Apple_green

Драббл Траббл

Аннотация
"Я - это ты, ты - это я". Так говорят влюбленные. В разных эпохах, разных странах и на разных языках. Но слова мало что значат. Они вдохновляют, но лишь на короткое время, они ранят, лечат и забываются, растворяясь в других звуках. Да и не так уж они важны для тех, кто сумел сохранить самое важное, научившись говорить друг с другом не словами, а душами... 


От автора: Почти все истории написаны под впечатлением от прослушивания той или иной музыкальной композиции. Более точное описание - перед началом работы, как и указание песни, что вдохновила на написание работы.
========== Привет. Как ты? ==========

ER, G, Hurt/Comfort, Повседневность, Романтика
Adele, «Hello»
— Я тебя увидел в машине, за рулем… Решил позвонить. Привет, как ты?
Зачем, боже, зачем? Узнать, как дела? Отлично, у меня все отлично. Но вслух сдержанно-отстраненное:
— Нормально.
— Знаешь… это было странно… увидеть тебя за рулем. Сколько я пытался уговорить тебя сделать это? — короткий смешок.
— Не помню, — сухо.
Четыре года. Четыре гребаных года ты заставлял меня пересесть на водительское сиденье. Кажется… Нет, я уверен, у тебя какой-то пунктик. Ты постоянно твердил, что я буду выглядеть очень сексуально за рулем. И что было бы здорово как-нибудь прокатиться по области, завернуть на проселочную дорогу, въехать в поле… Застрять там… Смотреть на небо, лежать в густо пахнущей летом траве… И трахнуться на капоте. Подозреваю, вся твоя романтика сводилась к последнему — трахнуться на капоте.
Я сел за руль тебе назло.
Я не пошел тогда сдавать на права, потому что мне это нахуй было не нужно. Мы жили рядом с моей работой, а на все другие случаи… у меня был ты. Был. Какого черта ты звонишь, а?
Сейчас тебя нет. И я живу на другом конце города. И работу поменял. Но все равно…
Я сел за руль тебе назло.
— Чем занимаешься? — то есть, мы все-таки будем беседовать.
— Сейчас или вообще? — уточняю. — Если сейчас, то стою перед дверью с двумя пакетами, ключами от машины, квартиры и телефоном в руках, — намекаю, что мне пиздец как неудобно разговаривать.
— А вообще?
Вот в этом весь ты. Услышал только то, что захотел. И четыре года так было: я пытаюсь достучаться, донести до тебя свою мысль, а в ответ: «Ужинать будешь?» По твоему мнению, мы никогда не ссорились. Просто у меня иногда случалось плохое настроение. Ты не помнишь ни одной ссоры. Тебе всегда было плевать на то, о чем я думаю, что меня волнует. Просто плохое настроение. Чертов эгоист. Но это спасало нас. Я стал проще относиться к собственным заморочкам. Это спасало. До поры, до времени.
— А вообще, — говорю с нажимом, раздраженно, — я стою перед дверью… хочу наконец-то поссать, пожрать и завалиться на диван с ноутом, — грубо, но мне по фигу. — Так что, извини, — отключаю мобильный.
Настроение безбожно испорчено. Оно и так не ахти. Если ты думаешь, что можно взять и выкинуть из жизни четыре года, а потом непринужденно по-дружески общаться со своим бывшим… То нет. Это нелегко. Это больно. И трудно. Потому что… сука, плохо все. Без тебя плохо. Но какое тебе дело, да? Ты же позвонил узнать, как у меня дела. За рулем увидел. Хорошо, что я тебя не видел.
Если честно, я сто раз представлял себе картинку, как вижу твою «бэху» на трассе, догоняю тебя и со всей дури врезаюсь тебе в зад. Знаешь, чтобы… всмятку. Чтобы тотальный краш! Чтобы удариться самому грудью о руль… чтобы не сработали подушки безопасности. Я просто врезаюсь в тебя и злорадно подыхаю. Потому что ремонт «бэхи» обойдется недешево после такой аварии. А может, ее вообще нельзя будет восстановить. «Бэхи» же проблематичные в плане электроники.
Блять, о чем я думаю? Уйди из моей головы. Вместе со своей «бэхой». Интересно, а тот… с кем ты изменил мне… тоже отсасывает тебе, перегнувшись через коробку передач, а ты стонешь, откинувшись на спинку кресла, и поглаживаешь рычаг переключения скоростей? Большим пальцем… Все по Фрейду.
Фуф… Ах да, поссать.
Ты перезваниваешь. Через пять минут.
ЧТО ТЕБЕ НУЖНО???
— Ну как, можешь говорить?
Нет. Не могу и не хочу. Но вместо этого мычу в трубку что-то неопределенное.
— Я, кстати, вчера просматривал подборку песен у тебя на стене в ВК. Черт, сразу представил себе, как ты отплясываешь под Foals.
Я застреваю посреди кухни. Тебе заняться нечем? Я не для тебя делал пост из песен. А для одной моей хорошей подруги. У нее тоже разбито сердце. Она меня поняла. Она услышала. А ты… Ненавижу тебя. Давно пора было внести тебя в черный список и заблокировать доступ ко всем своим страницам… Хотя, постойте-ка… Вернемся к первой мысли.
— Тебе заняться нечем? — спрашиваю.
Если вдуматься, ты меня бросил. Ты мне изменил. Тебе чего-то не хватило в наших отношениях. Тебе приелась наша совместная жизнь. Ты ушел. Думаю, ты эти полгода круто проводишь время… Со своим этим… Да плевать, как его зовут.
Ты умеешь это делать — круто проводить время. Ну, когда ни одной бестолковой минуты. И вроде ты не делаешь ничего особенного: не прыгаешь там с парашютом, не летаешь на параплане, не торчишь на модных вечеринах в клубе, не… не знаю, что еще можно посчитать «крутым» времяпрепровождением? Но ты всегда знаешь, на что потратить свободный час. В отличие от меня. Рядом с тобой эта проблема исчезала, без тебя… я снова не понимаю, куда себя деть вечерами.
Зачем тебе просматривать мои страницы в сетях? Убедиться в том, что я без тебя никто? Нет, не найдешь подобных доказательств.
Там просто нет ничего интересного. Тот пост с музыкой — один из немногих. Ни одной новой фотки. Мне нечем похвастаться. Мне нечего о себе рассказать. Я не живу эти полгода. Я… переживаю. Сложный этап. Жду, когда отпустит. Жду, когда ты отпустишь. Но со мной все будет в порядке. В конце концов, я даже научился водить машину. Хреново, правда. А ты звонишь. Спросить, как дела…
— Нет, мне есть, чем заняться, — тихо отвечаешь. — Я… Я скучаю без тебя. Правда. Я не думал, что… Я очень скучаю. Мне не хватает тебя. Нас. Я бы хотел, чтобы ты это знал.
Я не хочу этого знать. Но ты уже решил за нас двоих. Позвонил и сказал.
Скучаю…
А полгода назад ты скучал не без меня, а рядом со мной. И, видимо, от скуки притащил к нам домой того парня. Видимо, от невыносимой скуки трахнул его прямо в нашей спальне. Видимо, от вселенского размаха скуки оставил его на ночь. Думаю, тебе с ним было весело, раз ты забыл, что я возвращаюсь домой из командировки не 15-го, а 14-го числа.
Ты не оправдывался. И не пытался меня удержать. Ты просто молча смотрел, как я собираю вещи. Мы не поговорили. Я ничего не понял. Я не понял, за что ты так со мной? Именно поэтому до сих пор так больно.
Четыре года в топку. Я собираю себя по кускам. Я все еще мысленно возвращаюсь в тот момент, когда мой мир рассыпался на осколки. Увидеть тебя с ним…
За что? Ты бы просто мог честно мне сказать, что устал. Что не любишь. А, может, это сложнее? Поговорить начистоту. Может, ты не забыл про даты, а сделал это специально? Гениально же ведь. И просто, как в анекдоте. Объясняться не нужно. Я добровольно свалил из твоей жизни.
— Я в последнее время постоянно просматриваю наши фотографии, — добавляешь ты.
У тебя что? Голос охрип? Ну что за спектакль? Тебя бросил тот парень? Тебе некого трахнуть, и ты вспомнил про меня? Типа, может, крутануть бывшего на прощальный секс, да? Как в классических заштампованных мелодрамах.
Последнее я озвучиваю вслух.
— Не говори так, — произносишь едва слышно.
Я начинаю верить, что ты там, на другом конце города, страдаешь. Смешно, право слово. Не дури мне голову, не дури!
Лично я не смотрю наши общие фотографии, потому что у меня их нет. Я их все удалил, порвал, сжег. Я выбросил все вещи, хоть как-то связанные с тобой. Я раздарил почти незнакомым людям все твои подарки. Я вычистил из своей жизни любое напоминание о тебе.
— Кит, что тебе нужно? — задаю вопрос в лоб.
— Я… Это глупо. Все, что тогда произошло… глупо, — говоришь ты. — Я разозлился, жутко разозлился на тебя, когда ты все-таки поехал в эту поездку с этим своим… мистером Совершенство, твоим начальником. Ты уехал, а я места себе не находил. Напридумывал бог знает чего, — торопливо, сбивчиво, будто боишься, что я сейчас брошу трубку.
Но я слушаю, не знаю почему, но слушаю. С болезненной щекоткой где-то под сердцем. Мне не ясно, что произошло. Между нами. Почему ты так поступил? Запоздалая попытка объясниться, но может… станет легче? Волшебных таблеток от разбитого сердца до сих пор не изобрели. Иначе я бы, наверное, отключил мобильный. Будь они у меня. Но у меня их нет, и я прижимаю плотнее телефон к уху.
— Я ревновал, — рассказываешь ты, а я смотрю на пакет с продуктами и соображаю, что не купил молока. Кстати, до тебя я никогда не пил кофе с молоком, а теперь не пью без него. А ты… ты, кажется, можешь литр выпить за один раз. — Я пытался до тебя дозвониться, но ты не брал трубку. Черт, наверное, ты был на семинаре, но ты и вечером не вышел на связь. Просто… и не говори, что это не так, но я видел, видел, как смотрит на тебя твой начальник. Ты же… как солнце, — я вздрагиваю от твоих слов и почти роняю телефон, но ловлю его. Мне важно, мне сейчас важно все, что ты скажешь. Странно, еще пять минут назад я не хотел тебя слышать.
— Он женат, — замечаю. — Вполне удачно женат.
— Бля, — вздох. — Я… это сейчас я понимаю, как бессмысленна была моя ревность, но тогда… Тем более, в последний раз ты сказал, что… наверное, мы устали друг от друга, что все не так. Ты ругался, ты обиделся на меня за что-то… Я не помню, за что, а я пытался сделать вид, что не слушаю тебя. Потому что боялся, что сейчас услышу: «Давай расстанемся». А потом ты все равно уехал. Я с ума сходил. Сбежал из дома, чтобы не разбить к черту всю посуду. Пошел в клуб. Нажрался. С каким-то парнем. И потом… Я звонил тебе, каждые пять минут звонил, но ты не брал трубку.
— Там не было связи, — бормочу.
— Может быть, но тогда… В себя я пришел уже у нас дома. Рядом этот парень. Полуголый. Развалился на нашей кровати и храпит, как тысяча спартанцев. И ты на пороге. Твои глаза… Лучше б я тогда умер. Но нет, я просто наблюдал за тем, как ты уходишь. Что-то попытаться объяснить показалось плохой идеей. У меня ничего не было с тем парнем — просто чувак, с которым я нажрался вусмерть в баре. Но все выглядело так, будто мы с ним… Я не помню его имени. Черт, но ты бы не стал слушать. Я помню, ты как-то говорил, что не смог бы простить измену. А это выглядело изменой. В последнее время ты постоянно твердил, что нам, наверное, надо расстаться — и я сам дал тебе повод. Я дурак. Я все испортил. Я так и не придумал, как тебя вернуть. Как извиниться и попросить дать мне второй шанс. Но я скучаю. Очень.
— Я уволился с той работы, — нервно тру переносицу. — И мне никто и никогда не нужен был, кроме тебя. Несмотря на все твои косяки… да и мои тоже… я никогда не думал всерьез, чтобы расстаться с тобой.
— Тима, ты… мы… — пауза. А меня ударом тока прошибает от того, как ты меня назвал. Так просто — сокращенно от смешной фамилии Тимошкин, но никто не додумался, и только ты, только ты меня так зовешь. Звучит здорово. — Мы можем как-нибудь встретиться? Я понимаю, что полгода прошло… И, наверное, у тебя кто-то есть…
— У меня никого нет, — сдаю все форты.
— Тима, я люблю тебя, — шепчешь.
— Я молоко забыл купить, — вздыхаю. — Купишь?
Я сижу в коридоре на скамейке для ног и смотрю на дверь. Жду тебя. С молоком.
Я понятия не имею, можно ли склеить из разбитого целое? Но почему-то… почему-то мне кажется, что у тебя есть хороший клей.
А еще наши фотографии.
Я просто тебе поверю.
Может, я дурак. Но я просто тебе поверю.
Комментарий к Привет. Как ты?

