Apple_green

Великолепный препод Машков

Аннотация
Личное счастье дается задаром далеко не всем людям. Машков как раз из таких, невезучих. Состоявшийся в профессии, карьере, состоятельный финансово, умный и интересный человек. И одинокий... Долгие годы его личная жизнь - череда ступенек, ведущих его, как к заветному кладу, к одному единственному другу. 
Один день из жизни Константина Машкова, великолепного препода и счастливой бестолочи.


Костя Машков, пока еще просто Костя Машков, воровато сделал последнюю затяжку, пихнул бычок в мусорку и полез в карман за ядерной ментоловой жвачкой. Огляделся по сторонам. Впрочем, здесь, в этом месте, его вряд ли кто-то увидит — тайное убежище: увитая сухими прутьями виноградника, полуразрушенная беседка, запрятанная на небольшом холме в трех деревцах скромной рощицы, за бывшим немецким бастионом, а нынче территорией складов. Днем здесь всегда пусто, а вот вечерами можно застать эстетствующих маргиналов с водкой и простецкой закусью — обзор-то из беседки открывался стратегически приятный глазу: проспект, площадь с монументальным памятником, магазины, банки, снующие машины… Все горит, мигает, гудит, шумит — располагает к философскому закладыванию за воротник.
Машков тряхнул головой, отгоняя дым-туман, образовавшийся в голове от первой выкуренной за утро сигареты. Дома перекурить — не вариант: обещал Ему бросить. И почти бросил. Но почти не считается, ага: заветная пачка все еще хранилась в правом кармане стильного полупальто. Курить иногда хотелось неимоверно — просто постоять с сигаретой в руках, вдыхая и выдыхая размеренно дым, отключаясь от текучки. Застыть невидящим взглядом на череде серых хрущевок, облагороженных перед ЧМ по футболу, полюбоваться прудом с уточками возле развлекательного центра, поймать лицом мартовскую морось…
Но пора идти. Через двадцать минут первая лекция.
Студиозы рекой плыли по направлению к главному зданию университета, находящемуся рядом с храмом и огромным развлекательным центром. Перед экзаменами помолился, после сдачи — сходил и отметил. Удачно. Тут же рядом и банк гнездится — на предмет срочно подснять денег, если экзамен не сдается. Костик поморщился и криво усмехнулся — не всегда, правда, прокатывает. С ним точно фокус бесполезен — сфера IT не предполагает наличия в ней специалистов без знаний. Соображаешь — станешь профи, нет — никакие взятки не помогут. Это Костя знал по собственному опыту.
Машков оправил воротник, дернул за конец шарфа, стягивая его с шеи и запихивая небрежно в левый карман полупальто, и через несколько метров влился в кипучий, бурлящий многословием студенческий поток.
— Здрасте, Константин Николаевич! — долетало с разных сторон.
Машков с добродушной улыбкой кивал, даже не пытаясь идентифицировать здоровающихся. Их было много — всех не упомнишь. Запоминались незаурядности: умнички с сияющей звездой разума во лбу, оригинальничающие индивидуумы креативного сверх меры мышления или гениальные балбесы, коим простишь лень, ибо котелок варит. Лекций Машков читал много: и в своем Институте математических наук и информационных технологий, и как ангажированный преподаватель на допспециализации в других смежных по профилю Институтах — университет большой, своя отдельная вселенная, можно сказать.
А Костя обладал уникальным практическим опытом — двенадцать лет отработал в крупной международной компании, занимающейся гейм-девелопментом. Одно из самых перспективных в мире компьютерного бизнеса направлений. И не рядовым сотрудником отработал, а до статуса исполнительного продюсера добрался, «экзека», если по принятой в той сфере терминологии. От простого программера первого грейда (новичка без опыта, будучи еще дипломником пятого курса) добрался.
Добрался и перегорел.
Сложный тогда случился период — по всем фронтам засбоило. Мать умерла, отец спиваться начал, на работе аврал за авралом. Бывало, сутками не выходил из офиса — релиз крупного проекта готовили. Такого, что будет конкурировать с хитами игровой индустрии. Ответственность — зашибенная, давление со стороны директоров — невероятное, сроки — как всегда не укладывались. И на этом фоне, когда пожрать некогда в буквальном смысле, рушился привычный уклад.
Все наперекосяк, а тебя не хватает. Как человека не хватает. Ни скончавшейся в больнице матери, ни потерявшему смысл жизни после ее смерти отцу, ни любимому человеку, с которым прожил семь лет. Ну как прожил — так и потерял. Он только и кинул, как кость собаке, напоследок: «Не знаю, кому и что ты там пытаешься доказать, Костенька, да только объебался ты по полной. Везде. Может, когда и дойдет, о чем я. Дай-то бог. Только я об этом не узнаю — меня в твоей жизни не будет».
И ушел. А Костя отпустил. Ни моральных, ни физических сил не осталось, чтобы удержать. Пообещать исправиться. Вспомнить, что, кроме работы и офиса на десятом этаже элитного бизнес-центра, есть другая — настоящая — жизнь. А там, в пространстве опенспейса — ее часть, которая не станет полноценным заменителем простого человеческого…
Когда приходишь домой, а тебя ждут. С ужином. С неспешными разговорами. С жаркими объятиями и жадными поцелуями. Когда можно позвонить матери и на пятнадцать минут снова стать мальчиком. Выслушать парочку полезных советов от отца, который непременно выхватит у мамы трубку. Родители, принявшие твою нетрадиционную ориентацию без единого укора. И всегда находили слова поддержки. Грели.
И он грел. Как умел, конечно. Тот, что ушел. Найти такого, казалось, единственного и на всю жизнь — уже счастье. Продержаться вместе семь лет в реалиях, где не шибко-то и одобряются подобные отношения — уже победа.
В итоге? Пустота. Потому что в какой-то момент Костя забыл о том, что важно.
А когда очнулся — поздно было. Ничего нет. Никого нет. Холодная квартира, фаст-фуд на ужин, молчащий телефон. И дед-лайны, дед-лайны, дед-лайны…
Как только релиз вышел на рынок, Костя уволился. Честно довел дело до конца и уволился. Перегорел. Перегорел настолько, что плевать на все: успешную карьеру, заоблачную зарплату с бонусами-премиальными и плюшки, которые благодаря ей удалось поиметь, вроде собственной квартиры и хорошей тачки, обещанные перспективы. Кураж исчез, азарт, которым горел днями и ночами на работе.
Было же, было! Весело. Круто. Кайфово. Но все ушло, как только понял, что остался один.
На себя тоже стало плевать. Костя просто лежал сутками на диване и пялился в телевизор. И ничего не хотел.
Страшное чувство. Когда вообще ничего не хочется.
В таком состоянии его и подцепил на крючок среди ряски подгнивающего болота, как опытный и везучий рыбак, Александр Александрович Ильин, завкафедрой математического моделирования и информационных систем, бывший научрук. Встретились случайно в супермаркете, между полок с алкоголем и соками-водами. Ильин грузил в тележку бутыли с водой, Костя — бутылки с вискарем.
Сан Саныч узнал его сразу, несмотря на общий расхлябанный вид опустившегося забулдыги. Да, Машков стремительно шел по следам отца, с которым не разговаривал несколько месяцев… Запил. Потухший взор, помятая одежда, недельный перегар. Другой бы мимо прошел и не обернулся.
Но Саныч не прошел. Окинул цепким, проницательным взглядом, задал несколько ничего не значащих вопросов, но, видимо, ценную информацию для себя вычленил из коротких невнятных ответов Костика, и с ходу взял в оборот.
Утащил к себе домой, накормил, выслушал путанный монолог под градусом, молча выслушал, уложил спать на диване в гостиной. А наутро лично отвез в реабилитационный центр к знакомому, где Косте пришлось полежать недельку. Как только разум у Машкова просветлел, основательно пропесочил — такой пистон вставил, что Костик едва не задохнулся: воздух из легких пропал. Колючие, бьющие наотмашь слова жгли каленым железом правды. Для убедительности еще и оплеуху отвесил — звонкую, злую, прямо по уху. Как пацану неразумному.
Костя согнулся в три погибли, держась за ухо, и вдруг прорвало его. Истерика приключилась. Все, что было больное, накопившиеся за то время ядом, через сухие, бесслезные всхлипы выходило. В себя пришел только, когда Ильин присел рядом с ним, обнял, притянув к себе, и по голове погладил, как ребенка маленького, приговаривая:
— Ну всё. Хорош уже. С этого момента хватит. Было и ушло, Костя. Теперь другое будет. Новое.
— Зачем? Зачем вам это надо? — прошептал Костя, уже стыдясь своего состояния, своей слабости.
— Из эгоистичных соображений исключительно, — хмыкнул Ильин. — Хочу тебя к себе забрать. На кафедру. Мозги у тебя, Костя, золотые. Бриллиантовые, можно сказать. Нехер их растрачивать попусту. Я второго такого дипломника за всю свою преподавательскую деятельность не припомню. Были умненькие, да. А был ты. Чума на мою голову. Тогда гордился тобой и сейчас горжусь.
— Какие откровения… — криво улыбнулся Машков. — Лично я, Александр Александрович, прекрасно помню ваше коронное: «Убери с глаз моих долой эти писульки, бестолочь».
— А что, не бестолочь? — снисходительно фыркнул Ильин. — Бестолочь как есть. Ума-то у тебя много, но умным по жизни тебя это не делает, Костя. Но все еще впереди. Сколько тебе? Тридцать три? Зеленое яблоко. Я вот только к сорока пяти и понял, в чем ценность бытия… — он задумчиво помолчал, разглядывая Машкова как-то правильно, хорошо, по-отечески, хотя разница в двенадцать лет делала этот вариант сомнительным. И добавил:
— Так что? Пойдешь ко мне? Зарплата, конечно, так себе, но жить можно.
— Саныч, ну какой из меня препод? — наконец полностью успокоившись, уже улыбаясь, спросил Костя. Ощущая невероятное спокойствие рядом с Ильиным, вот здесь, на полу коридора собственной квартиры, сидя с ним бок о бок. Уверенность ощущая, что черная полоса закончилась. Новые горизонты открылись, прояснившись ясными целями на безоблачно-синем небе.
— Не знаю, какой, — пожал плечами Ильин. — Проверим? Мне позарез нужен спец, не оторванный от реальности, понимаешь? Практик. Который сможет прикладную часть знаний показать. Определю пока старшим преподавателем, а там разберемся с учеными званиями и регалиями. Если захочешь, конечно.
