Ярик все также невозмутим и спокоен.
— Понятно, — отстегиваю Берту и подхватываю его подмышки, резко вздергиваю вверх и ставлю на ноги. Его ведет в сторону — он спотыкается и падает на пол. Замирает на четвереньках, глупо хихикая. В полном ауте.
— Да, страшная сила — земное притяжение, — замечаю. Цепляю парня за ворот футболки и вновь поднимаю, разворачиваю к себе лицом и даю наотмашь пощечину. — Алё! Космос! Прием! — щелкаю у него пальцами перед глазами, но одной рукой удерживаю за талию в вертикальном положении.
— Нахуй пошел, юморист, — огрызается Берта, наконец сфокусировав на мне взгляд.
— На хуй не я, а ты пойдешь, как только доберемся до дома, — усмехаюсь. Ярик откашливается, но молчит.
— Отстань от меня, урод! Отпусти! — внезапно начинает брыкаться Берта, сообразив, что влип: персональный цербер приехал — вечеринка окончена. Глазища краснючие, обдолбанные на меня таращит, рот кривит от злости.
— Хавальник завали, пока по роже по-серьезному не дал, — говорю тихо, но доходчиво. А при моих габаритах это весомая угроза.
Но не для Берты. Он изворачивается, кусает меня за руку, пинает ногами, шипит, как змея. Мне по фигу — перекидываю долбанную истеричку через плечо, крепко прихватывая за ягодицы, киваю Ярику:
— Давай. Спасибо, дружище, что на улице не оставил.
— Да насрать на него, — пожимает плечами приятель. — Тебя жалко. Носишься с этим пидором… а толку-то. Все равно или прибьют, или сторчится.
От его слов у меня начинает подкипать, но оставляю комментарии при себе. Ярик не знает… никто не знает, почему Берта такой. А еще мало кто видел в нашем городке, как он рисует.
Берта много пишет, и в эти моменты меняется, преображаясь. Скидывает все маски и открывается миру. Страдает, практически болеет, истончаясь до предела — творчество словно высасывает из него жизненные силы.
Наверное, поэтому его картины уникальны. Пугающие выбором цветов и оттенков, мрачно-прекрасные, созданные под влиянием эмоций, настроения, момента… И пишет он их, редко используя кисти: Берта рисует пальцами. Ему важно тактильно ощущать шероховатость полотна и вязкость разведенной масляной краски.
Вблизи это, скажем так, просто мазня, но стоит отойти на пару метров от картины, и возникают образы. Разные — как правило, лица людей. С узнаваемыми чертами. Но переданные через призму видения Берты.
Сам он утверждает, что ничего нового не изобрел, а фактически продолжает традиции импрессионистов. Но в своей манере и своим способом писать. Не знаю, может быть — я не силен в живописи.
Знаю только, что стоило мне один раз отключиться от заезженных штампов, распахнуть шире глаза, стянув с них непроницаемую повязку предвзятости, как я… прозрел. Увидел божественный дар, коим наделен Берта. Дар, масштабность которого его уничтожает.
Поначалу я в его художествах, если честно, ни хрена не смыслил. То есть, конечно, когда он по заданию своего наставника, маститого художника Верховольского лютики-цветочки всякие рисовал, пейзажики изображал, натюрморты — вроде ничего, красиво. Но делал он это левой пяткой, не напрягаясь — мол, мазня академическая, не более того.
Его истинное творческое «я», его мироощущение сублимировалось в картинах, которыми он и сразил наповал Верховольского, да так, что тот решился взять Берту под свою опеку. Смелый поступок, надо сказать. Но я до сих пор признателен Михаилу Степановичу за то, что он разглядел за наносным истинную сущность Берты, закрывает глаза на все его выходки и терпеливо продолжает с ним работать — огранять алмаз его таланта в бриллиант гения.
Берта окончил художественную школу, пытался поступить в столичную Академию Искусств, но его не приняли — нахамил приемной комиссии. Его со скрипом-то на экзамены пустили, потому что явился во всей своей красе, и пустили только потому, что представленные им работы были по уровню мастерства и таланта получше, чем у остальных абитуриентов. Но Берта не был бы Бертой, если бы все сам не запорол. Его выгнали с экзамена, напоследок дав напутствие: «Поумнеешь — возвращайся!» Он в ответ послал именитых профессоров нахуй.
На счастье Берты в приемной комиссии сидел Михаил Степанович — признанный и продаваемый мастер, член Союза художников. В столице Верховольский бывал наездами, изредка читая лекции в Академии Искусств, иногда присутствовал на экзаменах. Как в тот раз. В основном жил, по стечению обстоятельств, в нашем городке, где не так давно купил себе дом на выселках, практически в лесу. Жил уединенно, закрыто, устав от внимания и столичной суеты.
Беспардонный хам впечатлил Михаила Степановича своими работами. Он уже тогда почувствовал в нем будущего гения. Сам нашел Берту и предложил взять в ученики — дать базу, основу, которой не хватало юному художнику. К моему удивлению, Берта согласился, и, что странно, в те дни, которые он проводил у Верховольского, мой приятель становился почти вменяемым. И к мастер-классам относился серьезно.
Михаил Степанович не просто вел его за собой, обучая — он прокладывал ему дорогу в будущее. У Берты к двадцати двум годам прошли в столице три персональные выставки и две совместные с Верховольским. О подающем надежды, эпатажном, взрывном по темпераменту художнике заговорили, в СМИ начали появляться первые статьи и интервью, а жадные до новых имен столичные нувориши, мнящие себя ценителями искусства, принялись покупать в свои коллекции его картины.
Думаю, Берту ждет большой успех, если он не угробит себя раньше. И, если честно, не знаю, какое будущее выберет он, как и не знаю того — останется ли в этом будущем место для меня. Потому что понятия не имею, кто я для Берты и что значу, и значу ли что-нибудь вообще. Чаще склоняюсь к мысли, что я для него некий фоном присутствующий человек-раздражитель, мешающий катиться по наклонной, но в некотором смысле удобный — как кошелек, как телохранитель, как проверенный любовник под рукой. Неприятная, но правда.
Мы с ним из разных вселенных. Я обычный, ну почти, иначе не мучился бы от своей ненормальной привязанности к Берте.
Высокий, плечистый, крепкий телосложением, светло- и длинноволосый — обстригался налысо только в армии, а так, сколько себя помню, хожу с убранными в хвост прямыми, тяжеловесными прядями. Кареглазый, без каких-либо пикантных нюансов во внешности, вроде симпатичный — не знаю, не привык любоваться собой перед зеркалом.
Без глобальных жизненных планов, с вполне скромными запросами — представитель рабочего класса, типа. Армия за плечами, среднее техническое образование по профессии «автослесарь», бурное полукриминальное прошлое, сейчас — рядовой гражданин, вкалывающий на двух работах, чтобы себя содержать и родителям помогать. Да, и еще финансировать юного гения. В активе: родительская квартира (сами они сейчас в деревне живут, на пенсии в фермеры подались) да не первой свежести «бэха», пятера. Книги читал в далеком детстве, в искусстве не разбираюсь, свободное время после работы, если не бегаю за Бертой по злачным местам, люблю проводить без претензий на оригинальность, по-простому — пиво, телек, диван. Из всех увлечений — пожалуй, рыбалка и машины. Стою двумя ногами на земле и до неба не дотронусь, даже если подпрыгну.
А Берта — мое небо. Далекое. Иногда высокое, ясное, чистое, но чаще низкое — тяжелое, сумрачное, затянутое тучами. Но и так, и эдак — могу лишь тянуть руки вверх, обманываясь иллюзией, что прикасаюсь к прозрачной синеве небесного свода.
Смешно сказать, но я еще и старше его на десять лет — мне тридцать два в этом году стукнуло, и пора бы подумать серьезно о СВОЕМ будущем, вспомнить о том, что когда-то любил девок и не заморачивался на проблемах бытия, завести семью и остепениться: наплодить выводок спиногрызов, батрачить на выходных в деревне у родителей и думать лишь о том, как поставить наследников на ноги. Но вместо этого я гоняюсь за недосягаемым призраком по имени Берта.