========== Свобода ==========
Hurt/comfort, повседневность.
Pharrell Williams, «Freedom»
Это истерика. Но точно не конец света. Для остальных.
Мой последний день.
Потому что я устал.
Этот постоянный бег… Бег в никуда. Бег от себя. От прошлого. От боли, раздирающей душу. От злых несправедливых слов. От обиды.
Лицемерие. Ложь. Обман.
Я больше не хочу быть тем, кем не явлюсь. Я хотел бы быть собой. Хотел бы жить с тобой. Ты лишил меня этого права. Не дал нам шанса. Ты испугался. Люди вокруг и их мнение оказались важнее меня. Того, что у нас было.
Есть желание. Лечь прямо на асфальт, уставиться в небо невидящими глазами и выдохнуть. В последний раз. Ровно перед тем, как колеса грузовика раздавят грудную клетку… И оно сбудется. Прямо сейчас.
— Эй, ты что делаешь?
…Не слышу. Никого не слышу.
Я танцую. Отщелкиваю пальцами ритм, хлопаю в ладоши, двигаю бедрами, смотрю прямо перед собой. Никого не вижу. Есть только музыка.
— Свобода! — надрывается Фаррелл Уилльям.
— Свобода! — ору я. Опускаю голову, сдавливаю виски руками и продолжаю танцевать.
Главное — не останавливаться. Ни в коем случае. Чтобы ни одной мысли. Только единственная молитва, мольба, на грани отчаяния.
— Свобода! — прошу…
Вы не увидите моей боли. Ты не увидишь моей боли.
Я бегу. Среди куда-то идущих по своим делам людей: равнодушных, увлеченных, улыбающихся, сердитых, раздраженных, умиротворенных… разных. Чужих. Которым нет дела до меня. Как и мне до них. Но тебе почему-то важно их мнение.
Посмотри! Посмотри же! Они идут. Не оборачиваясь. Не тыкают в меня пальцем. Потому что я ничем не отличаюсь от них. У меня есть душа, есть мысли, чувства, у меня так же гулко бьется сердце, разгоняя кровь по венам.
У них… свои жизни и свои истории. А у нас было свое, личное, наше.
На что ты это променял? На чье спокойствие?
Я бегу. Расталкивая плечами прохожих… Спотыкаясь. Не разбирая дороги.
Перемахиваю через ограждение. Проезжая часть. Падение.
Лежу. И смотрю в небо. Оно высокое, недосягаемое, режущее глаз исключительной синевой.
— Не делай этого!
…Я танцую. После пятого по счету стакана какого-то отвратительного пойла, который кто-то гордо обозвал виски, после скуренной без остановки пачки сигарет, после твоей смски: «Отъебись от меня! Почему ты не можешь просто уйти?!»
— Свобода! — мотаю головой.
Могу, почему же нет? Я могу уйти. Там небо. Далеко и высоко. Я уйду туда.
Глаза слезятся от дыма и мигающего в такт музыки света. Вспышка-темнота, вспышка-темнота…
Крепко зажмуриваю глаза. Щелкаю пальцами. Это же госпел, да? Молитва, мольба?
— Отпусти… — шепчу. — Опусти!..
Сука-любовь. Сука ты!
Ненавижу… себя ненавижу. За то, что дышать не могу. И жизни дальше не вижу. Без тебя не вижу. А кто я тебе? Уже никто. Кто-то, кого ты выбросил, как скомканный фантик от конфеты, потому что начинка съедена. Ты меня сожрал!
Кто я?
Не знаю. Но я знаю, кто ты.
Лицемер. Лгун. Обманщик.
Живи с этим. Живи!
Визг тормозов. Чьи-то крики. Темнота.
— Зачем ты так, зачем?
***
Солнечный свет. Рассеянный, согревающий. Где я?
Вдох-выдох. Как странно. Еще дышу. Чертов грузовик… Он должен был вмять мои ребра в позвоночник, раздробить кости на ногах и руках, расплющить череп…
Прикосновение горячей ладони к щеке. Шершавые пальцы.
Замираю. Так хорошо. Так спокойно. Жар незнакомой руки сочится живительной струей через кожу. В сердце.
За что? Кому это надо?
— Тише, тише…
Я плачу? Что, правда?
Открываю глаза. Щурюсь.
— Лучше? — приятный голос. Знакомый почему-то. Что-то неуловимо родное проскакивает в интонациях.
Внимательные серые глаза, серьезные. Теплые, как летний дождь.
— Дурак, — и улыбка. Ясная, настоящая, добрая. Просто добрая. Вы знаете, что есть доброта? Я не знал. Пока ее не прочувствовал.
— Дурак, — соглашаюсь.
— Саша. Меня зовут Саша.
Какое обычное имя… Замечательное.
— Костя.
— Я знаю, — и снова это… в голосе… до боли знакомое. Немного грустное.
Смаргиваю, всматриваюсь. Лицо ничем не примечательное, разве что глаза… губы… линия скул… Красоту иной раз не просто увидеть. Такую красоту. Робкую.
— Ты в следующий раз, как надумаешь отдохнуть, выбери место побезопаснее, ладно? Проезжая часть не очень подходит, — Саша убирает руку. Я тянусь вслед за ней. Мне становится физически плохо, когда он отстраняется.
— Думаешь? — сажусь. Оглядываюсь. Уютная комната, на окнах занавески. Не рольставни, не тяжеловесные шторы, а воздушный тюль. С маками. Наверное, это пространство, обустроенное для двоих. Не мое. И не для меня. Я здесь лишний. Но мне хочется остаться.
— Уверен, — кивает Саша и встает. — Будешь ужинать?
— Н-нет, не стоит. Спасибо, что… Я и так доставил немало проблем, — бормочу.
— Кому? — удивляется мой спаситель.
— Эмм… — растерянно смотрю на него. А он улыбается.
— Идем, — тянет меня за руку за собой. На кухню. Где одуряюще аппетитно пахнет. А я… не помню, когда вообще в последний раз ел. Вчера? Неделю назад? Дни и ночи слились в бессмысленное полотно без рисунка. — Расскажешь?
— О чем? — напрягаюсь.
— О чем хочешь, — пожимает плечами Саша. — Ты смотрел последний фильм с Венсаном Касселем?
— Нет.
— Посмотрим?
Невинное предложение, а в глазах — надежда. И я цепляюсь за нее, как утопающий — за соломинку. А вдруг выплыву?
— Саша… Зачем?
Он оборачивается. Смешно трет переносицу.
— Может… затем, что… одна история закончилась, а другой уже пора начаться? Той, что по-настоящему? Той, что… — и пристальный взгляд. В упор. — Свобода, — добавляет он еле слышно.
А я вдруг вспоминаю мальчишку. Соседа. На пять лет младше меня. Веснушчатого, вихрасто-блондинистого, всегда застенчиво улыбающегося при встрече.
— Ты? — спрашиваю. — Это ты?
— Я, — очень тихо. — Всегда я. Просто… ты этого не хотел замечать.
— Значит… новая история? — уточняю.
— Новая. С белого листа, — уверенно отвечает Саша.
Держись за меня…
Не отпускай!
Кого волнует, кто и что говорит?
Кого волнует, кто и что знает?
Держись за меня…
Не отпускай!
Свобода!
Дыши ею!