— Попробовать можно, — для проформы помедлив, вроде все еще обдумывая, согласился Машков.
В конце концов, почему бы и нет? Назад, в мир большого бизнеса, карьер и дед-лайнов, успеет вернуться. Если появится желание. А нет — так и черт с ним. Денег подкалымить левыми заказами возможность есть. Встать же по другую сторону кафедры в аудитории, как преподаватель — даже заманчиво. Прочувствовать, каково это — заделаться в наставники.
А вдруг понравится?
Понравилось. Четвертый год пошел, как нравится. Втянулся в университетскую кутерьму с головой. В этом мире время замирало, и как будто каждый год двадцатник только стукнул — вокруг юность цветет и сиренью пахнет. И другая жизнь не нужна. В этой свое место нашел. Себе помог…
И отца вытащил. На завод пристроил по специальности — электриком. Дачу ему купил на остатки сбережений возле моря. А там отец с соседкой зазнакомился одинокой — и душой, и телом помолодел. Костя знал, что мать батя не забудет, никогда, но и одному куковать на старости — зачем? Поэтому неспешный роман одобрил и к Раисе Ильиничне со всем уважением отнесся.
У самого какое-то время с личной жизнью не ладилось — путано все было, дробно, заковыристо. Любовь-то пришла… И сожрала с потрохами. Глупая любовь — без ответа и привета. Но такая Косте необходимая. Счастливая. Иногда, оказывается, можно и так быть счастливым — без шансов любя. Но Костя верил, что когда-нибудь отпустит, встретится еще настоящее, и, как паззл, все дробные части в единое целое соберутся, в идеальную формулу впишутся. Как в истину верил. Благодаря Ильину верил.
Его ведь любил — молча, мощно, безнадежно.
А как не верить любимому человеку?
Недавно вот благодаря тому же Ильину кандидатскую защитил. Сейчас докторскую пишет. Под руководством Сан Саныча. Ну, а кого еще? Учитель. С большой буквы. Всегда Учитель.
Костя помнил все лекции Ильина и то, как боготворил его в студенческие годы. Александр Александрович ни разу не красавец — высокий, прямой, как жердь, сухой, чуть сутуловатый, рано выбеленный сединой, резкий чертами, резкий в словах. Скупые жесты, скупые эмоции. Сетка морщин возле серых глаз, глубокая складка на лбу. Очки в едва заметной оправе на переносице с горбинкой. С вечной светлой щетиной на щеках-впадинах. Строгий стиль одежды, никаких говорящих деталей. Словно застегнут на все пуговицы и закрыт на все замки. На первый взгляд даже в какой-то мере асексуальный и совершенно непривлекательный. Только обманка это.
Костя помнил свой восторг, возникавший каждый раз, когда Ильин начинал говорить. Энергетику его помнил, магнетическую харизму. Огонь в глазах. Снисходительную усмешку. А еще помнил, что Ильина боялись, но уважали. И, пожалуй, любили, несмотря на его суровый нрав и привычку говорить прямо, без реверансов. Потому что человек хороший. Это сразу чувствовалось. Хороший человек. Точка. Поэтому и Костика не оставил в беде, с одного взгляда почуяв неладное.
Чем живет помимо университета Ильин, Костя в свои студенческие годы не интересовался. Ходили слухи, что жена Саныча ушла к видному бизнесмену, так и не дождавшись от увлеченного наукой мужа красивой жизни, детей нет. Собственно, вот и все. Шептались за его спиной, что кто-то у него есть, романы то со студентками приписывали, то с местными преподавательницами. Костя не сильно к сплетням прислушивался. Для него Сан Саныч совсем в другом измерении существовал, где все это частное, личное — лишнее. Он всегда оставался для Кости Учителем.
А потом намеренно пропускал их мимо ушей, потому что знать не хотел. Понятно, что не светит, так зачем душу травить ревностью к этим неизвестным из закрытого для посторонних пространства профессора Ильина, куда ему, Косте Машкову, хода нет.
Косте достаточно было того, что есть лично между ними. Целый яркий спектр тесных связей и отношений.
Коллеги, где связка «руководитель — подчиненный», соблюдалась плохо: Ильин, строгий до зубовного скрежета, требующий от преподавателей втрое больше, чем от студентов, Косте многое готов был простить и на многое закрыть глаза. Только Машков руку себе по локоть отгрыз бы, чем допустил послабления для себя, чем хоть раз хоть в чем-нибудь подвел бы Саныча.
Друзья. Общение дружеским стало с первого же дня после прихода Кости в институт. Совместные обеды и ужины. Редкие прогулки в выходные и частые посиделки на кухне под коньяк. Вылазки в свет — в театр могли сходить, в кино, на выставку. Командировки и семинары, где останавливались в одном номере. Ильин, понятное дело, поначалу действовал из благих побуждений — тормошил Костю, не разрешая снова погрузиться в депрессию, но постепенно тесное общение стало нормой, необходимостью.
Учитель и ученик. Костя с легкостью перестраивался на волну, когда Ильин занимал позицию научрука и порой отчитывал, как все того же студента. О, а какими жаркими, горячечными были дискуссии! Дискуссии, длившиеся порой неделями. С аргументами и контраргументами, с наглядными доказательствами со стороны Кости, которые тут же могли быть уничтожены одним словом со стороны Сан Саныча. Но зато кандидатскую Костя защитил блестяще. Ильин умел вдохновлять — провоцировал на спор, задевал, цеплял, царапал, и Костин мозг начинал работать в каких-то запредельных масштабах, за гранью.
А еще Александр Александрович Ильин был тем человеком, с которым Костя Машков чувствовал себя легко. Свободно. Спокойно. Уверенно. Не путаясь в причинах и следствиях. Не теряя ориентиры. Он был личным Костиным маяком, который в любую непогоду укажет верный путь. Человеком не только крепкого слова, но и последовательного действия. На которого можно опереться, когда просто хочется забыть про одиночество. Про то, что потерял в той жизни и не сумел вернуть.
Разве можно в такого человека не влюбиться?
Он стал близким, родным… Даже не подозревая об этом. Костя надеялся, что Сан Саныч не подозревал, насколько стал ему близким и родным. Его потерять он не мог. Ни в коем случае. Поэтому запрещал себе думать о плотском, тщательно культивируя духовное, платоническое. Тщательно соблюдая где надо верный тон и верную дистанцию.
Эта любовь не допускала сослагательного наклонения — она могла быть только такой: молчаливой, односторонней. И Костю все устраивало, несмотря на то, что дробила его сущность надвое.
Одной своей стороной Константин Машков — обаятельный молодой преподаватель университета, пользующийся огромной популярностью у студентов, заслуживший уважение коллег, получивший в близкие друзья самого профессора Ильина. Умный, успешный, харизматичный, безупречный каждой складкой строгого костюма и выверенной идеальной улыбкой. Можно сказать, воплощенный символ университетской политики: «Люди будущего».
Другой своей частью Костя жил только настоящим. В этом настоящем были спонтанные любовники и краткосрочные романы, развивать которые в нечто серьезное не возникало потребности. Возможно, где-то в глубине подсознания засел глубокий страх — снова взять ответственность на себя за другого человека и не оправдать его ожиданий. Страх потерять. Разочаровать и разочароваться. Упасть на дно. Страх, который еще предстояло преодолеть. Победить его. Но Костя не спешил — все, что ему действительно было нужно, он находил в привязанности к Санычу.
Для сохранения же телесного спокойствия в обществе Ильина Косте хватало партнеров. Не искал — сами находились. Велись на Костину яркую внешность и презентабельный вид состоявшегося и состоятельного мужчины. Подать грамотно он себя мог — научился в череде бесконечных выездов за границу на презентации и семинары.
С прошлой жизни у Машкова осталось несколько отменных костюмов дорогих итальянских и английских брендов, сидящих на нем так, словно он только что с фотосессии на обложку журнала вышел. Скромные на вид и нескромные стоимостью часы, обувь. Шапка густых, слегка волнистых каштановых волос, уложенных в небрежно-стильную прическу, чуть прищуренные, с хитринкой карие глаза, прямой, чуть длинноватый нос, полные нахальные губы, высокие скулы, провокаторский подбородок с ямочкой. Загадочно мерцающий гвоздик в левом ухе — с подросткового возраста носил его не снимая. Подарок друга детства.
«Красивый, зараза», — так порой ему шептали на ухо временные любови.
Костя умел нравиться людям. И пользовался тем, что умел нравиться. Но всегда четко расставлял точки над i: никаких обязательств. Оставаться еще и предельно честным с кем бы то ни было — будь то Ильин, случайный партнер на ночь или он сам — золотое правило.
Не врать себе. Не врать близким. Не врать коллегам и студентам. Не врать даже тем, кто доверился тебе на короткий срок. Ложь к добру не приводит — забываешь о важном: теряется оно, когда начинаешь лгать. Особенно себе.
И верить, что когда-нибудь придет время, и две части его сущности вновь соединятся. Он станет цельным. С тем, кого будет любить и платонически, и физически, и астрально, и космически, и… По-всякому. Ильин ему как-то пообещал: «У тебя все будет хорошо, Костя. Непременно».
Санычу Костя верил.
И Человек появился. Тот, кто связал в плотный клубок все ниточки, замкнул на себе Костино прошлое, настоящее и будущее, подарил мир и покой в душе. И ради Него Костя и курить старался бросить, и улыбаться чаще, и про важное помнить: что оно дома его ждет, это важное. На работе классно, правда, здорово, но дома лучше. Вдвоем. В своем маленьком, мещанском мирке. С простыми планами. С житейскими заботами.
Ради Него Костя собирался сохранить этот мирок. Забыть про страхи. Это жизнь — всякое бывает. Люди иногда уходят. Поэтому не надо бояться — надо любить. Сейчас. Пока есть возможность.
— Константин Николаевич! — радостный девичий вопль.
Костя, только-только оставивший пальто в гардеробной и оправивший перед зеркалом воротник белоснежной рубашки, тут же улыбнулся и обернулся: навстречу неслась Аля Никитина. Счастье его ненаглядное.
В Альку Машков влюбился с первых же дней знакомства. Девчонка-программист. Умная, сообразительная, мелкая, веснушчатая и рыжая до невозможности. Прям классический рыжик. Глаза-пуговки блестят и бледные губы растянуты в счастливой улыбке. Ну не чудо ли? И будет реально хорошим программистом — Костя уже знал, куда ей протекцию составить, чтобы сразу из университета забрали.