Мое наваждение же пока, несмотря на увещевания Верховольского, несмотря на wide open future, несмотря на настойчивые приглашения уже заинтересованных в нем известных владельцев галерей перебраться в столицу, продолжает методично, день за днем изничтожать себя алкоголем, наркотой и общением с местными маргиналами и деклассированными элементами. Продолжает ходить по краю Бездны, нарываясь, разрываясь между своим призванием и демоном безумия, пожирающим его сознание.
Когда я назвал Берту психом — я не преувеличивал.

========== Берта. Часть 2 ==========
— Отпусти меня на хрен! — Берта упирается руками и ногами в дверной проем, думая, что это помешает мне втолкнуть его в мою квартиру. — Пусти, я к себе пойду! — мы соседи, живем друг от друга на расстоянии двух этажей. Собственно, поэтому и знаю его с детства, знаю всю его историю.
— Щазз! Проспишься, отойдешь — тогда и пойдешь, — бросаю равнодушно. Берта, царапая ногтями металлическую обшивку, все еще сопротивляется, но я с силой надавливаю ладонью на его спину, и он пулей влетает в коридор, путается в ногах, теряет равновесие и бороздит носом плитку в прихожей.
— Ссу-ука! — стонет Берта, приподнимаясь на четвереньки. — Как же ты меня достал! Ненавижу тебя, ублюдок сраный!
— Поговори мне еще, — хмыкаю. — Одно слово, и будешь сидеть взаперти неделю. Думать о высоком!
Да, иной раз и такое практикую, когда требуются жесткие меры: из-за плотного графика работы я не всегда успеваю следить за передвижениями этого малахольного, да и руки порой опускаются — хочется послать его далеко и забыть, как страшный сон. И вот этими моментами, когда из всех желаний у меня остается одно — выспаться, когда я морально вымотан и душевно опустошен и не имею никаких сил волноваться за него, Берта пользуется вовсю. Зная, что лишен на некоторое время жесткой длани контроля, пускается в затяжные трипы, как с цепи сорвавшись.
Я обычно спохватываюсь дня через три-четыре, когда доводы рассудка вновь перестают работать и остается единственное «хочу» — увидеть его. Прозваниваю знакомых и нахожу мое наказание, как правило, в удручающем состоянии полного физического истощения, с разумом, блуждающим в дебрях кислотных наркотрипов.
И знаете что? Я уже профи: умею и желудок прочищать, и в чувство приводить. Среди прочих моих приобретенных благодаря Берте навыков врача-нарколога со стажем, метод насильственного ареста очень действенен: отрезанный от мира, запертый в моей бывшей детской комнате, под давлением силы вынужденный есть, пить и спать, чудовище быстро приходит в сознание. И даже проблески угрызений совести проявляются, впрочем, недолго. До следующего послабления диктаторского режима с моей стороны.
— Уеду, вот возьму и уеду! И не найдешь меня! — хрипит Берта, с трудом поднимаясь на ноги.
— Найду, не волнуйся, — усмехаюсь.
— И что ты ко мне привязался? — ну посмотрите на него, просто воплощение гнева. Взъерошенный, драный кошак.
— Да, блин, проблем в жизни не хватает, мазохист, видимо, — пожимаю плечами. И в следующее мгновение грубо пихаю его в туалет, прихватываю с собой бутыль минералки, прикупленную по дороге домой.
Заставляю встать на колени перед толчком… Берта, сообразив, что его ждет, вновь брыкается, пытаясь вырваться из моей хватки. Но я отработанным движением сдавливаю его челюсть, заставляя открыть рот, и вливаю в него воду. Он невольно глотает, полосуя меня ненавидящим взглядом. Ничего, потерпишь! Когда минералка заканчивается, наклоняю голову Берты над унитазом и, по-прежнему удерживая его челюсть железной хваткой, чтобы не кусался, всовываю ему два пальца в рот, нажимаю на язык.
Он давится, мычит, затем его толчками начинает тошнить.
— Ненавижу… — шипит, распахнув глаза. — Как же я тебя ненавижу! — вытирает рот.
— Вот и чудно, — киваю. — Рад нашим взаимным чувствам, — хватаю его за шиворот и тащу в ванную — отмывать от косметики.
Под струями ледяной воды Берта верещит, как свинья на убой, бестолково машет руками, дергается, словно прошибаемый электричеством, но мне не привыкать. Тру нещадно, с мылом его личико, снимая грим, возвращая себе хотя бы ненадолго его удивительной хрупкости красоту.
— Твою мать… линзы! — восклицает он. Оборачивается и близоруко смаргивает посеревшими до естественного, родного оттенка глазами.
— Новые купишь, — и снова засовываю его голову под струи воды. Прическа разваливается — черные пряди рваным каскадом опадают вниз, липнут к лицу. Берта отфыркивается, крутит башкой и потихоньку приходит в себя.
— Хватит, — просит вменяемым голосом. — Дальше я сам, — смиряется с неизбежным — никуда ему сейчас от меня не деться. Вот и умничка!
Отпускаю его, кидаю чистое полотенце, выхожу… Запираю на ключ входную дверь и прячу его, чтобы даже не пытался сбежать. И иду на кухню — готовить Берте крепкий сладкий чай.
Чувствую запах геля для душа и зубной пасты. Чувствую тонкие пальцы, скользящие по моей спине и самоуверенно пробирающиеся под футболку, оглаживающие пресс, спускающиеся ниже…
— Трахнешь, а? — спрашивает тихо.
Меня дважды просить не нужно. Разворачиваюсь и толкаю его к столу. Берта кривит губы в ядовитой усмешке, не сводя с меня блядского взгляда. Обнаженный, провоцирующий и порядком возбужденный. Смотрит и поглаживает себя, мол, ну же, чего медлишь?
Стаскиваю с себя футболку, наблюдая за тем, как Берта поворачивается ко мне спиной, расставляет ноги, упирается руками в столешницу, прогибается.
Вхожу резко и без предварительной подготовки — не до прелюдий. Берте это не нужно — ему сейчас важно ощутить себя живым, через боль и наслаждение. Хотя стараюсь быть аккуратным, но он сам насаживается, с ходу начиная подмахивать.
— Придурок… — бормочу, сжимая его бока. — Псих… Что ты творишь?
— Еще! — слышу требовательное в ответ и срываюсь на бешеный темп. Стол ходит ходуном, побрякивая сахарницей. У Берты разъезжаются от моего напора ноги, он цепляется за столешницу… Громко стонет, сводя звуком своего голоса меня с ума. Дергаю его на себя, кусаю за шею, плечо, оставляю синяки на белой коже.
Берта, прикрыв глаза, бормочет что-то бессвязное, находит мою шею, обнимает и, откинув голову на плечо, прижимается щекой. На секунду мы замираем в этой чувственной позе.
— Не боишься без презерватива трахать дырку, которую кто только не отымел до тебя? — шепчет на ухо. Злит меня. А то я не знаю, что все его похождения — дутые. Берта не терпит, когда к нему прикасаются другие люди — на его коже словно ожоги остаются. Эта привилегия есть лишь у меня — обладать им физически. Пожалуй, единственная.
Отталкиваю его от себя, вжимаю в поверхность стола… Мне не нравится то, что происходит, я не люблю Берту таким — я его страстно ненавижу сейчас. Как и он меня.
Берта кончает первым, на выдохе, вспотевший, влажный, обессиленный. Я — за ним. Падаю на него сверху и тяжело дышу.
— Задавишь… — хрипит, ерзая подо мной.
— Потерпишь, — перед глазами фейерверк из искр.
Но все же встаю и, не оборачиваясь, направляюсь в ванную — смыть с себя фальшь эпизода. И очень надеюсь на то, что скоро увижу… почувствую… обласкаю настоящего Берту… точнее, Ала.
Я познакомился с мальчиком по имени Альберт Шахновский двенадцать лет назад. Ему исполнилось десять, а мне двадцать, и я только-только вернулся из армии — без планов, без царя в голове, еще большим отморозком и беспредельщиком, чем был до нее.
На месяц ушел в запой, празднуя дембель. Родители молчали, потому что разговаривать и вразумлять меня на тот момент было бесполезно. Ждали, пока отбешусь, отгуляюсь, чтобы позже надавить на совесть.