========== Ковер, Федя и балалайка ==========
Юмор, повседневность, тут джен с легким намеком на преслэш.
Клод Дебюсси, «Грезы» (для фортепиано). Знаю, странно для этой зарисовки, но это так.
Лето. Июль. Прохладно, хотя солнечно.
Серый пятиэтажный дом. В торце здания — дверь с простой, без изысков вывеской «Ломбард», высокие витринные окна прикрыты до середины жалюзи, из-под которых пробивается электрический свет.
Возле входа останавливается Мерседес ML белого цвета, года 2001, из которого выскакивает весьма запоминающейся внешности худощавый парень лет двадцати. У него короткая стрижка — темно-русые волосы уложены в художественном беспорядке, прищуренные зеленые шальные глаза, выразительный нос с горбинкой, губы словно застыли в вечной усмешке. Судя по выражению лица — этот молодой человек принадлежит к типу непробиваемых оптимистов, которым море по колено. Мочки его ушей утыканы сережками-кольцами, он одет в светлую рубашку с закатанными рукавами и черные узкие брюки, которые болтаются ниже талии, штанины подкатаны до середины икр, в классических кедах на босу ногу. Все виднеющиеся участки кожи на его теле украшены замысловатыми татуировками — бессюжетными, просто причудливая вязь.
Он влетает в ломбард, оглядывается и замечает за стойкой хозяина — мужчину лет за сорок, невысокого, сухощавого. На первый взгляд тот кажется обычным: на нем серая свободная рубашка с короткими рукавами, свободные льняные брюки такого же цвета, в сланцах. Короткие темные волосы пробивает седина. Но есть в его внешности ряд выразительных деталей: у него яркие голубые глаза чистого незамутненного оттенка, словно покрытые легкой изморозью, и смотрит он в упор, почти не моргая, темные брови вразлет, крючковатый нос, тонкие поджатые губы и высокие острые скулы. Очень тонкие запястья с длинными пальцами, какие обычно бывают у пианистов, на груди болтается неожиданно толстая цепочка с крестом.
Парень на входе приглаживает волосы, идет вдоль полок с выставленными на них заложенными вещами. Вдруг поворачивается к хозяину и спрашивает:
— Ну чо? Как? Дела идут?
— Идут, — безразлично отвечает мужчина, без интереса разглядывая занимательного персонажа.
Парень замечает в углу фортепиано. Подходит к нему, с удивлением осматривает.
— Чо? И даже такое приносят?
— Случается, — опять коротко отвечает хозяин.
Парень открывает крышку, пробегается пальцами по клавишам, прислушивается к звуку. Присвистывает:
— Фигасе! 1960-го года инструмент. Солидно.
Он чешет затылок и идет к хозяину ломбарда…
Парень (деловито): Слушай, у меня для тебя есть сделка на миллион рублей (он косится на свое авто и исправляется). Ну, не миллион, тыщ на пятьсот. Но все же…
Мужчина (с усмешкой): Внимательно.
Парень: В общем так, я тебе оставляю в залог свою тачку — вон, возле входа стоит, а ты мне одалживаешь триста евро. Завтра я тебе их утром возвращаю и еще сверху двести кладу. И забираю свою машинку. Если вдруг не принесу — тачка твоя.
Мужчина (все еще безразлично): В чем прикол?
Парень (отмахивается): Да ни в чем. Бабки срочно нужны. Ковер, Федю и балалайку выкупить.
Мужчина (приподнимая брови, удивленно): Чего?
Парень (рассказывает эмоционально, отчаянно жестикулируя): Да ты понимаешь, мы сегодня с утра с Петровичем ковер моей ба на дачу повезли. Ну знаешь, такой огромный, типа, палас. Час манались с ним, пока в багажник запихнули. И так, и сяк его укладывали. С нами еще Федька был, кореш наш. А у Федьки две недели назад свадьба приключилась. Вчера развелся. И с горя еще того, немного не в себе. Ну ты понимаешь, две недели свадьбу гулять, а теперь еще — развод. Перегарище в салоне… Жуть! А я торопился, мне еще сегодня балалайку Сереге вовремя отдать надо. У нас концерт.
Мужчина (недоуменно): Концерт балалаечников?
Парень (удивленно): Нет. Рок-концерт.
Мужчина (насмешливо): С балалайками, медведями и цыганами?
Парень (сообразив): Да нет. Серега — это наш гитарист, а балалайка — это гитара его. А я барабанщик. Ну и на клавишах немного умею. И у нас сегодня концерт. В клубе одном. Платят, кстати, хорошо. Но мне туда успеть надо. Поэтому деньги нужны.
Мужчина (уже явно увлеченный историей): Ничего не понимаю… А что случилось-то?
Парень (с азартом): А! Так вот, в общем, торопился я, превысил скорость, тут меня гибэдэдэшник и тормознул. Подходит, значит, права проверить, а прав-то и нет… И аптечки нет, и огнетушителя… Полбагажника — нет! Мы, оказывается, пока ковер грузили — из багажника всё достали: и аптечку, и сумку мою с документами, и по ходу все проср… (он запинается). Там, в общем, всё оставили. Возле подъезда. А еще перегаром в салоне несет так, что мама не горюй! И главное, Феде хоть бы хны — сидит и храпит. В общем, встряли. А ба ковер ждет. Он ей нужен траву сушить.
Мужчина (несколько раз быстро смаргивая): Какую траву?
Парень (немного раздраженно): Лечебно-профилактическую. Ромашки там, лютики всякие. Она знахарка. Типа того.
Мужчина (заинтересованно): Понятно. И чего? (Он облокотился на стойку и подался вперед).
Парень (почесав затылок): Ну чего? Мне — лишение прав, машину — на штраф-стоянку. Но мы с Петровичем уболтали гайца. Пару песен ему сыграли-спели. Федя проснулся — станцевал еще «Яблочко». Он, кстати, неплохо умеет — на флоте служил…
Мужчина поперхнулся, но промолчал.
Парень (с энтузиазмом продолжает): Договорились с гайцом, что я ему, в общем, денег привожу — триста евро, и тема закрыта. А в залог оставляю ковер, Федю и балалайку. А потом он нас до ба довезет, у него как раз смена заканчивается. Чтоб старушка не нервничала.
Мужчина (выглядывает из-за стойки в окно, осматривает машину и скептически произносит): На такой тачке ездишь, а денег нет?
Парень (с досадой): Да откуда у меня деньги? Я ж студент. А машину отец подарил, когда я в университет поступил.
Мужчина (насмешливо): Так у отца займи.
Парень (отрицательно мотая головой): Не, если батя узнает о таком финте ушами с моей стороны — и тачку отберет, и по шее, скорее всего, надает. Он у меня…. М-м-м, строгий мужчина.
Владелец (все также насмешливо): А у друзей денег нет?
Парень (вздыхая): Студенты мы, пойми. Какие деньги?
Мужчина (пытливо): Так, а возвращать с чего будешь?
Парень (активно): Концерт у меня сегодня, говорю же! Платят как раз по триста евро на нос. Серега еще добавит, и тебе завтра привезу бабки. Машину заберу. Ну так что, выручишь?
Мужчина (усмехаясь, кивает на фортепиано): Сыграешь?
Парень (ухмыляясь): «Мурку»?
Мужчина (хмыкая): «Мурку» мы и сами умеем. Посерьезнее что-нибудь давай.
Парень (усаживается за инструмент и ставит руки на клавиши): Дебюсси пойдет? «Грёзы»?
Мужчина (присаживается за стул, ставит локти на стойку, кладет на ладони подбородок и кивает головой): Пойдет.
Парень вдохновенно играет трогательную, меланхоличную и по-прежнему свежо звучащую композицию. Мужчина следит за порхающими над клавишами фортепиано пальцами парня, опускает одну руку и вслед за ними перебирает невидимые клавиши. Когда молодой человек заканчивает играть, мужчина хмыкает и достает бумаги для оформления сделки.
Парень (встает из-за инструмента и шмыгает носом): И?
Мужчина (протягивает ему деньги и бумаги): Держи, балалаечник!
Молодой человек швыряет брелок от машины, хватает купюры, радостно благодарит и, словно подгоняемый порывом сильного ветра, выскакивает за дверь. Мужчина провожает его задумчивым взглядом, выходит из-за стойки, присаживается за фортепиано. Пробегается пальцами по клавишам…
— Грёзы… Надо же, — бормочет он себе под нос. — Студент… Может, в следующий раз сыграть в четыре руки? Интересно… согласится?