— Привет, — поздоровался Машков, едва удержавшись от того, чтобы не распахнуть объятия и не поймать в них крепким капканом стремительную рыжую комету. — Ну давай, жги! — подначил Костя, угадав, что у Альки какие-то супер-важные новости.
— Эй! У тебя галстук новый? — отвлеклась Никитина, ткнув его аккуратным пальчиком в фиолетовую узкую удавку с черепами, фривольно болтающуюся на шее. Фирменная фишка препода Машкова: строгие костюмы, белые рубашки и распиздяйские галстуки. Дань прошлому работы в гейм-девелопменте: там все сотрудники не без прикола были.
— Ага, — с глупой улыбкой кивнул Машков, любуясь девчонкой. С ней ему определенно чертовски повезло!
С Алькой Костя перешел на «ты» после первой сессии. Не считал нужным соблюдать показушную субординацию с теми, кого считал себе равными по уму и потенциалу. Саныч ругал его за панибратство со студентами, но в этом вопросе Костя его игнорировал — такое общение позволялось вообще-то избранным. Алька имела право быть избранной — Костя души в ней не чаял, по правде говоря. Никитина радовала глаз безудержной рыжиной, солнечной очаровательностью и… отсутствием малейшего интереса к Машкову, как к мужчине. Как не влюбиться-то и не обожать сокровище?
Сошлись они в гармоничный дуэт «научрук и его дипломница», когда Костик, подперев щеку, слушал ее ответ на экзамене. Слушал-слушал, нарочито зевнул, а потом в лоб спросил, прервав на полуслове: «Станешь моей?». Любил он иногда дразнить симпатичных студенточек и провоцировать симпатичных студентов. Ильин его и за это ругал, мол, договоришься когда-нибудь, но тоже без толку. Косте нравилось среди студиозов — энергичных, дурных, полных планов на прекрасное будущее. И нравилось быть не над ними, а вместе с ними. На одной волне. И он точно знал, с кем можно пошутить, а с кем — общение исключительно деловым преподавательским тоном.
Никитина насупилась, недовольно запыхтела, а потом задиристо выдала: «На международный конкурс в следующем году выведете — стану». Костя рассмеялся, нарисовал заслуженное «отлично» и шепнул на ухо: «Приходи в три на кафедру. Домогаться буду». Аля закатила глаза и, едва сдерживая смех, также шепотом ответила: «Вы не в моем вкусе, Константин Николаевич! Я у вас вообще-то диплом хочу писать, а вы… Как обычно». Машков хмыкнул: «Ну дык и я о дипломе. А ты о чем, Никитина?»
В общем, третий год Алька под его руководством пишет, выпускница. Девчонка — огонь. В Костину карму достижений как препода плюс тысячу явно накинула. Причем разное было, даже пару раз сопли ей вытирал, когда с очередным бойфрендом разошлась. И это самые лучшие и честные отношения Машкова с представительницей слабого пола, о которых можно только мечтать. К красивым, нежным существам, несмотря на свою полную незаинтересованность в физическом смысле, Костя питал слабость, сродни джентельменски-рыцарской, и иной раз сильно жалел, что у него нет младшей сестры.
Аля ему ее заменила, заполнив собой еще одну брешь в жизни Костика. И то, что после окончания универа, она не исчезнет и не забудет его, Машков знал наверняка. Просто знал.
— Короче, ближе к теме, — Машков выразительно глянул на Альку, мол, не тяни.
— Я выиграла конкурс! Выиграла! И еду в Берлин! На стажировку! — взвизгнула Никитина. — Прикинь? Выиграла! Меня одну выбрали. Среди всех участников!
— Маладца! Поздравляю! — Костик все-таки обнял Альку, не обращая внимания на оглядывающихся на них студентов, и сочно чмокнул в макушку. — Ко мне после лекций зайдешь? Или полетишь праздновать?
— Праздновать, — покаянно вздохнула Алька. — С родителями.
— Дело святое. Я рад, Аля. Очень рад за тебя, — уже серьезно произнес Машков.
— Это тебе, — Никитина сунула ему незаметно небольшую, красиво упакованную коробочку. — Подарок. Мое «спасибо» за все, Константин Николаевич.
— Ох, сколько пафоса, детка, но мерси, — качнул головой Машков, по правде говоря растроганный подарком. — Иди уже, Алька. На лекцию опоздаешь. Да и я… тоже. Черт!
Со второго этажа спускался Ильин. Как обычно с непроницаемым лицом, занятый вроде бы своими мыслями, а в действительности всё подмечающий. И публичные обнимашки со студенткой Никитиной засек, и подарок увидел — сейчас выговор сделает, как пить дать. За неподобающее преподавателю поведение и прочее бла-бла-бла. На утренние выволочки от Саныча Костя сегодня не рассчитывал — вчера препирался с завкафедрой до десяти ночи, поэтому призраком оперы в ночи растворился в толпе студентов.
Костик любил Саныча, всей душой обожал — правда, но этот факт не отменял того, что Ильин иногда был занудливой брюзгой. И категорически не понимал и не принимал Костину форму общения со студентами, придерживаясь традиционной школы. Машков же считал, что надо ближе быть к молодежи, проще, тогда и слушать тебя станут, открыв рот.
К тому же, день сегодня по плану не из легких — две лекции, три практических занятия у очников плюс заседание кафедры, а это надо-о-олго. В восемь в лучшем случае уйдет домой. Хорошо хоть вечерников нет и в другой корпус ехать не надо. А от Саныча люлей успеет получить. Не за это — так за что-нибудь еще.
Например, за отчет, который он должен представить на заседании кафедры, а в том отчете конь не валялся. Потому что, елки, не до бумажек всю неделю — загрузка у Машкова, мягко говоря, охеренная, по макушечку. Но Ильин в этом плане формалист, и, несмотря на то, что закрывал глаза на Костины недоделки — знал, что обязательно доделает и сдаст, шпилю в задницу вставит. Чтоб не расслаблялся.
У Саныча принцип: «Взялся — тяни и делай как полагается. Не можешь, не успеваешь — приди и скажи. Сниму с тебя часы». Но Костя не хотел. Косте нравилось: и загрузка, и бешеный темп. Драйв, он опять чувствовал драйв, поэтому силы находились и на лекции, на докторскую, и на мерзкие бумажки, но главное — приходить после всего этого угара домой, выкидывать напрочь работу из головы и проводить время с Ним.
Первую лекцию Костя отчитал, в привычной манере оперевшись задницей на кафедру и показушно вытянув длинные ноги, обтянутые плотной тканью брюк, откинув полы пиджака так, чтобы четко просматривался рельеф груди через рубашку… Красовался, да, перед студентиками и студенточками. А почему нет? Это его минуты славы на потеху эго, от которых он откровенно кайфовал. Быть в центре внимания, создавать особенное энергетическое поле, заставляющее тянуться к тебе, внимать всему, что ты скажешь. Подобный приход, верно, ловят артисты на сцене.
Отчитал с шутками-прибаутками, показательными примерами, случаями из жизни. Фонтанируя позитивом и размашисто жестикулируя. С удовольствием отмечая, что ни один из пришедших так и не достал телефон. Машков не запрещал мобильные — делай, что хочешь, только не мешай. Если сможешь прийти на зачет или экзамен и блеснуть знаниями — да хоть спи всю лекцию.
Но не спали. Слушали. Вопросы задавали. На перемене еле из аудитории выгнал: желающих пообщаться — с горкой. А Косте еще подарок посмотреть хотелось.
На дне красочно запакованной коробочки лежал узкий стильняжный черный галстук. Строгий и неформальный одновременно. И крошечная открытка: «Великолепному преподу Машкову от фанатки». Костя усмехнулся, стянул фиолетовую удавку и накинул на шею Алькин подарок. Клево!
Вторая лекция тоже прошла без эксцессов, если не считать пристального, дерзкого взгляда из-под завеси длинных пшеничных волос Светозара Рохлинского, или просто Зары, как его звали сокурсники. Еще одно Костино счастье. Только если Алька счастьем была добровольно Костей выбранным, то Зара — нахально навязанным. Самим же Зарой.
Пришлось смириться. Смириться с тем, что никуда Косте Машкову от Светозара Рохлинского не деться.
Если уж по-честному, то Рохлинский попадал в категорию крепкого середнячка — таких Костя не особенно запоминал. Учатся старательно, с трояка до пятака скачут — ну и слава богу. Спецы потом из них неплохие, кстати, выходят. Звезд с неба не хватают, но ведь и не всем хватать надо — небо беззвездным останется. Но Зара упрямый и твердолобый: решил, что Машков должен взять его в дипломники — значит, так и будет.
Преследовал, аки неуемный кавалер несговорчивую девицу. Даже с роскошным букетом цветов и конфетами приходил — у Кости аж лицо свело судорогой от попытки не расхохотаться. Зато коллеги потом наржались вдоволь. Ильин лишь головой покачал и рукой махнул, мол, сам решай, надо оно тебе или нет.
Машков плюнул и согласился. После седьмого букета и десятой коробки конфет. Просто, чтобы закончить этот неожиданный букетно-конфетный период в своей жизни. Да и глянулся ему Зара именно этой своей настойчивостью. Некоторые не блеском таланта берут, а упорством. Не прогадал — чего уж там.
Один момент оставался неразъясненным — Зара претендовал не только на внимание Константина Николаевича, как научрука, но явно и на нечто большее загадывал. Каким таким волшебным способом прознал, что не по девочкам Машков — хрен его знает. Может, где чего увидел, хотя Костя соблюдал предельную осторожность — личную жизнь оберегал, как зеницу ока, может, чуйка, может, просто идиот.
Но расслабляться ему Зара не давал. При любой возможности прикасался и глазами своими невозможно-голубыми гипнотизировал. Внешность у него — необыкновенная: сам светленький, а черты лица — остро-восточные. Видный парень. Горячий, пылкий. На всю голову ебанутый. Один раз даже поцеловать рискнул, когда они вдвоем на кафедре остались — Костя его наработки по диплому смотрел. Клюнул в губы, отстранился и смотрит испуганно — глаза как плошки.