Отца с матерью я люблю и уважаю, не очень прислушиваюсь, но берегу. К тому же у папы первые проблемы с сердцем начались, и они с мамой подумывали о том, чтобы дотянуть до пенсии и уехать жить в деревню. Бате-то уже под шестьдесят было — я у них поздний и единственный сын, и кроме меня о них позаботиться некому, поэтому задушевные разговоры с родителем возымели свое действие — я задумался о будущем. Поступил в техникум на автослесаря, устроился грузчиком на склад неподалеку от дома. Правда, еще по инерции лет до двадцати пяти барагозился, но дурь потихоньку все же сошла на нет.
Шахновские — мать и сын — переехали в наш город как раз, пока я Родине служил. И, понятное дело, что их появление мне погоды не сделало: ну, новые соседи по подъезду, ну, здоровался, причем с мадам Шахновской, худой, невзрачной женщиной с испуганными глазами, выглядящей постоянно малость не в себе. И, в общем, так оно и было — Дарьяна Аскольдовна считала себя ведуньей и экстрасенсом: гадала по руке, снимала порчу и сглазы и занималась тому подобной поебенью. Принимала падких до мистики клиентов у себя на дому и, похоже, неплохо зарабатывала, судя по опрятно и дорого одетому, но всегда какому-то пришибленному сыну.
Альберта я не сразу приметил — видел временами лишь тощенькую тень за спиной Шахновской, робко и тихо шелестевшую: «Добрый день!» на мое вежливо-равнодушное: «Здрасссте!».
Когда же он меня зацепил?
Это было поздней осенью. Я возвращался с учебы из техникума, подумывал: звякнуть Митяю и пропустить с ним по пивку или забить на все и завалиться перед телевизором на весь вечер. На улице стемнело, мелко и противно моросило, и я все больше и больше склонялся к второму варианту. Пересек двор и вдруг краем глаза уловил движение — качнулись качели на детской площадке.
Пригляделся, а там сидит мальчонка в легкой куртке, без шапки и видно, что промерз насквозь и промок прилично. Еще подумал: «Вот есть же такие непутевые родители! Куда смотрят-то?» Во-первых, район у нас так себе, не самый благополучный, во-вторых, почти девять вечера, и маленьким мальчикам — не дело в хреновую погоду торчать в одиночестве в темноте, в-третьих… мать моя женщина, так это ж сын блаженной Дарьяны!
— Эй! — подошел к пацану. — Ты какого кукуева на улице торчишь? Ну-ка домой давай! — назидательно произнес я, будто сам в его возрасте не шлялся черт знает где допоздна. Но я парнем всегда крепким был, и жили мы в деревне тогда, где все свои.
— Не могу, — качнул головой мальчишка… Альберт, точно! Вспомнил, как его зовут. — У мамы сеанс — я мешаю.
У меня дар речи пропал, честно. Отсыпав про себя мадам Шахновской пуд отборных ругательств, подхватил пацана за руку и потащил к себе домой.
Моя сердобольная маменька поохала, посадила Ала за стол ужинать. За расспросами выяснилось, что Дарьяна Аскольдовна часто проводит спиритические сеансы с духами, и на это время сына выставляет из дома — он ей своей аурой чо-то там портит. Сука придурошная! А общаясь с потусторонним миром, мадам периодически выпадает из жизни и забывает про сына.
Отца у Альберта не имелось — родители развелись, когда ему было пять лет. Сейчас живет в родном городе мальчика Мурманске, откуда они и переехали к нам. Мужика, конечно, понять можно — бабу с такими закидонами попробуй, вытерпи, но, блин… Пацана-то зачем ей оставил? Но как говорит моя мама: «Если мужчина женщину разлюбил, то дети от нее ему редко нужны, чаще — вообще не нужны».
В одиннадцать ночи я поднялся к Шахновским и позвонил в дверь, намереваясь сообщить, что Ал останется ночевать у нас — пацан в тепле, после сытного ужина, мгновенно заснул на диване в моей комнате. Дарьяна Аскольдовна не открыла.
Я был в ахуе!
Позже у Альберта я узнал, что такое случалось частенько, и ночевал он порой, где придется: то у приятеля-одноклассника, то на чердаке дома, а, случалось, и на улице. В родном городе было проще — там у него бабки с дедками жили, да и родной отец на худой случай имелся. А здесь — только мамаша-кукушка!
Моя мама, недолго думая, взялась опекать Альберта, и с того вечера он практически жил у нас. Я был только «за», потому что жаль мне было мальчишку до невозможности. От Шахновской понимания добиться не получилось — материнские инстинкты у чертовой ведьмы, похоже, напрочь отсутствовали, кажется, она даже вздохнула с облегчением, когда узнала, что нашлись те, кому можно сплавить на попечение сына.
И как-то незаметно прикипел я душой к Алу… Он был маленьким, хрупким, как хрусталь, с просвечивающими синими венками на руках, чуть удивленным выражением лица и большими, грустными глазами. Тихий, незаметный, редко улыбающийся, постоянно занятый своими мыслями, часто и много рисующий. Его трудно было разговорить, одноклассников и их компании чурался, в школу ходил нехотя, хотя его там вроде не обижали, с видимым удовольствием посещал только художку.
Но я на его художества тогда не обращал внимания — рисует и славно. Мысленно я решил, что Ал — мой младший брат, пускай и приблудный, поэтому частенько брал его с собой гулять, водил по кинотеатрам, кафе и паркам развлечений. И, наверное, благодаря ему окончательно с мозгами подружился, повзрослев и приняв на себя ответственность за другого человека.
Ал прижился у нас, как родной, и вскоре для меня стали привычными вечера, во время которых я сидел на диване, внимая какому-нибудь ненавязчивому по сюжету киношедевру, а пацан, пристроившись у меня под боком, рисовал, изредка поглядывая на экран.
Самое паршивое, что Альберт, как и, наверное, любой недолюбленный ребенок, обожал свою мать и сиял от счастья, если редкие часы проводил с ней.
Алу исполнилось шестнадцать, когда его полоумная мать после очередного спиритического сеанса вбила себе в голову, что за ней по пятам ходит смерть. Мол, ее духи предупредили. Пришла тогда к нам и долго пудрила мозги моей матушке, умоляя ее позаботиться о сыне, когда ее не станет.
Помню, батя, на дух не переносивший эту свиристелку, впервые в тот раз сорвался — покрыл ее матом и выставил за дверь. Дура эта напугала Альберта до икоты и даже не заметила, что сын все время сидел рядом и вжимался от ужаса в сиденье кухонного диванчика.
— Это правда… Все, что она говорит, правда… — Ал впал в истерику после ее ухода. — Вы не знаете… Она действительно видит духов!
Еле-еле уложили его спать, кое-как успокоив.
А через три дня его мать убили.
Дарьяна Шахновская стала последней, седьмой жертвой серийного маньяка-убийцы и насильника, около года будоражащего и пугающего город страшными изуверствами. После этой смерти его поймали и дали пожизненное. Не буду вдаваться в подробности — дело было громкое и скандальное: у нас тут несколько месяцев федеральная пресса паслась. Как же — такой прецедент! Замечательный информационный повод.
Мне казалось, что мы тогда попали в какой-то неправдоподобный триллер. Где-то в другом мире такое может быть, но здесь, у нас, в нашем городе…
Но самое страшное, как оказалось, было впереди.
После смерти матери, едва переживший ее опознание, суды, внимание прессы, Альберт потихоньку начал съезжать с катушек. Видимо, в нем и так это было — склонность к безумию: от матери по наследству, не иначе, передалось. И ее смерть послужила катализатором для пробуждения собственных демонов в душе Алика. Начался его путь к краю Бездны… Отвернувшись от яркого мира, он теперь смотрел только в сторону пропасти и видел все в черно-серых тонах.
Мои родители оформили официальную опеку над парнишкой — до совершеннолетия ему оставалось еще два года. Вроде, родственники есть, правда, далеко, но никто из них не мог стать опекуном — старики, а родной отец — как в воду канул. Позже, значительно позже выяснилось, что он иммигрировал в Канаду, и на сына ему, конечно, окончательно стало плевать.