========== Научи меня танцевать ==========
Романтика, повседневность, G
Jazzamor, «Way Back»
Пятьдесят лет прошло с того дня, как я впервые увидел тебя, Санни Лето, мой прекрасный учитель танцев, жгучий брюнет с непослушными кудрями, собранными в хвост, с обжигающим страстным взглядом, от которого каждый раз вскипает кровь… Даже сейчас.
Дождь барабанит по перилам террасы, крупные капли падают и стекают с листьев деревьев в саду, темное, низкое небо сгустилось тучами, густой, влажный воздух стоит без единого движения ветра.
Я включаю чуть громче ту самую песню… Нашу.
Эй, детка, все так просто на этом свете:
Достаточно закрыть глаза
И вернуться душой в наш самый счастливый миг.
Эй детка, мы были так молоды и так свободны,
Мы танцевали всю ночь напролет под луной,
Щека к щеке, прижавшись друг к другу,
Мы были сумасшедшими и влюбленными…
Эй детка, ты помнишь эту мелодию?
Так давай, детка, станцуем еще раз,
Еще один, последний раз под луной.
Только ты и я… Только ты и я…
Ох, Санни, прости, за пятьдесят лет я так и не научился танцевать, но я помню, как умел это делать ты.
Вечер… Томный и душный. Огни курортного города. Шум прибоя. Пальмы. Повсюду музыка.
Я, молодой и неказистый, отчаянно жаждавший влюбиться, шагал по набережной и жалел о том, что отпуск заканчивается, а мне так и не удалось встретить… хоть кого-нибудь. Окунуться с головой в дурманящий роман без последствий и обязательств, увлечься на неделю, чтобы потом с улыбкой на губах предаваться сладким воспоминаниям. Всё мимо. Ничего.
Наверное, потому, что я рыжий, нескладный — худой и длинный, как жердь, бледнокожий, а вокруг так много красивых, ярких людей. Кому нужен смешной англичанин с тоскливым взглядом брошенной собаки?
Примерно таким глупым мыслям предавался я, смакуя в максимализме юности свое одиночество. В двадцать лет эмоции мощной волной выбрасывают то в состояние эйфории, то кидают в депрессивную апатию. Без золотой середины.
Из потока уничижительных мыслей меня вырвала мягкая, нежная мелодия — вроде танцевальная, но при этом слишком проникновенная. С джазовыми фортепианными импровизациями и задумчивым женским вокалом, поющим на английском с сильным акцентом.
Ведомый чарующими звуками музыки, я свернул в кафе под открытым небом, где по центру зала, под белым полотняным навесом, в окружении сверкающих гирлянд кружилась пара. Юноша и девушка.
Я присел за столик, в каком-то забытье заказал сангрию… Я не мог отвести взгляда от танцора, ловко ведущего в ритме латино партнершу. Ее я даже не запомнил — только красную, цветком распускающуюся при кружении юбку.
Я не мог отвести от тебя глаз, Санни Лето.
Выпавшие из хвоста смоляные кудри слиплись и обрамили твое идеальное смуглое лицо с черными, как уголь, глазами, прямым носом с легкой горбинкой и невероятно чувственными губами; под белой рубашкой, расстегнутой до середины груди, перекатывались упругие мышцы, темные, обтягивающие брюки с высокой талией демонстрировали подтянутый живот, крепкие ягодицы и стройные, длинные ноги. Невысокий ростом, но прямой, осанистый. Подвижный и грациозный в каждом движении. Ты приворожил меня. Убил наповал. Мне казалось, что такие, как ты, существуют только в кино.
Я понимал, четко понимал, что у меня нет ни единого шанса привлечь твое внимание, но продолжал жадно, безотрывно смотреть.
— Кто это? — спросил я официанта, принесшего поднос с вином.
— Сантьяго Лето, местный учитель танцев, обучает приезжих туристов, а вечерами танцует в ресторанах и клубах. Своего рода, наша знаменитость, — улыбнулся парнишка, понимающе мне подмигнув. — На него специально приходят посмотреть.
Песня закончилась, ты белозубо улыбнулся, проводил свою партнершу за барную стойку, попросил у бармена стакан воды и, прислонившись спиной к столешнице, обвел зал взглядом. Твой изучающий взор неожиданно замер на мне. На лице промелькнуло удивление, а потом… вспыхнуло восхищение. Я недоверчиво обернулся. А ты широко улыбнулся и уже через секунду сидел за моим столиком.
— Как тебя зовут? — спросил, бесцеремонно ткнув меня пальцем в хилую грудь.
— Джекки… Джек Соммерсет, — пробормотал я растерянно.
— Джекки… — ты склонил голову набок, загадочно улыбнувшись. — У тебя солнце запуталось в волосах, Джекки. Ты знаешь об этом?
— Я… не… — и закашлялся, поперхнувшись сангрией. — Я просто рыжий.
— Нет, — в твоих глазах появились озорные смешинки, — это все солнце — оно поцеловало тебя в макушку и погладило по щекам, — и ты провел кончиками пальцев по моему лицу, лаская бесчисленные веснушки. — Красивый. Ты очень красивый, Джекки.
В этот момент я вдруг поверил, что невозможное случается — ты ведь сидел напротив меня, выбрав из всей толпы. А моей наивности хватило поверить, что я тебе действительно понравился.
— Научи меня танцевать! — выпалил я, краснея до мочек ушей.
— Идем! — ты протянул мне руку…
— Джекки, ну же… ты оттоптал мне ноги! — ты задорно хохотал, пытаясь обучить меня хотя бы паре простейших па.
Посреди пустынного пляжа. Под луной и звездами. Под музыку моря.
— Ох, Джекки, ты безнадежен, — веселился ты, забавляясь моим смущением.
А я сжимал твою талию, чувствуя под руками крепкое горячее тело, утопая в безрассудном ощущении ошеломительного счастья. Мне, правда, Санни, правда хватило бы и этих неловких объятий, чтобы помнить о тебе всю жизнь.
Но ты решил иначе…
Подался вперед и прикоснулся к моим губам.
Как же тогда было просто подарить россыпь бриллиантов, что сверкали на черном южном небе над головой, как же тогда просто было подарить горы золота, что драгоценным песком простирались под нашими ногами, как же тогда было просто подарить километры синих шелков, что волнующей гладью уходили за горизонт.
Как же тогда было просто сказать:
— Я люблю тебя.
Поверить, что это навсегда. Мне уже мало было курортного романа — я хотел, чтобы он длился всю жизнь.
И как трудно потом было найти тебя… найти дорогу друг к другу.
Путь длиною в пятьдесят лет.
Столько ссор, скандалов… Неопытные, молодые, кидающиеся бездумно обидными словами в лицо, не умеющие понять и услышать… потому что рожденные в разных мирах, одаренные разными темпераментами. Разница в менталитете, разница в социальном статусе.
Ты помнишь, Санни, помнишь? Как обрушивал на меня звучные ругательства на испанском, бил посуду и пытался выгнать из крохотной мансарды? И, о боже, Санни, ты единственный, кому удавалось вывести меня из равновесия настолько, что я взрывался, орал в ответ, пинал осколки под ногами и уходил, в сердцах хлопнув дверью! А ты… ты буквально через минуту выскакивал из убогого подъезда старого дома с воплем:
— Я еще не все сказал, Джек Соммерсет!
Мы дрались… а потом целовались, упиваясь собственной страстью, как хмельным вином. Горели, вжимаясь телами, пытаясь перехватить инициативу и право обладать.
Годы, годы прошли, прежде чем мы договорились. Прежде чем научились с полувзгляда, полужеста, полувздоха понимать, чувствовать друг друга. Ты согласился переехать в Англию, ты согласился стать моим супругом — ты сделал меня самым счастливым человеком на свете. Без преувеличения, Санни.
— Я люблю тебя, — шепчу, глядя на тебя.
Вчера была наша годовщина, но ты не помнишь. Ты сейчас живешь в каком-то своем мире, сотканном из паутины прошлого, ты забываешь имена, не узнаешь наш дом, не узнаешь меня… Болезнь медленно, но верно забирает тебя.
Ты дремлешь в кресле-качалке, укрытый пледом. Сухой, словно тростинка, с прорезью морщин, полностью поседевшими волосами, утомленный и истончающийся. Ты скоро уйдешь — я уже знаю это, врачи жестоко ограничили нас сроками, но пока ты рядом… Не устану повторять:
— Я люблю тебя. Спасибо тебе, Санни.
— Джекки? — ты приоткрываешь глаза.
— Я, детка, это я, — улыбаюсь, поднимаясь с трудом со своего кресла. Увы, я тоже не тот парнишка, что готов был пойти за тобой на край света.
На твоем лице — отблеск моей радости: сегодня ты узнал меня, вспомнил. О, это счастье! Его становится так мало.
— Джекки… — и те самые озорные смешинки загораются в твоих глазах, по-прежнему черных, как южная ночь. — Старая развалина, потанцуем?
Я тихо смеюсь.
— Санни, я не умею.
— Я тебя научу, бестолочь. Все умеют танцевать, — упрямо произносишь ты.
И снова звучит наша мелодия. Мы стоим на террасе, обнявшись. Эх, паршивые уже из нас танцоры, Санни.
Дождь стихает, и где-то на горизонте расходятся тучи, обнажая заход рыжего солнца.
— Как твои волосы, Джекки, — повторяешь ты. — Как твои волосы.
А потом отстраняешься, смотришь на меня и говоришь:
— Ты ведь знаешь, что смерти нет? Я буду ждать тебя, Джекки. У нас будет вечность, чтобы наконец-то станцевать наш танец.
— Хорошо, Санни, хорошо.