— Еще раз, и диплом пойдешь дописывать к Ляхову, — пригрозил Машков и снова погрузился в чтение. К Ляхову никто не хотел идти — безбожно устаревший маразматик. А Косте порнографические романы в духе: «Я влюбился в своего препода» нафиг не нужны.
Только Зара не сдался. Стратегию поменял, на рожон больше не лез, но и отступаться не торопился. Каждую лекцию изводил «раздевающими» взглядами, от которых порой в пот бросало. От ужаса. Как пресечь на корню эту юношескую страсть — Костя не знал. Отправить бы его и правда к другому преподу, но не по-человечески. Тему для диплома определили сильную, интересную, и первые тезисы с доказательствами звучали неплохо, сыро, но перспективно. Да и жалко Машкову в какой-то мере было парня — сам влюблялся безответно.
И неизвестно, как долго этот террор продолжался бы, но случай решил.
В общем, как-то после пар, перед совещанием Костя сорвался из аудитории, захватил пальто и рванул в свое тайное убежище — перекурить. Ловко исчез из-под носа Ильина — была еще одна фишка у них: в прятки играть. Счет периодически менялся в пользу то одного, то второго игрока. Саныч, если хотел, мог из-под земли достать, но, видимо, в тот раз было что-то не очень важное, раз позволил аннигилироваться из здания универа.
Довольный собой, Костя вбежал в беседку и с лету вмазался в Зару, притулившегося на краю скамейки и неумело пытающегося прикурить сигарету. Вмазался в его больной, давящий взгляд, отрезавший пути к отступлению. Ну не разворачиваться же и позорно сбегать? Машков выругался про себя, а вслух с досадой произнес:
— Кто так зажигалку держит? Нужно против ветра прикуривать, — и, вынув из рук Зары сигарету, отточенным движением зажег кончик, затянулся и сунул ее в руки изумленного парня.
— А как же педагогическая этика, Константин Николаевич? — язвительно поинтересовался Рохлинский. Мотнул головой, тряхнув волосами, заложил за уши выпавшие пряди и уставился требовательно раскосыми глазами.
— Так ты меня здесь ждал, чтобы я тебе нотацию прочитал? — уточнил Машков, ощупывая карманы пальто в поисках пачки. Не нашел. Похоже, оставил в портфеле.
— Я вас не ждал, — пробурчал Зара, мгновенно заливаясь краской. Поднес дрожащую в пальцах сигарету к чувственным губам и неловко затянулся. Тут же закашлялся.
— Ну да, конечно. Совпадение, — легко согласился Костя, прищуривая левый глаз и пристально рассматривая парня. Что ж с тобой делать-то? — Угости, кстати, сигаретой. Свои забыл.
Зара протянул пачку, но когда Костя дотронулся до нее, перехватил его ладонь и сжал. Мертвой хваткой вцепился. Опустил упрямую голову, занавесившись спасительными волосами, и молча сдавливал Костины пальцы. И веяло от него какой-то мрачной решимостью, как от гладиатора, идущего на смертельный бой.
Машков вздохнул, присел рядом, забрал свободной рукой сигарету у Зары — все равно курить не умеет, не стоит и начинать, затянулся… Медленно выпустил дым.
— Ничего не будет. Ни сейчас, ни потом, — Костя понимал, что режет парня на живую, но лучше так. Лучше честно. Оно переболит и пройдет. Всегда проходит. Проверено. — Ты мне нравишься. Дерзостью и упрямством. На этом всё. Не прошибай стену лбом там, где не для твоего лба стена. Не всё можно получить, Зара. Иногда полезно отступиться.
— Не могу… — процедил сквозь сжатые зубы Рохлинский.
— А ты смоги! — резко бросил Машков и с силой выдернул ладонь. — Уважение — слышал такое слово? Я тебя уважаю, поэтому и сижу сейчас здесь с тобой, разговоры разговариваю, а не уважал бы — выкинул, как шавку надоедливую.
— Зачем вы… так? — сморщился, как от дикой боли, Зара.
— Затем, что мысль до тебя одну донести хочу: я тебя уважаю. Есть в тебе стержень, есть в тебе то, за что можно уважать. Но и ты ответно, будь добр, уважай меня. Уважай мое личное. Оно уже принадлежит другому человеку. С которым я счастлив, — Костя рубил с плеча. Бил под дых. Добивал по почкам. Зара от каждого его слова все ниже опускал голову, а под конец согнулся пополам, обхватив себя руками.
Пауза. И тихое:
— Я видел вас… С Ним. Что будет, если в университете про вас узнают?
— Въебать бы тебе по роже, — Машков в бешенстве отшвырнул сигарету и встал. — Да руки марать не хочется. Тварь ты, Зара. Хочешь испортить Ему жизнь только потому, что я тебя такого расчудесного не оценил — валяй, попробуй. Только про отдачу не забудь, — и он хотел было уйти, но Рохлинской подскочил за ним, обнял со спины, вжавшись всем телом, и лихорадочно забормотал:
— Костя… Константин Николаевич! Я не… Я не хотел. Я даже не думал о таком. Честно… Я бы никогда… Я просто не знаю… В голове помутилось… Я больше никогда… Просто… Сейчас… Постой немного со мной. Вот так. Пожалуйста. И я уйду. Из универа уйду. Из жизни твоей исчезну. Обещаю.
— Твою ж мать… — тяжело вздохнул Машков. Накрыл вцепившиеся в него ладони Зары своими, легонько, успокаивающе погладил. — Давай так. Мы забудем про этот разговор. И никуда ты не уйдешь. Нехрен портить себе жизнь из-за того, что втрескался неудачно. Веришь или нет, оно того не стоит. Позже поймешь. Ищи своего человека, Свет. И он найдется. Я — не он. Возможно, их даже будет несколько… Любовь — разная: бывает однажды и на всю жизнь, а бывает на каждом этапе жизни своя.
— Как ты меня назвал? — тихий грустный шепот в шею.
— Свет. А разве нет? Яркий, обжигающий, даже, можно сказать, опаляющий. Но для кого-то ты станешь согревающим… Светозар — красивое имя, — мягко проговорил Костя, осторожно высвобождаясь из захвата рук парня.
— Дурацкое, — проворчал Зара, отстраняясь. Глядя себе под ноги. — Пойду я.
— Иди. Только сигареты оставь, — бросил Машков. — В понедельник жду от тебя третью часть тезисов.
Рохлинский ушел, а Машков выкурил подряд две сигареты и опоздал на совещание.
Пришлось объясняться с Ильиным. Наедине. Рассказать всё как на духу. Сан Саныч отвесил ему подзатыльник. Хоть проповедь не стал читать. Поэтому, конечно, еще и ругал за панибратские отношения со студентами. Но Машков считал, что его форма общения со студентами ни при чем. Никаких поводов и надежд Рохлинскому он не давал. Просто…
Просто иногда так случается: ученик влюбляется в учителя. Но об этом Костя, покосившись исподлобья на Ильина, благоразумно промолчал.
И прошло с того объяснения почти три года. Рохлинский в этом году тоже должен был выпускаться, но брал академку на год. Дал обещание, что обязательно вернется — у Кости, несмотря на отказ, сердце кровью обливалось, когда чучело это заявление подало. Вину чувствовал, как ни крути. Но Зара вернулся. Успокоившимся. Как будто повзрослевшим.
Правда, дерзость и нахальность из взгляда не пропали. Иной раз будто вызов кидал, мол, вот он я, Костенька, смотри. Хорош же, хорош?
«Ну хорош, конечно», — улыбался ему в ответ Машков. Добродушно и снисходительно — от Ильина научился. Но уже не боялся этих взглядов — чувства жгучего, опаляющего безумием, там больше не было.
— Зара… Тьфу… Рохлинский! — быстро исправился Машков, выловив в толпе ускользающих поспешно из аудитории студентов (столовая же ж открылась) своего дипломника.
— Да, Константин Николаевич! — и наглая ухмылка на пол-лица.
— Правки в доклад внес? Послезавтра какбэ конференция уже.
— Нет еще, — хмыкнул Зара. — Весна, март… Некогда мне.
— Глаз на жопу натяну, если сегодня же не принесешь готовый доклад на проверку, — тихим, доверительным голосом произнес Машков. — Я ясно излагаю свою мысль?
— Константин Николаевич… Яснее некуда, — щедро разулыбался Зара.
— Рохлинский!
— Костик, давай завтра. Пожалуйста. У брательника сегодня днюха, — Зара подался вперед и умоляюще заглянул в глаза, разом избавившись от нахальства. В аудитории опустело — не перед кем выпендриваться, демонстрируя свою крутость.
— Вот внесешь правки, я проверю, мы отработаем комментарии, а потом пойдешь к брательнику на днюху, — отрезал Машков. К брательнику, как же… Видел Костя того брата, что на байке чуть ли не каждый день пасет Зару возле университетских ворот. Но уточнять степень родства Рохлинского и сего индивида Машков не собирался — брат так брат.
— Понял, — нахмурился Зара. — Когда зайти?
— Я сегодня здесь до восьми точно. Найдешь, отдашь и свободен. Андерстенд? — дал послабление Костик. Отработку комментариев и финальную чистку доклада можно до завтра отложить.
— Да, мой генерал! — отсалютовал Рохлинский, снова натягивая радостную, нахальную улыбку.
— Вали уже, — хмыкнул Костя.
Счастье в лице Светозара Рохлинского было беспокойным, иногда неуправляемым, дерзким, порой хамовитым. Но Костя Машков, пожалуй, был рад, что оно у него есть. Еще пару тысяч в преподавательскую карму. И в человеческую тоже.
По дороге в компьютерный класс, где будут проходить практические занятия, Костя завернул в лабораторию факультета химиков к Женьку Моргунову. Наилепшему корешу, обожаемому собутыльнику и братану на век, с которым любовь приключилась по принципу: от ненависти до «Ты меня уважаешь, друг?» в течение буквально суток. Машков понятия не имел, как раньше жил без этого ненормального. Его человек. От и до.
Смешно вспомнить, но началось их общение из-за нелепости на парковке…
Дело было зимой, погода стояла премерзкая: днем льет, как из ведра, ночью примораживает, и так неделю по кругу. Гололед дикий, хоть на коньки переходи. Машков на своем вальяжном звере со скоростью черепахи вполз на парковку и завис в поисках свободного места. Приметил одно, неподалеку от шлагбаума, и принялся совершать необходимые маневры с целью занять оное.