И вовремя оформили, так как Альберт мог еще и без квартиры остаться — моментально «черные» риелторы нарисовались. Но отбили и его, и хату. Спровадили гиен, падаль пожирающих. Пока суетились, пытаясь уберечь парня от еще горшей судьбы, бегали по инстанциям, собирали документы, связывались с соцслужбами, упустили момент, когда Альберт, и так будучи нелюдимым и неразговорчивым, ушел в себя. Замкнулся.
Он жил исключительно творчеством, своими картинами, которые становились все более пугающими и мрачными. Его сознание трансформировалось, принимая лишь отвратительную сторону бытия. Альберт начал часто прогуливать школу, надолго сбегал из дома, временами истерил… мучился видениями. Ему являлась мать, темной тенью по ночам нависая над его кроватью. Эти галлюцинации душили его, вызывая приступы панической атаки. Матушка моя, никогда не отличавшаяся суеверием, его даже в церковь водила — бесполезно.
Поэтому все чаще Ал приходил спать в мою комнату, пристраиваясь под бок. Ничего дурного я в этом не видел, и, если честно, ни за что бы не подумал, что моя попытка хотя бы так уберечь его от мучительных сновидений обернется… Ладно, потом. Во всяком случае, рядом со мной его переставало трясти и лихорадить — он успокаивался и засыпал.
По психологам не потащили — отец их не одобрял, считая всех шарлатанами. Ходили к невропатологу — тот выписал курс лекарств, которые слабо, но помогали. Попытались сами достучаться до Ала. И в какой-то момент нам показалось, что получилось… Он пообещал взять себя в руки и закончить школу, даже искренне поблагодарил нас за заботу. И вообще — за все.
Алу исполнилось семнадцать, когда у отца случился первый сердечный приступ, и родители твердо решили вернуться жить в деревню, подальше от городской суеты. Я к тому времени пахал, как ломовая лошадь на двух работах, и на Альберта времени мало оставалось.
Да, собственно, он уже не был маленьким мальчиком, которого по зоопаркам водить нужно и вечерами встречать из художки. Жил Ал у меня — его квартиру мы сдавали, чтобы у парня были хоть какие-то свои деньги. Так-то он ни в чем не нуждался — мы его фактически давно содержали, единственное — теперь я его еще одевал, обувал, оплачивал художку и давал деньги на карманные расходы. И тревожных звоночков больше не замечал. Видимо, он умело научился их скрывать.
Я не знаю, как люди сходят с ума, не в переносном смысле, в прямом. Постепенно или резко, сразу. И можно ли назвать то, что произошло с Алом, сумасшествием. Может, просто он выработал свой механизм защиты — кривой, косой и непродуктивный с точки зрения действенности, но однажды я пришел домой с работы и… обалдел, растерявшись и растеряв все слова.
Альберт вышел из комнаты… Бертой, человеком с новой личностью трекнутого мудака. С жирно намалеванными глазами и черными губами, с выкрашенными в синий цвет волосами, в короткой маечке-сетке до пупа и красных кожаных обтягивающих штанах. Чудное видение — мне аж поплохело!
Долго я с ним воевал: бил, прямо в одежде затаскивал под душ и отмывал его рожу, пытался по-хорошему поговорить, пытался давить и угрожать, что выкину его из дома и пусть живет, как получится — безрезультатно. То ли знал, что я никогда так не поступлю, потому что уже чувствовал свою власть надо мной, то ли ему реально стало наплевать. Слава богу, родители не видели сего преображения. А когда бывали в городе наездами — Берте хватало совести не пугать их внешним видом.
Я же не терял надежды его образумить и решил действовать жестко — действительно выгнал его из дома. Мол, спроваживай квартирантов, хата есть — живи, как хочешь, если такой умный.
Ошибка. Серьезная ошибка. Но я правда не думал, что тормоза у некогда застенчивого и робкого мальчика отказали. Берта ушел в свой первый загул, а я сутки бегал по всему городу, пытаясь его найти. Вытащил из какого-то блядского притона, убитого в хлам, с размалеванной рожей.
Он истерично хохотал, когда я безуспешно пытался привести его в чувство, а потом заявил, что я ему не нужен, без меня проживет.
— Интересно, как? Ты ж ни черта делать не умеешь! — кипятился я.
— Для того, чтобы качественно отсосать, много мозгов не надо, а навыки с опытом придут, — выдал он, непривычно кривя губы в ядовитой усмешке. Ох, сколько раз я потом увижу еще эту выводящую меня из себя ухмылочку!
Как я его тогда не убил — не знаю. Потому что к тому времени мы уже перешли с ним все границы, и моя любовь к нему перестала быть дружески-братской. Это была полноценная духовная и физическая зависимость. Остановился в тот момент, когда Берта, размазывая кровавые сопли по лицу, разбитыми губами прошипел:
— Ничего ты этим не добьешься.
Я сдался.
Ко мне Берта жить не вернулся, но при этом беззастенчиво продолжал пользоваться моими деньгами. Когда продал первые свои несколько картин, весь гонорар за них принес и швырнул мне в лицо, объявив, что умеет возвращать долги. В ответ я его выставил за порог квартиры, мечтая больше никогда не видеть эту тварь. Стереть его из своей памяти!
Но я слишком увяз в нем, слишком остро и сильно любил, так как знал: где-то в нем живет Ал, который иногда возвращается ко мне, одаривая совсем иной, чувственно-нежной близостью, поэтому на следующий день снова отправился вытаскивать его из очередной передряги. Деньги Берты я спрятал в заначку — все равно ему же и отдам.
Так начался мой затяжной ночной кошмар, который длится безостановочно почти пять лет. И я, жалкий в своей привязанности, все еще… верю. В Ала.
«Я» Альберта спряталось где-то далеко в глубинах подсознания, заместившись придуманным гротескным персонажем, который выбрал путь саморазрушения. Он не сумел справиться с прошлым, с пережитым, не смог научиться контролировать свой дар, который все сильнее и ярче проявлялся в его картинах, не смог укротить его первобытную хаосную мощь, обращая в созидательный процесс.
Еще раз повторюсь, его работы — это не то, что пробуждает светлое, чистое, одухотворяя и вызывая восхищение. Это эссенция боли, страха, ненависти, соль ночных кошмаров, искаженное извращенным разумом восприятие мира людей. Его портреты открывают в каждом Дориана Грея, со своими мелкими ущербными тайнами. Его пейзажи — это черно-серое изображение чудовищного мира, несущего угрозу. Его творчество — предостережение. И тем не менее, оно западает в душу, вызывая шквал разноплановых эмоций, пережив которые, чувствуешь очищение. Загадочный эффект, но в этом суть гения Берты.
Верховольский, его учитель, как-то мне сказал, что искусство не имеет определения «хорошо» или «плохо», «правильно» или «неправильно». Если объект, будь то книга, картина или музыкальное произведение, задел за живое, всколыхнул душу, перевернул сознание и заставил иначе взглянуть на мир, прислушаться к себе и открыть что-то новое, неизведанное — значит, Творец, создавший его, обладает Даром. Разрушительным или созидательным — неважно.
Берта определенно жил на темной стороне, но через тьму умудрялся показывать свет. Разрушая себя, он своими работами пробуждал желание жить, сопротивляться безумию, ужасу, искать лучшее. В этом вся полярность его двойственной натуры.
И я надеюсь, что когда-нибудь он найдет в себе силы отвернуться от Бездны и увидеть мир за спиной… который может быть прекрасным и солнечным лично для него.

========== Берта. Часть 3 ==========
— Я буду спать с тобой, — Берта отрывается от кружки с чаем и смотрит на меня в упор.
— Спи, — бросаю равнодушно, мельком мазнув по нему взглядом. Но про себя ликую — Ал возвращается! Берта со свойственным ему упрямством заперся бы в моей бывшей детской, подчеркивая, что я для него никто и ничего не значу. Сейчас же… минуты просветления, когда его демоны отступают, и в такие мгновения, мне кажется, я смогу, смогу докричаться до Ала. Сейчас он открыт и беспомощен. Сейчас ему очень нужен я, как некая константа его жизни, напоминающая о том, что все еще есть другой путь.