========== Сладкая парочка ==========
Юмор, повседневность, G
US3, «Cantaloop»
Утро. Не настолько раннее, чтобы улицы еще пустовали, а город хранил сонное молчание, но и не настолько позднее: медленно, не спеша, в ускользающей дремной тишине ночи он просыпается, наполняясь привычными звуками бурлящей жизни.
Уютное кафе, насквозь пропитанное сладкими ароматами свежей выпечки и бодрящего кофе. За барной стойкой беспрерывно зевающий бариста пытается сохранить вежливую улыбку на лице, обслуживая ранних пташек, но получается у него плохо. К тому же, его сосредоточенности на деле мешает занятная парочка, пристроившаяся за лучшим столиком у панорамного окна.
Уж больно колоритные ребята, слишком похожие на заезжих голливудских звезд! Канонический красавчик-блондин с прозрачно-голубыми глазами, белозубой улыбкой и скульптурно вылепленным телом, которое не может скрыть нежно-розовая рубашка и узкие джинсы… При одном взгляде на него чувствуешь себя жалким убожеством, на котором природа отдохнула. Правда, сейчас этот шикарный самец выглядит не слишком довольным жизнью: напряженная поза, несчастное выражение на лице, в глазах читается сомнение. И очевидно, что причиной плохого настроения блондинчика является сидящий напротив него приятель…
У которого на лбу сияет алыми буквами: «Тот еще пройдоха!» Он не так безупречно красив, как его визави, но благодаря магнетическому обаянию выглядит гораздо привлекательнее: темные, цвета воронового крыла волосы, прищуренные карие глаза с хитринкой, демонические брови вразлет, хищный нос и улыбка-ухмылка, гуляющая на полных губах. Такой же высокий, стройный, но без ярко выраженной мускулатуры, скорее, худ и гибок. В движениях быстр и очень активно жестикулирует. Видно, что пытается в чем-то убедить компаньона.
Бариста, как зачарованный, пялится на незнакомцев, мысленно их сравнивая и прикидывая, кого бы предпочел… Наверное, все-таки блондинчика. Хотя и так понятно, что не светит. Сам красавчик, кажется, уже давно выбрал этого харизматичного афериста, который, судя по всему, из него веревки вьет. Бедненький!
И какого черта они забыли в захолустном городке посреди трассы до ЛА? А впрочем, видимо, именно в город вечного праздника парочка и направляется. Молодой человек отпускает очередного клиента и усиленно прислушивается к разговору.
— Это миллион долларов, Дэниэль, миллион! Ты понимаешь, что это значит? Ты, я и все наши мечты: дом у залива, там, где нас никто не найдет…
— Конечно. После этой аферы нам действительно нужен будет дом, где нас НИКТО не найдет. Где-нибудь… в Исландии.
— Но разве не ты убеждал меня, что это был бы идеальный сценарий. Глушь, рыбалка, прогулки под звездным небом, сеновал… Гребаная романтика, Дэниэль. Все, как ты хотел!
— В Исландии холодно. Не уверен, что там есть сеновал.
— В Исландии случается лето. И там есть сеновалы… Дэнни! Не о том речь! План, наш план!
— О да, конечно! Идеальный план… Но какой ценой, Лео?
— Дэнни, все получится! Немного риска, немного моей нахрапистости, немного твоего убойного обаяния, немного моего ума, немного…
-… моей голой задницы. Я понял, Лео, у кого какие роли. Ты у нас мозг операции, а я работаю жо…
— Дэниэль, фи! Не будь так вульгарен. Давай, детка, соглашайся. Нас ждет успех.
— Это меня ждет успех. Весьма сомнительный.
— Дэнни.
— Не смотри на меня так. И не… убери руку с моего колена!
— Дэнни…
— Лео Фернандес, ты подлый манипулятор.
— Миллион долларов, Дэнни! А потом… ты, я, сеновал в ледниках Исландии и ни одной души на километры вокруг.
— Черт с тобой… Но это в последний раз, Лео, обещай, это в последний раз!
— Обещаю, детка!
Парочка допивает свой кофе и стремительно покидает кафе. Через минуту окна мутнеют: обзор закрывает завеса желтого песка, поднятого красным кабриолетом, тронувшимся со шлейфами.
Бариста задумчиво барабанит пальцами по барной стойке. Что задумали эти двое? Ограбление банка? Казино? Может, стоит позвонить в службу 911?
Но в следующий момент добропорядочный гражданин в молодом человеке прячется в тень, а на его месте остается скучающий пофигист. Да какое ему дело?
Он достает тряпку и начинает неторопливо протирать стаканы.
...
— Майки? Да, дорогой, это Лео Фернандес, агент Дэниэля. Угу, мой славный подопечный согласился на ваше предложение. С превеликой радостью. Можно, сказать, чуть не умер от счастья! Дэнни станет лицом вашего бренда. Да, весь спектр продукции. Особенно ваша волшебная мазь от геморроя… Ахахаха, Майки! Это правда, у Дэнни замечательная задница, это точно задница человека, которая выглядит превосходно исключительно благодаря вашим фантастическим препаратам. Что? О, конечно, мы с удовольствием протестируем смазку с ароматом «Дикой страстной вишни»! Да-да, Дэнни на все согласен: баннеры, реклама в журналах, ролики на ТВ…
— Я тебя ненавижу, Лео!