Но пока разворачивался, дорогу ему преградил потрепанный «фордик». Костя уставился на водителя, мол, не могли бы вы свалить в туман, любезнейший, я первым это место приметил. Но болван, сидящий в развалюхе, лишь экспрессивно выругался — по выражению лица читалось — и принялся активно жестикулировать с очевидным намеком не уступать, костьми лечь и не пошли бы сами в туман, любезнейший.
Костя глянул на часы — опаздывал. Выскочил из машины с намерением объяснить популярно недоумку, что так дела не делаются. Совесть иметь надо. Водила тоже вывалился из своей занюханной тачки — взъерошенный, общипанный воробей полуинтеллигентного вида. Полу — потому что на пол-лица у него, от брови до скулы, тянулся бандитский шрам. И глаза безумные, как у кошака уличного.
— Мняклоквиумрезпятьнут! — разорался задрипыш с торчащими во все стороны, иссиня-черными лохмами, в тонкой курточке и дрянных штанах.
— А мне вот похуй, — спокойно и максимально вежливо ответил Машков, чудом разобрав в невнятной каше слов, что ему пытался сказать тощий псих. А то что псих — безусловно. Как с картинки пособия.
И что сделал этот придурок? Залетел в машину и ткнулся поганой мордой своей говенной тачки в величественную пасть зверя… пытаясь его с места сдвинуть? Или что? Машков так и замер, открыв рот. Правда, через мгновение спохватился, выволок психа из машины и как следует встряхнул с грозным:
— Я ж тебя, юродивого, сейчас по асфальту катком размажу! Ты что творишь, идиота кусок? У меня одна фара херову тучу денег стоит — до гробовой доски будешь мне на ремонт зарабатывать!
— Суньсоюфрувопу! — смело ответил шрамированный воробей и энергично затрепыхался в крепкой хватке Машкова.
Косте в тот момент показалось, что он прибьет блаженного! Ей-богу, возьмет грех на душу! Так взбесился, что аж пелена красная перед глазами возникла. Прижал малохольного к бочине его «фордика» и с силой горло сжал. А тот вдруг замер, зачарованно глядя в Костины глаза, и неожиданно внятно, членораздельно выдал:
— Линзы? Или у тебя натуральный такой цвет радужки? — и глазенки сощурил, что-то внимательно изучая на Костином лице.
— Ты точно псих, да? Тут же поблизости психушка есть… — догадался Костя. — Сбежал, поди?
— Так линзы или нет? — непробиваемо заинтересованно повторил вопрос убогий разумом.
— Какие линзы! Ты мне машину помял! Хорош зубы заговаривать! — вновь вспыхнул Костя.
— Яжааздываю! — спохватился псих, никак не отреагировав на новый всплеск Костиной агрессии. — Чувак, припаркуй мою тачку! — выдал он вообще нечто за пределами наглости. Вырвался из Костиных рук, кинул ему, охреневшему до ступора, ключи от своей развалюхи, схватил с заднего сиденья чем-то побрякивающий чемоданчик и рванул к зданию универа. Только его Машков и видел.
Так Костя познакомился с самой ненормальной и все же самой необходимой любовью своей жизни.
Женьку Моргунова по описанию сразу опознала гардеробщица, баба Люся. Подсказала, где его найти. На уточняющий вопрос: «А у него все в порядке с головой?» баба Люся ответила со смешком: «У Женьки-то? Да порядок вроде. Он чудной, конечно, но парень хороший. Вежливый и добрый».
«Чудного» Женьку, коего Машков все-таки упорно про себя называл «психом», он нашел через пару своих лекций в крыле химиков, в лаборатории. Тот, в белом медицинском халате, сидел на подоконнике с рассеянно-задумчивым, даже пришибленным видом, как под транквилизаторами, и, зажимая сигарету хирургическими щипцами, курил, выдыхая дым в приоткрытое окно. Что?!
— А ничего, что в здании университета курить строго запрещено? — на всякий случай поинтересовался Машков, застряв в дверном проеме. С таким нахальством Костя сталкивался впервые. Но, может, он чего не знает, и для преподавательского состава химического факультета какие-то свои, особенные правила существуют.
— Дверь закрой, дует, — отозвался Моргунов, даже не взглянув на Костю. И говорил он отчетливо, но странно растягивая гласные. Как будто пропевал их. Может, он нарик? И сейчас под кайфом? Это многое бы объяснило в его поведении.
— Если я закрою дверь, то вскоре здесь произойдет убийство, — пообещал Машков, чувствуя, как опять подкипает.
— Да ладно тебе, — Женька докурил, аккуратно вынул бычок из щипцов и выкинул его в окно. Легко спрыгнул с подоконника, взъерошил и без того торчащие колючками волосы, широко зевнул, поежился, ленивым взглядом окинул Машкова и спросил:
— Ты кто?
— Конь в пальто, бля! — Костик швырнул в Женьку ключами от его «форда». — Как проблему с разбитой фарой решать будем, чмо недоразвитое?
— Сколько? — снова зевнув, спросил Моргунов.
— Ну вот съезжу в сервис и скажу, — оскалился Машков.
— Ну вот тогда и приходи. Сейчас тебе чего надо? — с мягким удивлением и непониманием на лице. И еще это замедленная, тягучая речь. Как красная тряпка для быка, короче.
— На рожу твою полюбоваться! — взорвался Костик. Вынос мозга! Этот Моргунов — просто вынос мозга! — И решить, с какой стороны, левой или правой, асимметрии тебе на личике добавить!
— Эмм… Извини? — предложил Моргунов после секундной паузы, в ходе которой его лоб нахмурился, а на лице отразился тяжелый мыслительный процесс. Словно отчаянно соображал, что он должен сказать или сделать.
— Это вопрос? Ты издеваешься надо мной, я не пойму? — бурлил кипятком, как чайник на плите, Костя.
— Нет, — искренне ответил Женька. — Так, проверяю одну теорию.
— И какую же?
— Поведенческая реакция типично мыслящего человека в нестандартной ситуации при столкновении с нетипичными реакциями вместо ожидаемых, — спокойно ответил Моргунов и широко улыбнулся.
— Вот как значит, — дошло наконец до Машкова. Этот типок эксперимент на нем ставил. — Ну и? Какие выводы?
— Никаких. Я ж химик, а не психолог. Так, просто прикольно было за тобой наблюдать, Костя Машков, — и шкодливо усмехнулся, разом преобразившись. Из общипанного воробья — в хитрого носатого лиса.
— Прикольно, значит? — у Машкова сорвало чеку. Он плотно прикрыл за собой дверь, подошел к Женьке, вжал его в себя одним движением, прихватил за подбородок, дергая вверх, и замер, хищно улыбаясь. — А знаешь, я тоже люблю прикалываться. Очень мне нравится наблюдать некоторые реакции таких вот прикольных чувачков, когда я им хуй до гланд вставляю. Проведем эксперимент?
— Не думаю, что подобные эксперименты в здании альма-матер одобрит университетский директорат, — ни капли не смутившись, спокойно ответил Моргунов, прямо глядя Костику в глаза.
— Дык мы проведем факультативное исследование, за пределами альма-матер, — не сдавался Машков, отметив, что у Женьки странный взгляд — как будто без фокусировки, обтекающий. Вроде на тебя смотрит, а вроде — сквозь и мимо.
— Вечером. У меня. Пойдет? — облизнув сухие губы, предложил Моргунов.
— Договорились, — бросил Костя и, отпихнув от себя Женьку, вышел из лаборатории.
Собирался ли Костик в самом деле переспать с Женькой?
Да.
На тот момент Машков пребывал в состоянии раздвоенности и обета верности никому не давал — некому еще было. Моргунов, конечно, так себе вариант: ни рожи, ни кожи. Вообще не Костин тип. Но он его заинтриговал. Нестандартностью поведения, странной манерой говорить, то ускоряя, то замедляя речь, обтекающим взглядом, шрамом на лице…
Это позже Костя узнал, что Моргунов — золотая жила химического факультета. Что б он ни творил — все с рук сходило, ибо благодаря ему финансовый поток грантов шел в эту сторону рекой беспрерывно. Тряслись над ним, лишь бы не свалил за бугор или в столицу. Предложения-то поступали постоянно.
А Женька в действительности был слегка того, двинутый. Но в эту двинутость Костя и влюбился. С Моргуновым — как сапер на минном поле: никогда не знаешь, чего ждать и где рванет. Но только влюбленность эта сбалансировала на грани дружеской и в крепкую же дружбу постепенно переросла.
В тот вечер они набухались до поросячьего визга. Женька с порога весь пыл загасил, признавшись, что не против попробовать с мужиком, но чисто так, ради развлечения. Костика он давно приметил, да все повода поближе познакомиться не представлялось. Типа, любопытный тип. Для университетского препода — вырви-глазный. Ну и поймал удачу за хвост нетрадиционным способом, иначе… «А как еще я мог тебя заинтересовать, человек будущего Константин Машков?».
А Костя, глядя на Женьку, очерчивая шрам на его лице, понял, что если переспит с ним — влипнет по уши. В историю, финал у которой будет предсказуем: кто-то останется с разбитым сердцем у разбитого же корыта. И этим кем-то несомненно будет Костя. Почему?
Женька сам себе хозяин и чокнутый профессор по жизни. Никто ему, по большому счету, на личной территории не нужен. Живет наукой. И будет жить наукой. Эксперименты свои ставить. Вновь и вновь. В этом и заключалась главная его двинутость — у Женьки давно сформированы и расставлены приоритеты, и серьезные отношения с кем-либо там не числились от слова «вообще». Моргунова в некотором роде можно назвать социопатом.
С ним и дружить-то непросто. Но в тот первый совместный вечер, после второй бутылки коньяка, Костя кое-что про Женьку понял: друг ему нужен. Любовь до гроба — нет. А друг нужен. Даже если Женька сам об этом не знает, хотя чисто интуитивно выбрал правильного, подходящего человека. Который примет его таким, какой он есть. Со всеми заскоками.
Кто-то должен был взять ответственность за этого психа. И Костя взял.
В лаборатории было пусто и тихо. Моргунов нашелся не сразу.
— Хай, придурок, — поздоровался Костя с торчащим из-под стола Женькиным задом, прикрытым белым халатом. — Это приглашение? — и наклонился, чтобы смачно шлепнуть Моргунова по левой ягодице.
— Конечно, — отозвался глухо Женька. — С утра стою на карачках и все жду, когда ж Машков придет и трахнет меня в попу. Попечительского совета-то не хватило.