Возвращаюсь к созерцанию привычного дворового пейзажа за окном. Ничего особенного: недавно отремонтированная детская площадка, заставленная машинами парковка, под нужды которой пустили в расход футбольное поле, ряд гаражей с пошарпанными, подзаржавевшими воротами, такая же серая многоэтажка напротив, одинокие тополя, мусорные баки, почему-то установленные так, что их видно с любой точки двора, просвет неба, уже залитого солнцем. Начинается новый день, а я еще толком не спал — тело дает о себе знать, наливаясь свинцовой тяжестью усталости. Беспрерывно зеваю, с трудом докуривая сигарету.
— Как ты? — спрашиваю у Берты.
— Три часа назад было значительно веселее, — морщится он, обхватывая себя за плечи руками. Знобит, видимо. Ну да, отходняк — штука занимательная: организм, сука, мстительный — все прегрешения разом вспомнит.
— Пошли, — встаю из-за стола и протягиваю ему руку. Берта хмурится, но поднимается со стула, медлит и… льнет ко мне всем телом, прячет лицо у моей шеи. Чувствую его прерывистое дыхание, прикосновение сухих губ к коже. Обнимаю, скрывая вздох облегчения. Истерик и показательных выступлений точно больше не будет.
— Зачем я тебе нужен? — серьезный вопрос с оттенком безнадежности.
— Люблю я тебя, — пожимаю плечами.
— За что? — Берта останавливает меня и пытливо заглядывает в глаза.
За что? Если бы я знал…
Почему именно он, а не Иришка из дома напротив? Почему природа создала меня обычным приземленно-среднестатистическим парнем, с огрубевшей шкурой мамонта, лишенного амбиций и запросов выше нормы: «Все, как у всех», но при этом подсунула чью-то чужую душу, которой мало любить равную себе… или равного? Хрен уже поймешь, честно. Сам в себе запутался.
Почему судьба, перекидывая с руки на руку веером карты, выцепила мою, подпорченную, с меткой шулера и решила воспользоваться ею, разыграв в сложной, построенной на блефе, тонкой психологической игре? Выставила мой фальшивый туз против настоящего короля? И можно ли отыграть козырь при таком раскладе? Можно ли выйти с кушем, то бишь душой Берты-Ала, выставленной на кон, из-за стола? Не уверен. Но надеюсь, что судьба — та еще аферистка.
За что? Если бы я знал…
За необыкновенную красоту, с налетом порочности и одновременно невинности, знакомую каждой чертой, изученную до нюанса, которую не спрятать от меня за слоем уродливого грима? Или за те минуты, часы, дни, что я провел с Альбертом бок о бок, и теперь могу угадать с одного жеста его желания, с одного взгляда — его настроение, с одного слова — различить ложь, которой он прикрывает свою ранимость и уязвимость перед миром… Сразу почувствовать возвращение Ала и уход в тень Берты? За его двойственность, в которой скрыты и взрывной темперамент гения, и покорность робкого мальчика, озирающегося в поисках надежного убежища?
За что? Если бы я знал…
Любовь ослепляет… Когда вокруг никого и ничего не замечаешь. В любви тонешь, как в глубоком колодце. Пытаешься всплыть, но уходишь на дно и смиряешься. Любовь — ледяной клинок, насквозь пронзающий сердце. И остается лишь наблюдать за тем, как струйка крови ручейком сочится на грудь. Любовь — удавка, затянутая в морской узел на шее. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. Любовь — самоубийство, потому что теряешь себя. Любовь лишена логики и здравого смысла. Любовь пленных не берет, не разбирает статуса и положения, не ищет компромиссов.
Любовь ослепляет…
За что? Если бы я знал, Альберт, если бы я знал!
За твой дар? Который высасывает из тебя все жизненные силы, но при этом способен всколыхнуть и пробудить к жизни окружающих? За одиночество, дарованное тебе как расплата за мощный талант?
Но ты не одинок, Альберт. Жаль, что ты так и не понял этого и все еще цепляешься за дорогу, ведущую в никуда. Тебе кажется, что лучше прыгнуть в пропасть, чем принять поддержку. Потому что с тобой трудно и будет трудно — не сомневаюсь. И ты боишься, в глубине души ты боишься спалить дотла не только себя, но и меня. Не думай, что я этого не вижу и не понимаю. Но даже если так, я все равно останусь рядом.
Почему? Ты забыл, верно, что я впустил тебя в свое сердце, когда ты был просто Аликом, нелюбимым и никому не нужным ребенком, но ты был нужен мне. Как смысл, как оправдание моей жизни. Как жаль, что ты забыл.
За что? За все, Альберт, я люблю тебя за все разом, и любил бы даже без твоего дара.
Но вслух сказать — не умею: выражаемые чувствами, эмоциями мысли глупо звучат в форменном обличии слов, и я просто беру его за подбородок и осторожно целую, лаская губами, поглаживая большим пальцем его прохладную щеку, гладкую, словно тончайший японский фарфор. Какой же он хрупкий… И как же тяжко, наверное, такому немощному телу удерживать взаперти мощь гения.
Берта подается вперед и отвечает — жадно, напористо, и вот уже его руки лихорадочно скользят по моему телу, с уст срывается тихий стон-просьба:
— Не бросай, пожалуйста, не бросай меня.
Подхватываю его под ягодицы и несу в спальню, укладываю на кровать и, чуть отстранившись, нависаю сверху — здороваюсь с Алом. Сейчас он здесь, со мной, мой испуганный мальчик, мой несчастный человечек, мой бедный, одинокий принц из сказки. Я твой Лис, Альберт, помнишь?
— Да куда я от тебя денусь? — бормочу, снова накрывая его губы своими.
А в его глазах снова оно — это недоумение, непонимание, которое я тоже вижу не в первый раз.
Именно его неверие в то, что он кому-то может быть дорог просто так, без всяких причин и следствий, подтолкнуло меня к необдуманному поступку — перешагнуть черту и превратить мою платоническую, ровно-глубокую привязанность к нему, как к близкому и родному существу, выработанную годами и привычкой заботиться о нем, в кипучую мучительную страсть, исполненную безысходности.
Это произошло после восемнадцатилетия Альберта, в апреле. Мы уже почти год жили вдвоем — родители наслаждались спокойствием деревенской жизни и всерьез подумывали о том, чтобы заделаться в фермеры. Мы с Алом навещали их каждые выходные, подолгу гуляя в окрестностях.
Если бы я только знал, что это затишье перед бурей, что Альберт по-прежнему болен, и призрак матери все также пугает его по ночам, что панические атаки никуда не делись — просто он научился их тщательно скрывать от нас, маскируя деланным спокойствием… Но иной раз самые близкие люди бывают удручающе слепы, одурманенные обманчивой надеждой, что все уже хорошо — страшное позади.
В воскресенье вечером мы вернулись домой. Я довольно рано лег спать — в шесть утра вставать на работу. Долго маялся, ворочаясь в постели — сон не шел. Прислушивался к шорохам в комнате за стенкой — Ал рисовал.
Мысли в голове путались, перескакивая с одного на другое. Думал преимущественно об Альберте. О том, что в прошлом году, летом, я, отвлекшись на родителей, не позаботился о том, чтобы после окончания школы Ал продолжил обучение, и в этом году его обязательно надо заставить поступить. Хоть куда-нибудь. Рисование — дело хорошее, но это не профессия. Какая-то база все равно нужна. От армии мы его с отцом отмазали — ну куда ему? Выправили справку, подключив старые батины связи. Я-то, к примеру, даже не думал увиливать, впрочем, мне, оболтусу, отец не дал бы откосить. Ал — другое дело. В общем, год побездельничал, пришел в себя, и хватит.
Затем задумался о том, что Альберт — в общем-то, очень красивый юноша, но почему-то я ни разу не видел его с девушкой. Да, он замкнутый, неразговорчивый, но в его возрасте логично кем-то увлечься, хотя бы тайно, воздыхая в стороне… Это все равно было бы заметно — такое не скроешь, но для Альберта словно не существовало самой возможности — влюбиться. Странно, право, очень странно. Надо будет поговорить с ним об этом. Может, ему нужен совет старшего?
В разгар моих смазанных размышлений раздался стук в дверь.
— Не спишь? — Ал заглянул в родительскую спальню, в которой я обосновался после их переезда, застряв в дверном проеме черным, четко очерченным силуэтом в отблесках лунного рассеянного света.
— Не-а.