========== Тош и Вик ==========
Романтика, дружба, повседневность
Foals, «My Number»
…Нет, я ни с кем не хотел разговаривать, особенно по телефону, но непрерывная, настойчивая трель начинала действовать на нервы. Незамысловатое решение отключить телефон меня так и не осенило.
— Алло? — мычу в трубку, с трудом продирая глаза.
— Привет, — Антон на связи. Боже, неужели его извечные телефонные разговоры?
— Привет, — вздыхаю, ожидая следующей коронной фразы от приятеля… бывшего парня… человека, который, как некая константа, просто есть. В моей жизни. Со школьной скамьи.
— Как дела? — та-да!
Как будто ему это интересно… А может, и интересно. Фиг его знает. Иногда мне думается, что ему по сути все равно с кем общаться: со мной или с кем-то еще из нашей компании. Сейчас доступен я, в любое время суток. Потому что у меня кризис жанра: то ли драма, то ли комедия. Я где-то на распутье. И понятия не имею, куда идти дальше. Поэтому откровенно бездельничаю пятый месяц подряд, игнорируя требования родителей устроиться на работу. Ну или хотя бы закончить аспирантуру. Сижу дома и упиваюсь собственной никчемностью. Кстати, жутко утомительное занятие. Устаю, как собака.
А Антон… Ему главное поговорить, излить поток информации, событий и мыслей, накопившихся в нем за определенный промежуток времени. И снова замолчать. Антон возникает и исчезает как-то неожиданно и некстати. Помнится, две недели назад я просил его вернуть мне наконец мои вещи, которые остались у него с момента нашего совместного проживания. Пятый раз просил. На протяжение полугода. А он пропал. Как в Лету канул. Кстати, забуксовал я после нашего с ним расставания. Свалить на него, что ли, вину за мою безынициативность?
Резонный вопрос: чего я их сам не заберу? Отвечаю: боюсь, не смогу уйти. А мы, вроде, уже не пара.
Тош. Если попытаться охарактеризовать его одним словом, то на ум приходит сразу: задумчивый. Замкнутый, молчаливый, серьезный, пребывающий в своих фантазиях, и всегда наготове — карандаш и блокнот для рисования.
У него внешность то ли ангела, то ли героя-психопата из американского сериала. Русые волосы, наивная, почти детская улыбка, огромные голубые глаза, слегка удивленный, даже ошарашенный взгляд, словно его вынули из другого, лучшего мира и случайно зашвырнули в наш. И он все никак не может прийти в себя. С одной стороны.
С другой же, стоит ему «включиться», как выражение его лица меняется кардинально. В нем появляется жесткость, самоуверенность, губы складываются в упрямую линию, а в глазах загораются огоньки-искорки. Его не раскусить ни с первого раза, ни со второго. До сих пор не очень понимаю, что он за человек. И не уверен, что хочу понять. Должна же быть какая-то тайна?
Ему только-только исполнилось двадцать два. Но это ни о чем не говорит. Несмотря на свой пришибленный вид, к жизни он приспособлен. Потому что точно знает, чего хочет. Учится на пятом курсе факультета архитектуры и градостроительства и параллельно посещает дизайнерские курсы. Родители им чрезвычайно довольны, радуясь тому, что сын выбрал хорошую профессию. Дизайнеры-архитекторы с вузовским образованием всегда востребованы. Антон уже работает в небольшой строительной компании.
Но душа его безвозвратно отдана искусству живописи. Он коллекционирует дорогущие издания репродукций великих и гениальных художников. Сам рисует, постоянно. Но свои работы практически никому не показывает. Считает их несовершенными.
Еще Антон собирает фильмы. Особенно любит произведения Тима Бертона и Джима Джармуша. На тот момент, когда мы с ним познакомились, у Антона была огромная фильмография. Когда он не рисует — смотрит фильмы. Они вдохновляют его, поэтому Тош снова хватается за карандаш. По мотивам фильма, который его сильно впечатлил, может создать целую серию комиксов.
Обычно он пребывает в двух полярных состояниях: или много говорит, причем о своем, или сосредоточенно молчит и рисует. Я больше люблю, когда он ничего не говорит. Есть такие люди… с которыми интересно молчать. С ним уютно.
— Дела у меня обстоят, в общем-то, неплохо, — отвечаю. — По крайней мере, так было до тех пор, пока ты не позвонил, — добавляю, зевнув.
— Я не вовремя? — спрашивает Антон, и в его голосе слышится неподдельное удивление.
— Если я скажу «да», это что-нибудь изменит? — уточняю.
— Нет. Мне скучно, — заявляет Тош. — А чем ты занят?
— Сплю, — но мысленно прощаюсь с уплывающими остатками послеобеденной дремы.
— Ты всю жизнь проспишь, — категорично выдает приятель… или мой бывший. — Хочешь, я приеду к тебе в гости?
— Нет! — восклицаю.
Каждый раз, когда Антон приезжает ко мне в гости, это заканчивается тем, что мы обязательно смотрим какой-нибудь заумный фильм под бутылку красного вина, уже в середине киносеанса начинаем целоваться, ближе к кульминации он меня раздевает… я его тоже… а под финал мы неизменно трахаемся. Я не помню сюжета ни одного фильма, который мы посмотрели вместе. Правда, не уверен, что он там был изначально, но всё же.
— Ты, похоже, совсем меня не любишь, — Антон неестественно громко вздыхает.
— Какой-то идиотский у нас с тобой разговор, — замечаю.
— Ты прав. Ладно, пока, — и короткие, отрывистые гудки.
Кручу в руках мобильный, почесывая затылок. Что? Все, что ли? Я спасен? А впрочем… Такая выходка тоже в духе Антона. Чайник пойти включить, что ли? Нет, лучше кофе сварю. И покурю в вытяжку. Дремные грезы, прощайте! У меня появилось неотложное дело — рефлексия на тему: кто я? что я? и как долго еще буду жить вместе с родителями?
Снова орет на всю квартиру телефон. Может все-таки отключить его? Раздражает.
— Да? Смольный на проводе! — разбаянисто кидаю в трубу.
— Я понял, что на меня давит, — тихий, проникновенный голос.
Конечно, Антон! Рефлексия и безнадега отменяются. Буду упиваться Тошиным словоблудием. В последнее время я могу к Тошу испытывать только два чувства: раздражение или восхищение. На данный момент наблюдался явный перевес в сторону первого. Нет, вру, есть еще третье — иногда я скучаю по нему.
— На меня давит система, да так, что я не могу сдерживать эмоции. Я не могу, представляешь? — трагично произносит Антон.
Н — Неизбежность.
— Что же на тебя так подействовало? — интересуюсь, прикуривая. Пока дымлю, свободной рукой засыпаю кофе в турку.
— Психология. Точнее, предмет психологии, — пускается в объяснения мой маньяк. — Мне не нравится наш преподаватель, поэтому я ухожу со всех его пар. Сначала я к нему испытывал просто чувство отвращения, а теперь это уже одна сплошная эмоция. Ты знаешь, чем отличается чувство от эмоции? — не знаю и знать не хочу, но вслух говорю:
— Сомневаюсь, что могу определить это различие так, как это понимаешь ты.
— Чувство — это нечто глубинное, скрытое от других в глубине души, — терпеливо, как тупому, разъясняет Тош. — Ты чувствуешь, но окружающие ни на секунду не могут догадаться о том, что ты переживаешь, если ты не захочешь трансформировать это в эмоцию, ну или не можешь предотвратить эту трансформацию, — писец, вы что-нибудь поняли? Я — нет. — Чувство в тебе, но при этом ты всегда можешь надеть маску безразличия, — продолжает воодушевленно приятель. — Кстати, это самая сильная защита от людей — безразличие. От равнодушия люди начинают сходить с ума. А эмоции… Ты их не можешь контролировать. Они захватывают тебя полностью, порабощают — разум отключается. Так и у меня чувство отвращения переросло в эмоцию отвращения, — вздох. — Я не знаю, как буду сдавать экзамен. О чем вообще можно беседовать с человеком, который о Юнге говорит, как о своем старом, полностью беспомощном приятеле? — так и вижу, как Антон в этот момент печально качает головой.
— Сочувствую, — шмыгаю носом. А что я еще скажу? У меня, например, трагедия посерьезнее будет: я вообще не знаю, зачем живу. И сигареты заканчиваются. Мне срочно нужно найти работу. Потом как-нибудь. Сегодня денег у родителей займу.
— Нет, конечно! — возмущается Тош. — Не сочувствуешь. Сомневаюсь в том, что тебе это нужно. Люди по сути своей эгоисты, — припечатывает. Нормально, да? А так всегда. По-сто-ян-но!
— Слишком обобщающий вывод, — не соглашаюсь.
— Лично я еще не встречал человека, который не руководствовался бы какими-то корыстными побуждениями. Даже не так. Иногда и корысти нет. Просто равнодушие. Чужие проблемы могут волновать только тогда, когда они хоть в чем-то касаются тебя, — выдает очередную сентенцию мой бывший.
— Но ведь существует такое понятие, как альтруизм, — выдыхаю дым, зажимаю сигарету меж губами и заливаю кофе водой. Ставлю на огонь. — И если оно есть — значит, существуют и такие люди, — кстати, я не спорю с ним. Потому что у него на любую мою фразу найдется глубокомысленное замечание. Почему-то думаю о том, что у Тоша очень красивые руки. И когда он рисует… я могу смотреть на это вечно.
— Кто знает, Вик, возможно, альтруизм — это еще более сложная форма эгоизма, — говорит Антон. — Возможно, человек, стремящийся бескорыстно всем помочь, лишь таким образом скрывается от решения собственных проблем. Он живет чужими страданиями, и это спасает его от тяжести своих. На самом деле, все зависит от того, под каким углом рассматривать человека и его поступки.
— Тебе все равно не разрушить мою веру в добро, — бросаю.
Кофе с шипением пены поднимается — я убираю турку с огня. Наливаю в кружку. И соображаю, что сварил на двоих. Некоторые привычки невозможно вытравить. Мы полгода не живем вместе, а я все равно варю кофе на двоих.
— Это просто щит, которым ты прикрываешься, — настаивает на своем Тош.
— Ну… во что-то надо верить, иначе как же жить? — делаю глоток обжигающего напитка. Кошусь на ополовиненную турку. А почему, кстати, мы расстались? Хоть убей не помню. Никто никому не изменял, трахаться нам по-прежнему весело…
— Не уверен, что стоит, — отрубает Антон. — Хотя я не задумывался конкретно над этим вопросом.
— Ты трезвый? — осенило меня неожиданно.
— Да, наверное, — неуверенно тянет Тош.
— То есть? — улыбаюсь. Вообще, чаще всего болтливый Антон — это следствие принятой на грудь огненной воды. Единственное средство его заткнуть в таком случае минет. Универсальный способ.
— Отстань, Вик, — злится.
— Понятно, — смеюсь. Конечно, бухой.
— Я не пьян, — словно угадав мои мысли, произносит Антон. — Когда я пьян, я обычно не разговариваю.
— Ну да, конечно! — восклицаю эмоционально. — А что же ты делаешь? — в моей памяти навсегда останется его пламенная речь на барной стойке в ночном клубе. В пять утра.
— Мычу. И именно в такие минуты осознаю, насколько окружающий мир абсурден, — спорит еще, поглядите-ка.
— Антон! — ржу в голос уже.
— Да, солнце…
— Не называй меня так, Тош. Мне сразу начинает казаться, что ты надо мной издеваешься.
— Возможно, — загадочно. — Да ладно, ты же знаешь, что я серьезен.
Мне становится не по себе. Каждый раз, когда в его интонациях появляется это… грусть? нежность?
Молчим.
— Тош…
— Чего?
— Ты кого-нибудь любил?
— Физически или духовно со всей вытекающей из этого романтической фигней?
— Я серьезно.
— Зачем тебе это?
— Просто интересно узнать.
Мы никогда не говорили с ним о любви. Никогда. Просто однажды поцеловались. В компании. На тусовке. При друзьях. На спор. А потом еще раз, но уже без посторонних взглядов. Вроде в шутку, по приколу. Обтерли всю стенку в коридоре у Димыча. Было горячо и волнующе. Странно. Очень ярко. Поехали к Тошу, а утром… я просто переехал к нему жить. И два года были вместе.
Все-таки… Почему мы расстались? Ведь не ссорились даже.
— Если тебя это так волнует, то, кажется, любил. Тебя, — еле слышно говорит Тош.
Любил. А я? Черт его знает. Может, мы поэтому разошлись?
— Я сейчас постоянно думаю об одном парне, — вдруг продолжает Антон. — Я хочу его, но не в буквальном прагматическом смысле.
— То есть хочешь вообще? — конкретизирую, пытаясь сообразить, о ком он говорит. И при этом ощущаю неприятное жжение в области груди. Но мы же друзья, да? Друзья говорят о таком.
— Да, но, боюсь, останусь непонятым, — Тош запинается.
Это что, камень в мой огород? Я чего-то не понял? Ну, может быть. Я часто не понимаю Антона. И его заумные фильмы терпеть не могу. Но… он хорошо рисует. Классно молчит. Никогда не говорит, что я неудачник. И почему-то не возвращает мне мои вещи. А я до сих пор варю кофе на двоих и во сне ищу его рукой.
— Как пафосно, — фыркаю.
— Я хотел бы доставить этому человеку удовольствие, создать психологический комфорт, хочу что-то для него делать. Но не знаю что, — не обращает внимания на мое фырканье Тош. Говорит очень серьезно. Аж не по себе становится.
— Так познакомься с ним. Сделай первый шаг навстречу. Любой мечтает о том, чтобы для него что-то сделали, — делаю глоток кофе. Морщусь. Мне не хочется говорить с Тошем о парне, который ему нравится. — Ну, это, конечно, вдобавок к тому, чтобы любили.
— Любили… — Антон замолкает. — А если не будет взаимности?
— Что ж, мне сложно давать советы и рекомендации. Обычно их никто не слушает. Каждый должен сам разобраться с этим вопросом, — резюмирую.
— Мне твои советы ни к чему. Ведь ты — как привычка. Привычки не дают советов и рекомендаций. Они просто есть, — заявляет Тош.
— Привычки бывают разными, в том числе и дурными, — пожимаю плечами.
— Может, и так. Может, ты и дурная привычка, — Антон тяжело вздыхает. — Ты ведь ничего не понял?
— А что я должен был понять?
— Идиот!
— Спасибо на добром слове, — возмущаюсь.
— Знаешь, что меня пугало раньше? — неожиданно переключается на другую мысль Антон. Боже, как с ним трудно разговаривать! — Долгие отношения убивают непринужденность общения — возникает пресыщенность друг другом. Зачем доводить все до предела, переступив который, два человека начинают ненавидеть друг друга? Мне казалось… не проще ли держаться на расстоянии?
— Ты просто боишься быть с кем-то, — замечаю. — Хотя… Одиночество — полезная вещь. Остается очень много времени для размышлений. Разве не так? — по-моему, фразочка в его стиле. Я его, кстати, пытаюсь оправдать.
— Не так! — как-то слишком резко реагирует Тош. — Я понял, что был не прав. Иногда можно рискнуть. Попытаться создать комфорт другому человеку, признаться ему в любви… И даже если ничего не получится… Хуже, когда этого так и не произошло. Что не было попытки.
— Тош, познакомься с тем парнем, — говорю уверенно.
— Идиот! — опять злится Антон.
— Да в чем дело? — не понимаю.
— Я приеду? — спрашивает с нажимом приятель.
— Приезжай, — сдаюсь. На самом деле, я очень сильно хочу его увидеть.
Антон вваливается с шумом в комнату, внеся секундный дискомфорт в мое спокойствие. Он отлично выглядит и пахнет свежестью цитруса.
— Давай фильм смотреть, — с ходу бросает он, с надеждой глядя на меня.
— Какой? — риторический вопрос.
— «Мертвец», — предлагает Тош. Почему бы и нет? Но боюсь, я снова не увижу финала.
И мы смотрели «Мертвеца»… Потом занимались любовью.
— Тош, когда ты уже отдашь мои вещи?
— Вик, когда ты уже поймешь, что я хочу вернуть тебя?
Я не помню, почему мы расстались. А может, не захотел запомнить. Кажется, Антон сказал, что мы достигли предела, переступив через который, мы будем медленно идти путем нарастающей ненависти и отвращения друг к другу. И что расстаться сейчас — это отличный способ не потерять друг друга. Кажется, так. Да.
Дурацкая причина.
Теперь мы оба это понимаем.
И тот парень… Это он про меня говорил. Черт! Вечно у него все… в замысловатой форме. Даже признание в любви.
Кстати… Кажется, у меня появился план. Я знаю, чего хочу от жизни. Это я без Тоша не знал. А рядом с ним — знаю. Клево, да?