— Сильно поимели? — сочувственно спросил Костик, ныряя к Женьке под стол. — Что потерял?
— Контактную линзу, — печально вздохнул Моргунов. — И поимели хорошо так, без смазки, с оттягом.
— За дело? Или так, для профилактики?
— За дело, — честно признался Женька. — Косякнул децл. С бумажками. Не то и не так оформил, выслал тоже не тем людям. Там какой-то шурум-бурум, неразбериха приключились. Деньги мимо кассы ушли из-за моей халатности, — закончил он отнюдь невиноватым голосом.
— И чего теперь?
— А ничего. Проебался уже. Поезд ушел. Будем сидеть и ждать нового, — отмахнулся Женька. — Сука… Куда ж эта линза упала!
— Тц! Стопэ! — Костя отодвинул Женьку. — Вижу твою линзу. Так… Осторожнее… Где твой контейнер — промыть надо… Ну что ты толкаешься, как бурундук в норе?
— Потому что мой стол не предназначен для того, чтобы под ним шкерились два здоровых бурундука, — прошипел Моргунов, задом, как рак, пятясь назад и выползая из-под стола.
— Если проебался — значит, твой проект заморозят? — прозорливо уточнил Костик, выбираясь вслед за Женькой.
— Да… И вот это уже жизнь-боль, — закручинился Моргунов. — На меня сразу две дополнительные группы навесили. И еще навесят. Пока новый грант не получу, придется по полной отдуваться. Не люблю я преподавать… Тупые они все, эти студенты, пиздец адский, — Женька полез за сигаретами.
— Прям уж все тупые? — поддел Костя.
— Не начинай, — отмахнулся Жека. — Ты чего зашел?
— Так, просто. Тебя повидать, — хмыкнул Костик. — Покурим-ка?
— Покурим-ка, — Женька запер дверь лаборатории.
Они открыли окна нараспашку и уселись на подоконник плечом к плечу — Костя только после года плотного общения просек тему, почему Жека не палясь здесь курит. Окна выходили на глухую стену забора, где никто не ходит. И курил осторожно, чтобы на дым мощные датчики пожарной сигналки не сработали.
— Придешь к нам в гости в субботу? Поешь нормально, — спросил Костя, толкая Женьку в плечо.
— Приду, если Он готовить будет, — согласился Женька — Твою жратву есть невозможно.
— Ай, ладно тебе.
— Я Ему лекарства достал, пиндосские, — невзначай бросил Жека. — Не спрашивай, как. И не спрашивай, сколько должен.
— Спасибо, — тихо поблагодарил Костя.
У Него начались проблемы со здоровьем. Костя переживал. Женька не переживал. Женька лично контролировал ход обследования. И лично искал нужные лекарства. Чтобы из пока «некритично» не переросло в «критично».
Поэтому и друг. Может, двинутый, но настоящий.
Четыре часа практических занятий пролетели на одном дыхании. Их Костя больше любил, чем читать лекции. Это живое общение, это опыт, который он может передать, фигурально выражаясь, из рук в руки. Очнулся, когда стрелка подобралась к четырем — скоро заседание кафедры, а он еще не обедал. Да и не завтракал толком.
Машков прикинул, по какой траектории сейчас может передвигаться Ильин, и выстроил маршрут эвакуации из здания с тем прицелом, чтобы не наткнуться на завкафедрой. Перед очами его грозными помозолить личиком своим покаянным все равно придется — отчета как нет, так и нет, но лучше это делать на сытый желудок.
В местной столовой обедать Костя не любил: в комплекте с демократичными по цене блюдами университетский общепит каждый раз предлагал сомнительный бонус — длительную изжогу. Лучше б компот бесплатно давали, честное слово. Поэтому обедал (если успевал, конечно) в том самом развлекательном центре неподалеку от университета, где на выбор имелось аж семь ресторанов.
И часто это делал на пару с Ильиным, но не сегодня. Нет-нет-нет. Надо пожрать, а потом уже как на духу признаваться, что заседание кафедры пройдет без его доклада. Костя уже заготовил проникновенную речь с обещанием все сделать в лучшем виде. Саныч отругает, но прикроет.
В этот раз Костя выбрал ресторанчик с узбекской кухней, заказал плов, попросил вперед принести теплый чай с травами — горло саднило, профессиональное, и растекся на диванчике, среди расписных подушек.
— Ну привет, Костенька, — раздался над ухом голос, который Машков сейчас совсем не хотел слышать. Какого ж ляда этого… сюда принесло?
«Этим» был самый важный человек в жизни Кости — Сергей Ломанов.
Серьезный бизнесмен, архитектор с именем, преподаватель на кафедре градостроительства. Человек, которым Костя жил, дышал, наизнанку душой ради него выворачивался.
Познакомились в баре. Обменялись чередой взглядов, каждый из которых становился все более говорящим и заинтересованным. Костя уже прикидывал, с какой фразой подкатить к видному товарищу, чтобы на случай ошибки в лоб не получить, но тот его опередил: подсел к нему за барную стойку и угостил выпивкой. Просто и незатейливо.
Разговорились.
Договорились.
До постели.
Сергей привык брать то, что ему по нраву, и не считал нужным тратить время непродуктивно: хочешь — пошли, не хочешь — вали на все четыре стороны. Костя пришелся ему по нраву…
По вкусу. По запаху.
По темпераменту… По душе.
Значит, надо брать. Желательно в долгосрочное пользование. Поэтому Сергей на следующее утро также просто и незатейливо предложил повторить. И еще раз повторить.
Встречи стали регулярными и завершились логичным с точки зрения Сергея предложением съехаться.
Ломанов и Косте пришелся по нраву — спокойный, рассудительный, неторопливый, вдумчивый. Требовательный и страстный, если дело касалось постельных утех. Шикарный любовник. И мужик хоть куда: здоровый, крепкий, с рубленными чертами лица, тяжеловесным подбородком и въедливым взглядом исподлобья. Кремень, а не мужик. Ему бы главного спартанца в кино про них же изображать. Вальяжная походка вперевалочку, грубовато-бандитские прихваты, но это так, верхушка айсберга. Востребованным архитектором не за просто так стал.
Дергало, конечно, слегка от Серегиного циничного определения отношений — «долгосрочное пользование», но излишним романтизмом Костик не страдал, натуру Ломанова понимал хорошо и его внимание ценил. Как бы там их связь ни называл Сергей, она была близка к идеальному пониманию отношений Костей. Так ему казалось.
Ломанов не давил и кислород не пережимал. Костя сам себе его пережал, когда сообразил, что любит. По-настоящему. Как мечталось. И семь лет любил.
Семь счастливых лет.
Сергей Ломанов именно «был» самым важным человеком в его жизни. А потом перестал «быть». Ушел, не оглянувшись. Возникли трудности, к слову, впервые за семь лет совместной жизни, и Ломанов наглядно продемонстрировал, чем удобное «долгосрочное пользование» отличается от оказавшегося иллюзорным «и в горе, и в радости».
Сергей не стал вникать в Костины проблемы.
Ни с работой: хочешь жить в офисе — ну, живи. Ни с матерью, ни с отцом: поддержки не дождался, мол, твои родители — тебе им и помогать. Или не помогать. Твое дело, если не можешь выбрать время и съездить к матери в больницу. В организации похорон тоже не принял участия. И с Костиной самоидентификацией не стал разбираться: попутал ориентиры — твои заморочки. Не маленький уже. Найдешь решение сам. Но без меня. Потому что мне ты такой, недолюбовник, недочеловек, крыса офисная, не нужен.
Ломанов просто молча наблюдал, остраненно, за тем, как Костя тонет. Как рушится его жизнь. Как он плутает в лабиринте, все больше путаясь в себе, балансируя на грани пропасти. Но руку помощи не протянул — утопил, как щенка в собственном дерьме, последними словами: «Объебался ты, Костенька».
По мнению Сергея Ломанова, мужик должен уметь решать проблемы самостоятельно. Слабостей он не допускал. Ни в каком виде. Костя показал себя слабым. Поэтому стал неинтересен. Разочаровал. И винить его в этом…
Глупо. Он просто такой. И Костя об этом знал. Но знать — не значит, простить.
Поэтому Машков категорически был не рад случайной встрече с Ломановым. Особенно сейчас, когда свободного времени — полчаса и жрать охота до икоты.
— Привет, привет, — поздоровался Костя, дежурно улыбнулся и, посчитав, что дань вежливости семи годам совместной жизни отдал, отвернулся, надеясь, что Сергей пойдет туда, куда шел.
Мимо. Мимо Кости.
— Игнорируешь? — проницательно уточнил Сергей… и, сука, сел напротив за Костин столик.
— А нам есть, о чем говорить? — хмыкнул Костя. — Ну, типа, давай. Могу за двоих отыграть диалог: «Как дела?» — «В порядке. А у тебя?» — «Отлично». И-и-и-и? — Машков выгнул бровь. — Сереж, всё. У меня нет идей, что еще мы можем друг другу сказать. Как бы нечего.
— Думаешь? — улыбнулся Ломанов, не отреагировав на Костину резкость.
— Удиви, — пожал плечами Костя. С благодарностью принял чай от официантки и сделал большой глоток. Горло уже не просто саднило, а першило. Сейчас бы помолчать как раз эти полчаса.
— Я улетаю в июне. В Канаду. На ПМЖ, — удивил Ломанов.
— Поздравляю, — сухо отозвался Машков.
— Один улетаю.
— С этим нужно поздравлять? Или тут посочувствовать? Ты сориентируй, я хз — хорошо это или плохо. По твоему лицу не прочитать, — ернически заметил Костя.
— Должен был не один, — медленно проговорил Сергей.
— Тогда сочувствую, — бросил Костя.
— Не сочувствуешь. Злишься, — вздохнул Сергей. — Наверное, правильно злишься. Заслуженно. И лечу я один заслуженно, — он замолчал, задумчиво уставившись в панорамное окно с видом на пруд.
— Можно я не буду вникать в твою жизненную драму? — устало произнес Костя. — Я есть хочу. Если тебе индульгенция нужна — прими виз ол май лав стрейт фром май харт. И будь спок. Четыре года прошло — отгорело, отболело, отцвело, отошло, отпустило, от… У меня варианты закончились, — закашлялся Костя. Хлебнул чая. Глянул на Ломанова.