— Можно к тебе? — он переступил с ноги на ногу, глядя прямо перед собой.
— С тобой все в порядке? — тут же всполошился я, присев и щелкнув кнопкой ночника. Комната приобрела проявившуюся из темноты предметность: встроенный шкаф-купе, трюмо с зеркалом, кровать, кресло. Стандартный спальный набор семейной пары.
— Да, да, — поспешно кивнул Альберт. — Просто… не хочу спать один.
— Залезай, — я откинул одеяло — места много, не помешает. Лучше пусть спокойно спит рядом со мной, чем мучается в одиночестве, сражаясь со своими демонами. Я уже говорил, что тогда никакого двусмысленного контекста для меня в его ночных визитах не имелось — Ал прятался в моем пространстве от тревожных сновидений.
Он босыми ступнями прошлепал к кровати, стянул футболку и нырнул под одеяло. Повозился, устраиваясь. Я выключил ночник и закрыл глаза.
— Костя… — тихо позвал Ал, когда я почти провалился в долгожданный сон.
— Мм-м-м? — промычал я.
— Поцелуй меня… — едва различимо в тишине, нарушаемой лишь строгим тиканьем часов, попросил Альберт.
— Не думаю, что ты выбрал подходящую кандидатуру для поцелуев, — усмехнулся я, переворачиваясь на другой бок, к нему лицом. Помню, что меня его просьба смутила и несколько выбила из колеи — я не знал, как правильно отреагировать, поэтому решил отшутиться. Еще подивился тому, что буквально полчаса назад мои мысли протекали где-то около, и я задавался вопросами, почему Ал не проявляет признаков юношеского интереса к интимно-плотской стороне жизни.
— Почему? — он пристально смотрел на меня, требуя правдивого ответа.
— Послушай… Хм… По-моему, это очевидно, — хмыкнул я и зачем-то погладил его по щеке костяшками пальцев, убрал за ухо каштановую прядь вьющихся волос, еще естественного, родного оттенка, который я сейчас и не вспомню, как выглядел. — Тебе потренироваться не на ком? — добавил со смешком, скрывая легкое волнение, трепетной дрожью щекотнувшее сердце. Потому что от моей нехитрой ласки Ал прикрыл глаза и твердо произнес:
— Поцелуй меня. Должен же я хоть раз узнать, каково это… целовать другого человека.
— Ал…
Он вдруг перегнулся через меня, снова включил ночник и сунул мне под нос запястье правой руки, на котором виднелись красные расчесанные пятнышки.
— Что это? — не понял я.
— Сегодня в автобусе, когда мы возвращались домой, до меня случайно дотронулась девушка — просила передать деньги за проезд. Это осталось после ее прикосновения. И так… постоянно. Мне больно, до жути больно и неприятно, когда меня трогают. В этом месте все сразу начинает гореть и чесаться.
— Ты шутишь? — я привстал, разглядывая пораженные места — напоминало аллергию. — Давно у тебя эта… проблема?
— Нет. Это не психологическая травма, как ты сейчас можешь подумать. И… и смерть матери тут ни при чем. Я всегда был таким, — Ал отдернул руку, но продолжал на меня выжидающе смотреть.
— Но… — я поднял на него глаза, недоумевая. Потому что никогда не замечал, чтобы он как-то негативно реагировал на тактильный контакт со мной, скорее, наоборот — при любой возможности брал меня за руку, когда был маленьким, или жался ко мне всем телом, если мы сидели на диване. А сколько раз он спал, устраиваясь на моем плече, когда его мучили кошмары!
— С тобой все иначе. Я не знаю, почему. Так что, это не прихоть. Ты единственный, — уже шепотом закончил Ал. — Пожалуйста… Поцелуй меня.
Больше я ни о чем не спрашивал. И не думал.
Я вообще ни о чем не думал, едва почувствовал вкус его губ на своих. На уровне инстинктов распознал, что Алом движет вполне понятное мне желание — познать настоящую близость, распробовать томление слитых воедино тел, ощутить человеческое тепло неравнодушного к тебе человека. И поэтому не мог ему отказать, не мог отвернуться от него в этот момент.
О том, что это неправильно, недопустимо, что все происходящее противоречит моей натуре… Нет, у меня не проскочило ни малейшего сомнения. Ал был рядом, Ал нуждался во мне, и я со всей нежностью и вниманием, на которые был способен в постели, ответил на его просьбу.
Я ласкал его губами, подушечками внезапно ставших сверхчувствительными пальцев, поражаясь его пылкой отзывчивости, и сам не заметил, как завелся. Я обладал им — он отдавался, и время словно остановилось в стройной гармонии творимого акта любви. Подобного я не испытывал ни с кем до него: словно каждый изгиб его тела, каждый жест и взгляд — все это было изначально создано для меня и под меня.
И на пределе удовольствия, вслушиваясь в его хриплые стоны, любуясь прикрытыми глазами, сминая в поцелуе мягкие губы со всей четкостью осознал…
Я пропал. Можно сколь угодно долго перечислять все очевидные «против», мое тело и моя душа к ним не прислушаются. Я отравлен им, и противоядия — нет.
— Люблю тебя, — подписал я сам себе приговор в ту ночь. В ответ — молчание и неверие, мукой страдания отразившееся на его лице.
Я понятия не имел, что будет утром и как Альберт воспримет случившееся. Для меня наша близость обернулась твердой уверенностью в том, что в двадцать восемь лет я впервые по-настоящему влюбился. И рамки моей ответственности расширились — теперь я отвечаю за любимого человека. Во всех смыслах.
Н-да…
Я не стал его будить утром, приготовил ему на скорую руку завтрак, поцеловал перед уходом на работу, услышав сонное недовольное бормотание в ответ, улыбнулся, а когда вернулся… вместо Ала обнаружил Берту!
Альберт уже все решил на тот момент для себя — я так думаю, но перед тем, как преобразиться в Берту, он, еще оставаясь собой, подарил надежду и себе, и мне, что… все у нас может быть иначе. Не потому, что ему больше не с кем трахаться (да, с Бертой это тупо трах), а потому что я единственный для него.
Берта меня ненавидит и использует, Ал… любит.
У меня нет никаких подтверждений, кроме своей внутренней стойкой уверенности, что это именно так. Больше мне не во что верить и не за что зацепиться.
Альберт спит, пристроив голову на моем плече, опутав руками и ногами, словно маленькая цепкая обезьянка — размеренно дышит, ни тени беспокойства на лице. Дотрагиваюсь губами до его лба — он слегка хмурится, и секунду спустя — мимолетная улыбка. Мои короткие мгновения счастья.
Осторожно, чтобы не потревожить его сон, высвобождаюсь из объятий Ала и выхожу на балкон. Подпираю подбородок рукой, опираясь на перила, вдыхаю теплый летний воздух, напоенный ароматами цветения.
И почему-то вспоминаю песню Майкла Хатченса «Slide Away» из его посмертного сольного альбома, написанную незадолго до самоубийства. Когда-то в отрочестве я был страстным поклонником INXS. Эта вещь, как крик о помощи, жизнеутверждающая в основе, но суицидальная по сути, помню, сильно поразила мое воображение. Ее дописывал уже Боно, его лучший друг на протяжении многих лет, и именно ему принадлежат слова, которые я хотел бы адресовать Берте:
I would catch you
(Just couldn't let you go)
I'd catch you as you fall
(Just couldn't let it go)
I would catch you
(Just couldn't let you go)
I'd catch you if I heard your call…
Я поймаю тебя, как только услышу твой зов. Так позови меня, Альберт, позови! Обещаю, я не дам тебе уйти, упасть, уничтожить себя.
Слышу шорох шагов и оборачиваюсь, зажмурив правый глаз. Прислоняюсь спиной к балконным перилам, наслаждаясь увиденной картинкой: Ал, закутанный в одеяло, заспанный, с взъерошенными волосами, стоит посреди спальни и, склонив голову набок, улыбается мне.
— Я есть хочу.
— И? — усмехаюсь.
— И, — пожимает плечами засранец, намекая на то, что кое-кому пора топать на кухню, а не прохлаждаться на балконе.
— А самому слабо? — подначиваю его.
— Нет, — тихо смеется. — Но ты сам знаешь, что это вообще не вариант: безбожно испорченные продукты и бесполезная трата времени.