========== Возвращайся - я подожду ==========
Ангст, повседневность
Каста, «Лучше, чем сейчас»
В этом расколотом напополам мире, где было «до», а теперь есть только «после», я почти не живу, но точно еще существую.
Какие-то действия, на автомате, потому что знаю — так надо.
Надо вставать по утрам, совершать странные, никому не нужные, мне не нужные, ритуальные действия, призванные обозначить, что я — пока еще социально активная единица общества, и по мне не плачет дурдом, а потом возвращаться домой, откуда и уходить-то не хотелось, и снова ждать.
Хотя… Ожидание — это мое перманентное состояние. Это все, что у меня осталось.
Я глушу литрами кофе, смешивая его поганую горечь с горечью сигарет. Помогает продержаться без сна довольно долго, но иногда приходится спать. Чтобы окончательно не сойти с ума. Чтобы еще помнить, ради чего я существую.
Мы не договорили. Мы высказали в тот вечер друг другу столько претензий, что хватило бы на пять неудачных пар, но о главном умолчали. Это «главное» не дает мне теперь покоя. Как же часто слова превращаются в труху… Как много их, фальшивых и неточных по смыслу, может быть сказано, а честное застревает камнем внутри. И везет тем, кому дается шанс догнать и все исправить.
Ты мне не дал такого шанса. Ты ушел, не дослушав. Ты покидал вещи в сумку, бросив большую часть вещей здесь, произнес едва слышно: «Мне нужно время. Потом. Как-нибудь потом я тебе позвоню». И ушел.
А я остался. В запале ссоры не бросился за тобой. Не дернул за рукав куртки, не развернул тебя лицом к себе и не крикнул: «Хватит! Да какого ж черта мы творим? Ведь это не ты. И не я. Мы где-то разошлись дорогами, но… Пожалуйста, дай мне руку и вернемся домой. Где-то же есть то место в пути, где наши параллельные прямые снова пересекаются!»
Ты ушел, а я остался поливать твои цветы и протирать пыль с твоих вещей.
Ты ушел, а я остался в режиме «на паузе», не понимая, зачем мне теперь жить.
Ты ушел, а я три года каждый божий день прокручиваю ту сцену в голове и молю тебя, молю выслушать меня.
Ты исчез. Как будто тебя никогда не было. Ни в одной из вселенных. Ночами я лежу в холодной кровати и теряю ощущение реальности. Воспоминания о твоих губах, прикосновениях стираются из памяти. Я хочу помнить твое лицо в мельчайших деталях, но и оно расплывается чертами.
Ты не позвонил. Ни через неделю. Ни через месяц. Ни через год.
Твои родные или отмалчиваются — они не сильно-то меня чествовали, или несут невозможную чушь. Я не запомнил. Потому что это глупость, которая не может быть правдой.
Правда в одном — я тебя жду, потому что мне очень надо сказать тебе честное: «У любви множество лиц — мое было не лучшим, очевидно. И сам я был не лучшим для тебя. Но это не значит, что я не любил. Мне не за что извиняться, как и тебе. Мы оба наворотили дел, запутались и заплутали. Но отпустить тебя, дать тебе уйти — моя самая больная ошибка».
Раньше мне казалось, что измена — это конец. Точка. Финал. Что продолжения уже быть не может. Что-то сломалось внутри отношений, и починить это невозможно. Я ревновал тебя. Постоянно. Ревновал, боясь этой точки. Что ты просто однажды проснешься и поймешь — есть и другие люди вокруг тебя. Боялся настолько, что отдалился сам и тебя упустил из виду.
Измена… Почему двое, сошедшихся во всем, вплоть до размера ноги и биоритмов, начинают врать друг другу, и утопая в этой лжи, продолжают искать нечто, что восполнит пустоту в душе, на стороне?
Это сейчас я знаю, что выход всегда только один — поговорить. Донести словами, а потом поступками, что пустота восполняется. Ошибки допускаются. И глупость свойственна даже мудрейшим людям.
Я хотел бы сейчас, глядя в твои глаза, сказать тебе: «Я не нашел того, что искал». И спросить: «А ты?» Это не тот опыт, знание о котором хочется передать по наследству. Но он был. И именно сейчас я уверен: измена не значит, что двое перестали друг друга любить. Измена — не всегда конец. И не всегда рана, которую нельзя залечить.
Но тебя нет. Ты ушел. И мне не у кого забрать те обидные фразы, что я кричал тебе вслед. Три года я поливаю твои цветы и протираю от пыли твои вещи. И гадаю… Ты бы услышал меня, если бы я поймал тебя за руку, прижал к стене, уперся своим лбом в твой и спросил…
Мы можем простить друг друга? Мы можем оставить прошлое, сохранить багаж ошибок, но с ним — тяжелым и трудным — продолжить? Ведь мы такие — юродивые и жалкие в своих слабостях — одиноки друг без друга. Ведь мы такие — нелепые и дурные в своих порывах — уже срослись сердцами. Ведь мы такие — эгоистичные и самовлюбленные — смогли прожить вместе девять лет. Давай достанем чистый лист и напишем на нем вместе:
«И жили они как мудаки распоследние — неправильно и часто несчастливо. Жили они не как в сказке и даже не как в хорошем романе — а как придется и как получится. Жили они без шпаргалок и подсказок, но как-то жили. И даже просыпались по утрам в тесных объятиях, и честнее их они не знали ничего в своей жизни. Потому что слова врут, а ночь мирит».
— Добрый вечер, Екатерина Викторовна. Скажите, а Кирилл… Не бросайте трубку! Ну скажите, он хотя бы звонил?
— Денис… Кирилла больше нет. Пожалуйста, хватит. Три года уже прошло после той аварии. Хватит мучить и себя, и нас.
— Извините. Я, наверное, ошибся номером…