Сергей смотрел на него и улыбался. Незнакомо. Не видел раньше у него такой улыбки Костя. Ласковой. Сожалеющей. Теплой.
— Прости меня, — наконец проговорил Сергей. — Может, и не нужно. Но я бы перед отлетом все равно тебя нашел и сказал… Прости меня.
— Ноу регретс, Сереженька, ноу регретс. Не выпадай из образа, — покачал головой Костя. — Тебе не идет. Я серьезно.
— Больше не буду, — пообещал Ломанов и встал. — Приятного аппетита! Я рад, что у тебя все хорошо.
— Сергей!
— М?
— Иногда полезно объебаться по полной, чтобы понять, где налажал. Спасибо за урок. Надеюсь, тебе тоже поможет, — проговорил Машков.
— Может быть, — пожал плечами Сергей. — Прощай, Костенька.
— Прощай.
Костя проводил мощную спину Ломанова взглядом, прислушался к себе — ёкнуло под сердцем чего или нет. Не ёкнуло. Но вдохнулось и выдохнулось легко. Свободно. Возможно, этого «прости» ему не хватало, чтобы самому простить. И больше не сожалеть. О тех семи годах. И о том, что не смог исправить.
Это была другая жизнь, другая любовь. Это его прошлое. Оно ему было… дорого.
На совещание кафедры Машков влетел за минуту до начала, быстро поздоровался с коллегами, нашел свободный стул за спиной у массивного Губарева и поспешно спрятался от укоризненного взгляда Ильина. Не опоздал же! Надо признать, что рядом с Санычем Костя часто себя чувствовал, как провинившийся школьник. И не сказать, что ему это не нравилось. Наоборот. Позволяло сохранять любимый им и обозначенный Ильиным статус-кво: «Есть прочие, а есть ты — чума на мою голову».
Совещание Ильин начал обсуждением общих вопросов, связанных с организацией учебного процесса — Костя сполз по сиденью стула вниз и прикрыл глаза. Под журчащий, как ручей, голос Саныча весьма неплохо дремалось, особенно если тебя не видно за спиной коллеги.
Поэтому Машков и не заметил сразу, как дверь открылась и в конференц-зал вошли директор Института и ведущий документовед. А когда заметил, похолодел…
Твою ж мать… Забыл! Напрочь забыл!
Сегодня открытое совещание! По итогам работы кафедры! Поэтому Ильин и пилил мозг, напоминая об отчете каждый божий день. А что Машков? А Машков — раздолбай, клявшийся никогда не подводить Саныча, но в итоге подвел! Весь день пробегал от завкафедрой, шифруясь, как заправский шпион, и так не предупредил, что нихренашеньки не сделал.
Но одно дело перед своими, родненькими, с кафедры лохануться — безгрешен среди них только Ильин со своей гиперответственностью, а вот облажаться перед директором Института — и сам подставлялся, и Ильина подставлял.
— А сейчас нам свой отчет представит старший преподаватель кафедры математического моделирования и информационных технологий, кандидат технических наук, Константин Николаевич Машков, — вырвал Костю из приступа панической атаки Ильин и выразительно на него посмотрел.
Блять! Блятьблятьблятьблять…
Вот же подстава! Доигрался в прятки. Нет, чтобы с утра покаяться и получить звездюлей… Но где там! Все надеялся, что успеет накидать хотя бы тезисы. Правда, непонятно, когда планировал урвать время. Во время обеда, видимо. Блядский Ломанов…
Впрочем… Сам виноват.
Костя встал под благожелательным взглядом директора Института Вениамина Михайловича и матерински-умильным — документоведа Зои Степановны, оправил пиджак, прихватил из портфеля стопку левых бумаг и решительно вышел к кафедре.
Чего выперся? Импровизация не поможет — данные нужны, статистика, цифры. И как студент-первокурсник не отделаешься: «Я не сделал. Простите меня!». Ильин-то простит, коллеги поймут, Михалыч — нет. Несерьезно это бо. Особенно несерьезно, если предполагается, что ты и дальше пойдешь вверх по ученым степеням и званиям.
— Константин Николаевич, — обратился к нему Ильин и с ничего не выражающим лицом протянул несколько листов с аккуратно оформленным текстом. Только глаза насмешливо блестели из-под стеклышек очков. — Ваш отчет с моей резолюцией, — добавил он. Михалыч степенно покивал головой — мол, правильно, всё по регламенту.
Костя сморгнул. Потом еще раз. Бегло глянул на текст… Нужный отчет. По пунктам. Со всеми необходимыми данными. Осталось только красиво презентовать.
Саныч!
Саша…
Как же я тебя люблю.
Кто его знает, как долго Костя сох бы безответно по Санычу, мучился от раздвоенности чувств, раздвоенности духа и тела… Но опять судьба вмешалась и расставила все по своим местам.
Три года назад Санычу внезапно, прямо посреди лекции поплохело. Костю сорвали с практического занятия — в компьютерный класс вбежала Арина, ассистент Ильина, и, заикаясь, с круглыми от ужаса глазами, пролепетала:
— Там Сан Саныч… В медкабинете сейчас… «Скорую» студенты уже вызвали… Костя, ему плохо совсем!
У Машкова потемнело в глазах.
— Саша… — только и смог пробормотать Костя и, отбросив бумаги, рванул к Ильину. Вихрем ворвался в медпункт, растолкав перед входом толпу сочувствующе-любопытствующих студентов и коллег, бросился к кушетке, где лежал побледневший, тяжело дышащий Саныч, выглядящий неправильно беспомощным, и упал перед ним на колени, вцепившись в его ладонь. Чувствуя, как заполошно, гулко заколотилось в грудной клетке. От страха на лбу липкий пот выступил.
— Саша… Сашенька… — лихорадочно повторял Машков, не думая о том, как выглядит сейчас в глазах, к примеру, медсестры Алевтины Анатольевны. Вообще ни о чем не думая. — Как ты? Саша… Что с тобой… Боже… Только держись, мой родной… Как же я без тебя… — шептал Костя, судорожно сжимая ладонь Ильина. А тот никак не реагировал, и от этого становилось совсем страшно.
— Константин Николаевич, — Алевтина Анатольевна тихонько позвала Машкова, — Костя! — она подошла и тряхнула его за плечо, заставив обернуться к себе. — Сейчас «скорая» приедет, укольчик сделают и все в порядке будет. Давление подскочило. Душно в аудитории. Устал наш Саныч. Отдых ему нужен. А ты успокойся, хорошо? Не разводи панику. Накапать тебе корволола?
Костик отрицательно мотнул головой и вернулся встревоженным взглядом к Ильину. Саныч приоткрыл глаза и слабо усмехнулся, мол, ну чего ты, а?
«Люблю я тебя — вот чего», — ответил про себя Костя. И в тот момент понял, что должен сказать это вслух. Просто должен. Иначе не простит себе. Пусть Саныч оттолкнет его, из друзей на вольные хлеба отправит или сделает вид, что ничего не слышал — что угодно… Но сказать должен.
Приехавший на «скорой» врач замерил давление, пульс, а затем действовал быстро и четко: что-то вколол и скомандовал везти Саныча в больницу. Без вариантов. Не давление это, а предынсультное состояние.
Костя поехал вместе с Ильиным. Старательно избегая упаднических мыслей, потому что в самом деле не знал, что с ним станется без Саныча. То есть… Разом открылась правда во всем объеме и всей своей глубине: пытаясь не врать, Костя врал себе и Санычу каждый день, находясь рядом с ним.
Не нужен ему никто больше. Никого искать и ждать другого он не хочет. И целостность свою получит, только если открыто признает: вот человек, с которым и ради которого…
В больнице Костя проторчал до поздней ночи, упрямо дожидаясь возможности повидать Саныча. Как только Ильин пришел в себя после ударной дозы медикаментов — сердобольная медсестричка потихоньку пустила к нему Костика.
Какое-то время они молча смотрели друг на друга.
— И чего ты тут торчишь, бестолочь? — тепло и ласково спросил Саныч. — Ничего со мной не случится — я под наблюдением врачей. А ты езжай домой. Отдыхать.
— Поеду, — улыбнулся Костя, с облегчением выдыхая — выглядел Ильин значительно лучше. Оттолкнулся от двери, подошел к нему и аккуратно присел на край кровати. — Саныч… — осторожно дотронулся до кончиков его пальцев. И тут же отдернул руку.
— М?
— Я не переживу, если с тобой что-нибудь… Просто не переживу. Саныч… Саша… Вслед за тобой кони двину. Вскроюсь нахрен, — твердо и серьезно произнес Костя. — Думай, что хочешь, но…
— Чушь не пори, — Саныч, нахмурившись, прервал его. — Со мной все в порядке. Состояние некритичное. Буду соблюдать предписания врачей, и подобного не повторится. Не переживай — помирать не собираюсь.
— Саша, я… — Костя запнулся. Решимость куда-то пропала. Ну вот признается он сейчас, что еще в студенчестве заболел своим Учителем… Да так эта болезнь и не прошла. Спустя многие годы. Стоило только снова пересечься линиями жизней. И уже не болезнью ощущается, не одержимостью восторженного юнца, а настоящим чувством, жизненной необходимостью. И что дальше? Поставить Саныча в неловкое положение? Бестолочь ты, Костя. Ой, бестолочь.
— Костя, все будет хорошо. Непременно, — пообещал Саныч.
Пообещал Косте, а потом рассказал, почему развелся — нечестно это портить жизнь женщине, которой ничего не можешь дать, как ни пытался. Слухи всякие ходили, да, но развод случился по обоюдному согласию. И никаких романов со студентками и преподавательницами молоденькими не было. Не могло быть. Ильин просто смирился с тем, что природу не обманешь. Смирился и выбрал одиночество. Условное, конечно. Университетская жизнь почти не оставляла времени на рефлексию и самоедство.
А потом появился Костик Машков. Сам не заметил, как почти в тридцать лет впервые влюбился. В собственного студента, дипломника. Обаятельного парня с бриллиантовыми мозгами. Бестолочь редкостную и чуму болотную… И как был счастлив целые пять лет только оттого, что может видеть его.
Как больно было отпускать в самостоятельную жизнь. Уже без него. Без Сан Саныча. Как следил за Костей и радовался его успехам. Какое-то время. А потом постарался забыть. Раз не вспоминал Костик о нем, не заходил в университет навестить — значит, и не надо.