— Резонно, — соглашаюсь с весомым аргументом. Выкидываю бычок и направляюсь на кухню, по пути взлохматив волосы Ала и поцеловав его в висок.
— С меня минет, — бросает мне вдогонку.
— Не думаю, — качаю головой. — Ты отвратительно сосешь.
— Черт… — Ал хохочет. — Мудак!
— От мудака слышу, — парирую.
Пока мы завтракаем, Альберт выспрашивает меня о работе, живо интересуется моими делами, внимательно слушает, не сводя с меня глаз. Почти идиллия — портит все осознание того, что это лишь мимолетное просветление, и я не знаю, как долго Ал пробудет со мной: еще час, сутки, может, если повезет, пару дней. Но ради них я готов, как распоследняя бесхребетная тварь, терпеть выходки Берты.
— Я хочу написать твой портрет, — неожиданно заявляет Альберт. — У меня нет ни одного твоего портрета… — задумчиво накручивает на палец иссиня-черную прядь секущихся от постоянного перекрашивания во все цвета радуги волос.
— Напиши, — и мне самому становится до дрожи интересно, каким видит меня Ал.
Я сижу в кресле, в расслабленной позе, не двигаясь, и просто наблюдаю за быстрыми, нервными, порывистыми движениями Ала. Обнаженный по пояс, в старых спортивных штанах, подкатанных до колена, уже заляпанный краской, он сейчас весь — сама сосредоточенность. Его как человека нет, есть Творец, Мастер, Художник, оживляющий на листе бумаге Образ, транслирующий в реальный мир свое виденье, выплескивающий свое отношение к объекту искусства, то есть… ко мне. Бросает в мою сторону быстрые, фиксирующие детали взгляды и мгновенно возвращается к портрету.
Ал мешает краски на ощупь, почти не глядя на палитру, не отвлекаясь, потому что досконально изучил их расположение. Его ведет за собой Вдохновение. Кисти рук Альберта взлетают, замирают возле полотна… и вдруг его пальцы прикасаются к поверхности холста, оставляя рваные линии, но точные мазки, которые из хаоса цветов и оттенков складываются в проступающее на бумаге лицо.
Я почти перестаю дышать… Он не использует свою привычную черно-серую гамму — все на светлых «живых» полутонах, но портрет получается контрастным, не смазанным, тщательно передающим нюансы моей внешности. Поразительно, просто поразительно. Моему разуму это недоступно — как на таком уровне можно чувствовать цвет. И от картины… словно исходит сияние. Это я? Его глазами?
— Это ты, — бормочет он, не закончив портрет. Отходит на несколько шагов назад и замирает, по его лицу пробегает тень. Опускает голову. — Слишком очевидно, да?
— Что, Ал? — встаю с кресла. — Я не понимаю тебя.
— Единственный, — вздох. Поднимает на меня уже больные глаза. И в следующее мгновение страстно целует, размазывая по моим щекам краску, толкает к дивану, падает сверху. Его лихорадит — пальцы судорожно цепляются за ворот моей футболки, оттягивают… Кусает, оставляя красные отметины.
— Будь со мной. Сейчас, — умоляет, встряхивая головой.
— Ал…
— Меня зовут Берта, — зло, сердито.
— Твою мать, — вздыхаю.
Я проснулся посреди ночи от ощущения всеобъемлющей, засасывающей в свои недра пустоты. Место подле меня пустовало, давно остыв.
Берта ушел. Для проформы я проверил его квартиру — пусто, более того: вывернутые полки шкафа в его комнате свидетельствовали о том, что он собрал на скорую руку вещи и сбежал.
Дома, на комоде в коридоре я заметил оставленную мне записку. Почерк неровный, скачущий. И всего три слова.
«Не ищи. Прощай.
Берта».
Не помню, как долго я сидел на кухне и курил. Мне о многом надо было подумать. О многом… И принять решение. Самое важное в своей жизни.
Как там у Боно? «С тобой или без тебя… И мне уже не выйти победителем, потому что нечего проигрывать… Я не могу жить тобой или без тебя…»
Оставить, все как есть, или… продолжить погоню за призраком.
Я выбрал второе.

========== Берта. Эпилог ==========
Модный ресторан «Sketch» практически в центре Лондона, в концепции которого создатели объединили современное искусство, музыку, видео и дизайн с высокой кухней. Богемное и популярное местечко с ценником, по-снобистски отсекающим стороннюю публику, для избранных ценителей.
В его пестром, местами китчевом и помпезном, но в то же время стильном и продуманном по дизайну антураже, за самым отдаленным столиком сидит коротко стриженный, седой мужчина прилично за пятьдесят, в строгом дорогом костюме. Худощавый, невысокий, с лицом, прорезанным глубокими морщинами, но с по-мальчишески ясными серыми глазами, в которых читается мудрость прожившего сложную жизнь человека. Напротив него расположился симпатичный парнишка в несколько неформальной в своем сочетании одежде, с претензией на принадлежность к творческой профессии. Он заметно возбужден: много говорит и жестикулирует, постоянно заглядывая в лицо едва заметно улыбающемуся ему в ответ визави.
— Мистер Шахновский, я сейчас не должен так говорить и вообще веду себя, как катастрофический дилетант в своем деле, но для меня и нашего журнала это действительно огромная честь, что вы после стольких лет молчания согласились дать интервью, — на одном дыхании выпаливает молодой человек.
— Мне нравится «Frieze», — пожимает плечами мужчина. — Это солидное и уважаемое издание в мире искусства. Так что, ничего удивительного, мистер?..
— Кристиан… Вы можете звать меня просто Кристиан, — поспешно подсказывает журналист.
— Хорошо, Кристиан, тогда давайте я тоже буду просто Альбертом, — улыбается седовласый.
— Знаете, я подготовил ряд вопросов… Но сейчас, глядя на вас, я понимаю, что они все жутко претенциозные, — тараторит молодой человек, убирая диктофон. — Вы не против, если мы с вами просто побеседуем?
— Можем и побеседовать, можем и подискутировать. Я настроен на открытое общение, — кивает мистер Шахновский.
— Почему? Почему вдруг после долгих пятнадцати лет намеренной изоляции вы согласились дать интервью? — Кристиан подается вперед.
— Наверное, потому, что мне хочется поставить некую точку в моих сложных и запутанных отношениях с Музой, подвести итог — и для себя, и для ценителей моего творчества, — задумчиво говорит мужчина.
— Значит ли это, что… вы как художник… больше не существуете?
— Нет. Это означает, что вновь подошел к концу очередной этап моей жизни. Что будет дальше — я не знаю, но сейчас… Сейчас мне важно отдать дань прошлому и сказать «спасибо» одному очень важному… нет, не так… единственно важному и близкому человеку в моей жизни.
— Вы говорите о… — Кристиан намеревается произнести имя, но Альберт вздергивает руку вверх, призывая его промолчать.
— Ни к чему озвучивать имя. Оно не принадлежит истории и общественности. Понимаете, да? — журналист кивает. — Вы можете задать резонный вопрос, зачем я тогда вообще о нем заговорил, — продолжает Шахновский, — но мне просто необходимо именно сейчас обозначить, что без этого человека, без его помощи и поддержки я не состоялся бы как художник. И думаю, в картинных галереях по всему миру не были бы сейчас представлены мои работы. Те, в которых я уже смог раскрыться по-настоящему. Это работы, которые отражают долгий поиск собственного «я»… методом проб и ошибок, путем взлетов и падений… Но его… этого поиска могло и не быть. Потому что… — художник усмехается, — боюсь, уже давно на этом свете не было бы меня.
— Вы говорите о том периоде, когда… — Кристиан запинается, но мужчина глазами разрешает ему смело продолжить начатую мысль. — Двадцать семь лет, так? Переломный момент?
— Да. Я к тому возрасту практически уничтожил себя, разрушил до фундамента свою психику. И передозировка, кома и, как следствие, возможный летальный исход — были тогда заслуженным исходом моей жизни. Внезапно свалившаяся на мою голову слава, миллионные гонорары, бесконечное лицемерное внимание прессы, нашедшей новую жертву на заклание… Всего этого было слишком много. Меня было слишком много, — Шахновский, качнув головой, замолкает, погрузившись в воспоминания.