========== Операция ==========
Джен. Нецензурная лексика. Хулиганство на тему фильма «Бешеные Псы».
George Baker Selection, «Little Green Bag»
— Как ты мог, Джонни? Как ты, сукабля, мог пустить по пизде всю операцию? Ты в курсе, что нас ждет, Джонни? Ты догадываешься, что с нами сделает босс, Джонни? Тебе расписать в подробностях, как нам натянут очко на затылок, вывернут наизнанку, а потом голыми руками сожрут нашу печень? Пресвятая Дева Мария, Джонни! А я только заказал маме в спальню новую кровать! С балдахином! Из красного дерева! Чтобы эта старая сука отправилась в ад на свидание с дьяволом как полагается, при полной боевой амуниции. В своей этой сорочке с рюшами и посреди горы накрахмаленных подушек! И знаешь, что, Джонни? Я буду рад заявить этому краснорожему ублюдку, когда он придет ко мне ночью возвращать маман: «Хера лысого тебе, хера лысого! Товар возврату не подлежит!» А что теперь, Джонни? Сраный ты мудак, из-за твоего гребаного недержания я вперед мамочки отправлюсь к праотцам, и это будет не самый плохой вариант, Джонни, не самый плохой — сдохнуть как можно быстрее. Можно прямо сейчас пустить себе пулю в лоб! Да, я так и сделаю. Застрелю тебя, Джонни, ссаный ты фанат уринотерапии, а потом пущу пулю себе в лоб!
— Не драматизируй, Лео. И не крути пушкой перед моим лицом. Это опасно.
— Не драматизируй? Не драматизируй?! Тебе смешно, Джонни? Я не пойму, тебе правда смешно? Что ты лыбишься? Золотыми зубами хвастаешь, я не пойму? Так их у тебя скоро не будет, Джонни!.. Моя первая операция! Пресвятая Дева Мария, я завалил из-за тебя свою первую операцию!
— Убери пушку, Лео.
— Вот эту, да, Джонни? Вот эту пушку? А что если я приставлю ее к твоему хлебалу — что ты на это скажешь, Джонни?
— Я скажу, что если ты сейчас не завалишь пасть и не уберешь пушку от моего лица, я оторву тебе яйца. И, возможно, твой хрен. Чтоб уж наверняка не смог размножаться.
— Да? Да, Джонни? Ну попробуй, попробуй! Пять пуль тебе в глотку, рискни!
— Убери пушку.
— Видишь этот шрам, Джонни? Я его получил, когда доказывал боссу, что гожусь. Гожусь для реальных дел. Для реально крутых дел! А что в итоге? Просто потому, что тебе захотелось поссать, мы упустили объект!
— Йезус-Мария! Прекрати размахивать пушкой, Лео.
— Мы завалили операцию! Завалили операцию! Из-за трех литров диетической колы и сраного бурито! Мать его, сраного бурито!
— Лео…
— ААААААА! Сукабля! ААААА! Я прострелил себе ногу, Джонни! АААА… Моя нога!!!
— Господи.
***
— Да, босс. Все в порядке, босс. Объект под наблюдением, операция идет успешно: ваша жена сейчас опустошает бутик «Дольче и Габбана». О, да, босс, она настоящая сицилийка. Все под контролем. Лео? Он… справляется. Почти. Небольшие неприятности с коленом. Бывает. Да, босс. До связи.

========== Дурак ==========
Романтика, hurt/comfort, повседневность
Walking on cars, «Speeding Cars»
Низкое небо — облака словно лежат на верхушках деревьев, накрывают собой крыши домов. Давит. До головной боли. До спазмов в желудке.
Накрапывает мерзкий дождь. Холодный, мелкий, не каплями, а рассеянной влажностью пропитывающий одежду насквозь. От него не спрятаться под зонтом. Хотя какой зонт? Будто он у меня когда-нибудь был.
Иду, опустив голову, не разбирая дороги. Просто иду. Сейчас цель неважна — лишь бы уйти… убежать… избавиться от горечи нашего последнего разговора, что теперь неприятным осадком перчит губы.
— Я не чувствую нас…
Что за бред? Что за мелодраматический бред? Это, сука бля, жизнь. С той гребаной рутиной и бытом, от которых никуда не деться. Мы оба взрослые люди. Ну, я рассчитывал на это. Ошибся, видимо. Видимо, предполагался праздник длиной всю жизнь, а я его обломал. Потому что деньги на тусовки заканчиваются, жрать тоже на что-то надо, да и трахаться сутками напролет — это, конечно, здорово, но нереально.
А реальность — она такая. Со счетами за коммуналку, мозгоебством начальства и пробками на дороге. Грязной посудой в раковине, неприготовленным ужином и барахлом, которым под завязку забита стиральная машинка. Плохим настроением по утрам, раздражающим бессмысленным бубнежом над ухом, бестолковым мельтешением перед глазами и навязчивым желанием запереться в сортире — побыть минут десять в одиночестве.
— Ты меня не слышишь…
А ты меня слышишь? Почему я должен изображать понимание и терпение, когда в ответ на простой вопрос: «Что у нас на ужин?» получаю: «Мне надо закончить картину». Отлично. Заканчивай. Рисуй, художник! Только не надо потом кривить морду перед тарелкой с пельменями.
Почему я все время что-то должен: понимать, принимать, выслушивать, когда нестерпимо хочу спать, но ты же у нас творческая, бля, натура, высокохудожественная личность, трепетная нежная лань, с которой я обязан пылинки сдувать и на столике сервированный по высшему разряду завтрак в постель приносить… С чего бы вдруг?
Помнится, кто-то бил себя пяткой в грудь и доказывал, что любящие друг друга люди должны все проблемы делить пополам. И что мы, два мужика (ха!), по-любому не увязнем в бытовухе — проще договориться. Лады. Вот тебе траббл: ты храпишь, и меня это дико бесит. Решение? Я ухожу спать на диван. А ты? Обида на день. Как насчет того, чтобы проявить чуточку понимания?
И так по каждому поводу. В каждой мелочи. Это утомляет, ты в курсе? Утомляет настолько, что пятая по счету сигарета не спасает.
А я, между прочим, предлагал не строить иллюзий и не съезжаться. Мы разные. Очевидно же. И пары встреч на неделе вполне хватило бы для… «ощущения полноты бытия». Потом разошлись бы, как в море корабли, и никаких претензий. Но нет. Тебе хотелось большего! Тебе хотелось по-настоящему! Я тебе на кой-то ляд сдался с постоянной пропиской в твоем пространстве!
Хорошо. Я переехал к тебе жить. Результат?
— Нам надо расстаться…
Замечательно. Превосходно. Гениально. Сам додумался или подсказал кто? Может, еще дашь совет напоследок, вдогонку, так сказать, что мне делать? Как, сука, мне дальше жить? У тебя, не сомневаюсь, все будет зашибись — ты ведь всегда получаешь то, что хочешь. Захотел меня — на! Надоел — пшел вон! И в поиски новой Музы с головой, да?
А я сам дурак, что…
Что запихиваю все претензии поглубже в глотку. Готовлю завтрак — не в постель, но сытный, иначе ты весь день, в запале творческой лихорадки, не вспомнишь о еде. Разгребаюсь с повседневными заморочками, несмотря на желание проспать пару суток напролет, потому что… мне… нравится наблюдать за тем, как ты рисуешь. Нравится выражение твоего лица. Я люблю тебя таким. И люблю другим — безответственным, неприспособленным, слабым. Это тайна, которую я тебе никогда не открою… но так я чувствую себя… нужным.
Я привык. Привык ко всему этому. Врос в тебя. И… это странно.
Казалось бы, ну и пусть, давай расстанемся — я снова смогу жить своими ритуалами и желаниями. Вернусь к тому, что меня устраивало по всем пунктам. В ту жизнь, которая принадлежала только мне. В мир, который я ни с кем не обязан был делить. Где я принадлежал сам себе.
Но не работает. Того меня нет. Ты его изничтожил. Есть теперешний я. Тот, что отключив мобильный, долго стоял под моросью и смотрел на низкое небо. Тот я, что понятия сейчас не имеет, куда идет. Лишь бы уйти.
Пусто. Больно. Глухо.
Бессмысленно.
Все бессмысленно.
Я не дослушал тебя. Просто нажал на отбой. Не хочу. Не хочу слов. Что бы ты ни сказал — в главном всё останется прежним.
Я уйду. Завтра заберу свои вещи — без проблем. Исчезну.
Конечно, приду в норму. Когда найду, чем, какими нитками себя заштопать, подлатать дыры, заделать бреши. Как-нибудь справлюсь. И наученный тобой воздержусь от «давай жить вместе».
Потому что… нельзя так! Нельзя! Нельзя намотать душу на кулак, а потом выбросить ее в мусорку, как отработанный шлак!
А впрочем… Эмоции.
Сотрутся. Не я первый, не я последний… жалкий дурак. Было до меня, будет после. Кто-то любит, а кто-то… вынуждает себя любить. Нахрапом берет. Насильно. Вопреки. И добившись…
К черту.
— Просто скажи… Честно… Кто он?
Три утра. Я в говно. Хер знает где. Ночной клуб, барная стойка. Классика жанра — доебаться до бывшего.
— Где ты?
— Похер. Ответь.
— Где ты, твою мать?!
— Неважно. Отвечай, сука. Чем я тебя не устроил, а? — убожество. Я. Бар. Ситуация.
— Я приеду.
— Зачем?
— Домой тебя забрать.
— У меня нет дома. Там, где ты, больше не дом.
— Адрес назови.
— Пошел нахуй.
— Адрес!
— Не знаю, — оглядываюсь. Сую мобильный бармену под уху. Тот пожимает плечами — не в новинку, прислушивается, что-то быстро говорит. Возвращает мне телефон. Короткие гудки.
— Протрезвеешь — поговорим.
— Ты уже всё сказал. Не хочу.
— Что я сказал? Ты мне даже договорить не дал! Твоя дебильная манера…
— Что нам надо расстаться. Это я услышал. Этого достаточно.
— Мне придется уехать на месяц — вот, что я вообще-то хотел сказать! А я боюсь! Боюсь, что вернусь в пустую квартиру. Потому что… Я знаю, вижу… как ты… устал от меня. Я пытаюсь… Пытаюсь как-то… Но… Не выходит, да? Не получается. Ты… а я…
— Куда уезжаешь?
— К маме. Надо. Отцу плохо совсем.
— Я поеду с тобой.
— А работа?
— Отпуск возьму.
— Но…
— Рот закрой. И думай, когда несешь хуйню полную. Хоть иногда.
— Извини.
— Проехали.
Про любовь я потом скажу. Когда протрезвею. Про запах твой, глаза с прищуром, тихий голос, осторожные жесты, про то, как бесишь, но что пылинки сдувать буду, и терпеть, и понимать, про то, что…
…дурак я.
Вам понравилось? +27

Рекомендуем:

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

2 комментария

+ -
+3
Алик Агапов Офлайн 3 апреля 2019 15:34
Интересные рассказы получились,понравилось.Спасибо.
+ -
+2
Apple_green Офлайн 8 апреля 2019 11:43
Цитата: Алик Агапов
Интересные рассказы получились,понравилось.Спасибо.

Вам мое ответное спасибо:)
Наверх