Не дал вставить ни слова, оправдаться, прощения попросить. Отмахнулся, мол, не стоит.
— Главное — услышь: я ни в чем тебя не виню, Костя. Не имею права. Да и не хочу, — проникновенно произнес Ильин. И дальше…
Дальше рассказал, почему Костю сразу узнал тогда, в магазине — не мог не узнать. И встреча ощутилась неслучайной: возможно, это его шанс наконец-то до своего смысла бытия докопаться. Забыть про нелепые, неудачные попытки с кем-то и как-то сойтись и не задумываться все чаще над тем, почему не складывается, почему не лепится и не клеится личная жизнь. Почему ему комфортно только в роли профессора Ильина, но ни для кого не хочется стать близким и родным «Сашей».
— А для тебя захотелось, — договорил Ильин. — Как только в магазине увидел… Тебя. Костю своего.
Рассказал и замолчал, глядя выжидающе. Предлагая собственную версию, почему у Кости все может стать хорошо. Именно с ним. С Сашей. Сейчас. Не навязывая. Просто предлагая.
У Кости же паззл сложился. Мгновенно. За то, какой он дурак, что не считал в особенном к нему отношении Саныча истинную подоплеку, решил не корить себя. К черту! Оно только к лучшему… Зато никаких сомнений: у обоих любовь выпестовалась, созрела и законченную форму совершенного произведения искусства приобрела.
Костя не задумываясь подался вперед и горячечно поцеловал Саныча… Сашу. И целовал долго — никак оторваться не мог. Отстранится — воздуха глотнуть, а без губ Сашиных его, оказывается, и не хватает.
Насилу его тогда вытолкал Саныч домой. Спать.
Только Косте не спалось.
Он о Саше думал.
Неделю проторчал в больнице, несмотря на Сашино ворчание, а когда Саныча выписали, переехал к нему вместе с вещами, в загородный скромный домик, перестроенный из старого немецкого — крепкий и надежный, за высоким забором, подальше от соседей. Свою квартиру сдал — деньги за нее отцу отдавал. И как будто действительно с чистого листа начал.
В университете у Константина Машкова был руководитель, коллега, друг и наставник Александр Александрович Ильин, который и похвалит, и взбучку устроит — смотря что заслужил, а в домик за забором Костя летел на всех парах в уютный мирок, где существовал только Саша.
Летел к Нему. Человеку, связавшему его прошлое, настоящее и будущее в единую осмысленную сюжетную линию. Человеку, который никогда не скажет: «Это твои проблемы — сам разбирайся с ними». Человеку, что нашел золотую середину в отношениях, позволившую чувствовать себя одновременно и великолепным преподом Машковым, и счастливой бестолочью Костиком.
— Ругай. Заслужил, — опустил голову и раскинул руки в стороны — театрально принял покаянную позу — Костя, как только остался наедине с Ильиным. Заседание затянулось до девяти, и среди коллег желающих пообщаться после не нашлось — конференц-зал опустел в считанные минуты.
— Не хочу, — улыбнулся Саныч, присаживаясь на край стола и стягивая с носа очки. И вот уже вместо профессора Ильина перед Костей Саша. Тот, которого не знали ни знакомые, ни коллеги, ни тем более студенты. С вечно молодыми, озорными бесами в хитро прищуренных глазах. Костя как-то ревниво заметил, что Санычу ни в коем случае на людях нельзя снимать очки — иначе все увидят, какой он на самом деле… офигенно красивый мужик. Костя против того, чтобы эта тайна стала достоянием общественности.
У Саши нереально выразительные глаза. Умеющие сменой градуса взгляда преображать его до неузнаваемости: от облика асексуального сухаря до притягательно-харизматичного мужчины без возраста.
Ведь никто в жизни не поверил бы, что Ильин может и умеет со вкусом чудить и дурачиться. Пример? Однажды ранним весенним утром Костя три раза перезаваривал себе кофе, никак не врубаясь, почему тот соленый. Пока не додумался проверить воду в чайнике. «С первым апреля, бестолочь», — с широкой улыбкой обрадовал его Ильин. Да-да, тот самый строгий профессор Ильин додумался посолить воду в чайнике, чтобы потом минут пятнадцать с добродушно-насмешливым удовольствием наблюдать за Костиным недоумением, попивая свой чудесный и ароматный кофе.
— Почему? — Костя плотнее прикрыл дверь конференц-зала и повернул ключ. Подошел вплотную к Ильину. Вольности в общении в пределах университета были под строжайшим табу, но иногда… иногда Саныч превращался в Сашу и разрешал. Немного хулиганства. Немного безалаберности.
— Потому что, — Саша притянул его к себе за шею и огладил большим пальцем гладко выбритую щеку.
— Спасибо тебе, — Костя ткнулся в Сашин лоб своим. — За отчет. Как ты догадался?
— Машков, как только ты начинаешь исчезать прямо перед моим носом аки фокусник-иллюзионист… Вывод один — накосячил, — усмехнулся Ильин. — В данном случае даже гадать не нужно, почему ты от меня бегаешь.
— Саш… Прости. Правда. Закрутился. Напрочь забыл, что совещание открытое. Ты мне напоминал и не раз. Я балда. И бестолочь.
— Ну да, отчет — это ж не с Алькой в холле тискаться, не с оболтусом своим Зарой воевать и не курить тайком с Женькой в лаборатории. Не так увлекательно, — беззлобно поддел Ильин.
— Не бурчи. Все равно не ревнуешь, — со смешком заметил Костя.
Саша правда его никогда не ревновал — ни к студентам-студенточкам, с которыми любил пофлиртовать Костя, ни к коллегам, среди которых находились желающие свести с ярким Машковым более тесное знакомство, ни к бывшим однодневным «любовям», коих нацеплял Костик, как блох, в одинокие дни. И с пониманием относился к Костиной привязанности к Альке, Заре и особенно Женьке — людям, обозначенным определением «свои».
Доверял. И этому слову не нужна расшифровка: как именно и почему. За ним пряталось все то лучшее, что больше всего ценил Костя в Саше — его спокойную уверенность в себе и в любимом человеке.
— Зара, кстати, заходил, доклад принес, — вспомнил Ильин. — Забери перед уходом на кафедре, пока я ключи от зала сдам на вахту.
— Угу. Я в субботу к нам Жеку пригласил на ужин. Ничего? Он лекарства достал, пиндосские. Сказал, что хорошие.
— Пусть приезжает недоразумение, — усмехнулся Саша. — И давайте вы оба уже прекратите трястись надо мной, как две осинки на ветру. Я себя прекрасно чувствую.
— Знаю. Но трястись буду, — упрямо не согласился Костя.
— Без фанатизма только, — не стал спорить Саша. — Еще новости? — приглашающе.
— И откуда ты все знаешь? — цокнул языком Костя. — Кто донес?
— Арина тебя видела с каким-то мужиком в ресторане. Спросила, уж не новый ли это попечитель.
— Не, не он, — качнул головой Костя. — Серегу встретил. Ну, бывшего. Случайность.
— Мне надо волноваться? — уточнил Саша, вглядываясь внимательно в Костино лицо.
— Нет.
— Хорошо.
— Я люблю тебя, — произнес Костя.
Вместо ответа Саша медленно и тягуче его поцеловал, снова прихватив за шею. Излюбленный жест. Прошелся ладонью по правой ключице, вдоль груди, дернул за галстук, наматывая его на кулак. Потянул на себя. Властно и… умопомрачительно нежно.
— Мне нравится, — пробормотал Костя, чувствуя, что заводится. — Может, все-таки накажешь?
— Обязательно, — севшим, завибрировавшим соблазнительными интонациями голосом пообещал Саша, сильнее натягивая галстук. Снова глубоко, возбуждающе сладко поцеловал. — Поехали домой, — бросил он, оторвавшись от Костиных губ. Нехотя выпустил из своих рук импровизированный поводок.
— А ты меня свяжешь? — Костя щекочущим шепотом обжег ухо Саши.
— Этим галстуком и свяжу, — хмыкнул Ильин. — И пока я буду любить тебя страстно, во всех оттенках серого, ты мне расскажешь, как обстоят дела с пятой главой докторской, — легонько подтолкнул Костю и направился на выход из конференц-зала.
— Мммм… Месье знает толк в извращениях, — простонал возбужденный донельзя Костя, бросившись следом за Сашей. — Подожди… — преградил путь, уперевшись рукой в дверь.
— Да?
— Еще пара минут, — попросил Костя и вжал Сашу в дверь, жадно, с упоением целуя, шаря бесстыдно руками по его телу. И плавясь от того, как умело Саша отвечает, как гладит пальцами кадык, обхватывает ладонью горло, перехватывая инициативу, подчиняя себе. Остро чувствуя в Косте необходимость именно сейчас стать зависимым, несвободным. Чтобы Саша стер с него следы дня, чужие взгляды, сторонние разговоры и оставил печатью собственности метку принадлежности.
— Ну чего ты? — ласково спросил Ильин, крепко его обнимая и зарываясь носом в волосы.
— Не знаю… — Костя вдохнул родной запах. — Мне так хорошо с тобой.
— Поехали домой, Костя.
И эти три слова от Саши, именно эти, для Кости звучали сокровенной музыкой счастья.
Вам понравилось? +42

Рекомендуем:

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

5 комментариев

+ -
+6
Татьяна Шувалова Офлайн 18 апреля 2019 16:19
Люблю такие неспешные,думательные вещи)
Автору респект)
+ -
+7
Андрей Z Офлайн 18 апреля 2019 19:53
Великолепны ВСЕ преподы в этой работе!
Читал и наслаждался,спасибо!
+ -
+5
Apple_green Офлайн 20 апреля 2019 11:57
Цитата: Татьяна Шувалова
Люблю такие неспешные,думательные вещи)
Автору респект)

Спасибо большое, Танюша:)

Цитата: Андрей Z
Великолепны ВСЕ преподы в этой работе!
Читал и наслаждался,спасибо!

Безмерно рада) Спасибо вам большое:)
+ -
+9
Stas Berg Офлайн 20 апреля 2019 22:31
Душевно как написано и читается на одном дыхании.
Виктория,благодарю вас!
+ -
+1
Apple_green Офлайн 25 апреля 2019 11:18
Цитата: Stas Berg
Душевно как написано и читается на одном дыхании.
Виктория,благодарю вас!

Моя ответная благодарность) Спасибо большое!
Наверх