— Но вы ведь сами провоцировали, — замечает осторожно журналист. — Скажем так, ваши эксцентричные выходки, эпатажный вид, откровенные интервью, шлейф бесконечных скандалов… Это естественно, что на вашем имени зарабатывали многие и многие издания. Одна заметка про Шахновского, яркого в своем гении художника, которого тогда провозгласили мрачным глашатаем грядущего Апокалипсиса, и продажи журналов и газет росли, как на дрожжах, — улыбается Кристиан.
— Н-да, — усмехается художник. — Все верно. Только я не был глашатаем или мессией, я был клоуном, — жестко заканчивает он под удивленно вскинутые брови молодого человека. — Я был слеп и глух, однобоко взирая на мир. И своем упрямстве зашел чересчур далеко. Если бы… если бы не он… — Шахновский поджимает губы и несколько мгновений смотрит в окно. — Я пережил клиническую смерть. И знаете, что было первым, когда я открыл глаза, вернувшись с того света?
— Да? — журналист вновь подается вперед. Сейчас он слышит то, что не проскакивало ни в одном интервью, не печаталось ни в одном журнале.
— Мощный удар в челюсть, — хохотнул мужчина, откидываясь на спинку обитого бархатом кресла. — Вы сейчас будете смеяться, но именно в тот момент, вытирая с разбитых губ кровь, я вдруг всей своей сущностью, нутром осознал, что действительно кому-то нужен. Что я не один. Я знал это, но упорно игнорировал, и только провалившись на самое дно, едва не потеряв вообще всё, кончиками пальцев прочувствовав точку невозврата, наконец-то признал — я люблю и любим. Это знание и послужило поворотным моментом в дальнейшем становлении меня как художника.
— Кстати, да, ваши картины стали другими… Черт, как плоско, — журналист в непосредственном жесте прикрывает рот ладонью, подбирая слова. Заставив тем самым незаметно улыбнуться художника, явно наслаждавшегося обществом молодого человека. — Знаете, я большой фанат вашего творчества, — неожиданно произносит Кристиан. — В ваших работах четко прослеживается идея, поиск истины. И если вначале, во всей красе представляя уродство мира, вы как будто подталкивали сопротивляться вам, не верить, спорить с вами, что нет, все не так уж плохо, то ваши зрелые работы — это… философия человека, обретшего гармонию, нашедшего свою золотую середину. Я прав?
— Ну, если в двух словах, то да, правы, — кивает Альберт.
— Почему вы эмигрировали из России? — меняет тему Кристиан.
— Скажем так, после пережитого катарсиса, вызванного клинической смертью, я понял, что хочу без театральности и ярой демонстрации своей ориентации, не причиняя тем самым вреда любимому человеку, спокойно и мирно жить с ним где-нибудь в глубинке. Жить, любя, жить, наслаждаясь самой возможностью вдыхать и выдыхать воздух, и творить, — честно объясняет мужчина. — На родине, увы, это стало невозможным. Хотя бы потому, что я уже создал прошлыми выходками карикатурный образ, отделаться от которого мне попросту не позволили. Требовалось время… Я никого не виню в этом, по большому счету, я сам себя изгнал, и, наверное, о многом жалею… Но как есть. Слава богу, это не мешает мне сейчас приезжать регулярно в родную страну с выставками и читать время от времени лекции.
— Не думали о возвращении? — интересуется журналист.
— Нет, — качает головой Шахновский. — Я не могу. Здесь навсегда остался мой любимый человек, а я дал ему клятву, что никогда его не оставлю.
— Он? — Кристиан ловит печальный взгляд серых глаз. — Соболезную. Но ведь еще недавно…
— Сердце, — пожимает плечами художник. — Наследственное. В шестьдесят пять скончался его отец. В этом же возрасте умер и… — Шахновский вдруг бледнеет и прикрывает на секунду лицо рукой. — Только это не для печати. Пожалуйста, — пауза. — Он подарил мне целый мир, открыл вселенную. Он крепко держал меня за руку, когда я всеми способами пытался вырваться. Но он держал. Я с того света вернулся благодаря тому, что он молниеносно среагировал, уже зная, что делать. Да, была кома, мое сердце даже перестало биться на несколько страшных мгновений, но я вернулся. Вернулся, потому что он все еще держал меня за руку. Десять лет я мучил единственного, по-настоящему любящего меня человека, испытывая на прочность его терпение. После чего поклялся — я отдам долг сполна… своей любовью, своей бесконечной благодарностью. Он заставил меня отвернуться от Бездны, которая почти поглотила мою сущность, заставил обернуться и увидеть… мир! Огромный, сложный, прекрасный! — снова пауза. Тяжелый вздох. — Пятнадцать лет назад у него случился первый сердечный приступ, и тогда я понял, что у меня осталось не так много времени, чтобы прожить вместе отведенный нам на двоих срок. Поэтому отказался от публичной жизни. Но все это время я писал. Постоянно писал. Наверное, это был самый счастливый и продуктивный период в моей жизни, в моем творчестве. И сейчас… моя будущая выставка — это благодарность за второй шанс, признательность смелому и сильному духом человеку. Это мое запечатленное навеки в красках «люблю». Как и интервью вам — единственное, кстати — тоже возможность сказать ему «спасибо», — художник замолкает, тянется к бокалу с минеральной водой.
Журналист некоторое время пристально смотрит на Шахновского, затем кивает и прячет глаза. Он взволнован и интуитивно понимает, что сейчас лучше промолчать.
— Давайте поговорим на отвлеченные темы, — вдруг с улыбкой предлагает Альберт. — Я несколько месяцев ни с кем не говорил, — добавляет он.
— С удовольствием, — чутко реагирует молодой человек. — Вот мне любопытно… Как вы относитесь к творчеству…
Завязывается бурная беседа, перерастающая постепенно в дискуссию: пылкий журналист отчаянно жестикулирует и горячо спорит, мужчина чаще благодушно посмеивается, подкидывая в спор провокационные суждения.
Два часа спустя Кристиан эмоционально спохватывается, что безбожно опаздывает в редакцию. Собеседники в приятном послевкусии разговора тепло прощаются на пороге ресторана, договорившись о процессе согласования статьи.
Альберт Шахновский поднимает ворот пальто, кивает на прощание и направляется вдоль по Кандуит-стрит в намерении прогуляться. Молодой человек провожает художника долгим, задумчивым взглядом, вздыхает, пробормотав: «Удивительный человек…». Трет переносицу, поправляет шарф, еще раз достает из кармана визитку Шахновского с личными контактами, решительно кивает самому себе, видимо, приняв для себя какое-то важное решение, задорно улыбается и скачками направляется в сторону здания редакции.
Тем временем элегантно одетый, седовласый мужчина, привлекающий к себе внимание сторонних людей, но теперь уже красотой умудренного жизнью зрелого человека, приблизившегося к границе, за которой начинается старость, медленно шагает по улице… Его лицо печально и задумчиво, но светло, как будто он думает о чем-то очень грустном, но одновременно с этим хорошем. Или о ком-то.
И вдруг останавливается, задирает голову к небу, затянутому низкими, серыми тучами. С его уст срывается тихое:
— Я люблю тебя, Костя. Люблю.
В ответ… его лицо освещает проступивший сквозь мрачную толщу одинокий луч солнца.
Вам понравилось? +30

Рекомендуем:

Исчезнут все твои вопросы

Зверушка

Снег, город и любовь

Настоящее

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

2 комментария

+ -
+3
Лю-Лю Офлайн 18 февраля 2019 11:44
Большое спасибо! На последних строчках я просто разрыдалась.. Мне лично было бы легче, если бы закончили их совместной жизнью, пусть даже в старости. А так, словно мне сказали о смерти близкого человека... Такой же шок.
+ -
+2
Apple_green Офлайн 11 марта 2019 16:44
Цитата: Лю-Лю
Большое спасибо! На последних строчках я просто разрыдалась.. Мне лично было бы легче, если бы закончили их совместной жизнью, пусть даже в старости. А так, словно мне сказали о смерти близкого человека... Такой же шок.


Тем не менее свои годы счастья они получили) И, если посчитать, то их было немало)
Спасибо вам большое!
Наверх