Валентин Гофман

Отражение близнеца

Аннотация
Между близнецами случалось немало разногласий, но все они заканчивались мирно. Всё изменило появление в доме нового камердинера, приглянувшегося одному из братьев.

1
Валентин, любимый и бесценный брат, наконец вернулся из Петербурга. Юлий почувствовал его прибытие во сне — или просто расслышал сквозь дождь перестук копыт по подъездной дороге. Валентин приехал ночью, не пожелав переждать грозу на постоялом дворе. Неужели всё-таки скучал?

Юлий встретил брата на лестнице, не одевшись — босой, в одной рубашке. Так и обнял его, ледяного и промокшего, и долго не мог отпустить. Валентин тоже не отстранялся, сжимая чужие плечи побелевшими пальцами. Дышал над ухом хрипловато и загнанно, мелко дрожал. С его плаща стекала грязная вода — прямо на мрамор ступеней, уже испачканный следами сапог.

— Как хорошо, что ты вернулся, — шепнул Юлий, коснувшись губами виска брата, где билась жилка под холодной кожей. — Валюша… Я скучал…

Намокшая ткань рубашки неприятно липла к телу, Юлий поёжился от сквозняка. Нехотя отстранившись, он потянул к себе длинную косу брата. Когда тот уезжал, она была короче — немного ниже лопаток, а теперь доставала ему до пояса. Мокрые волосы вились сильнее и казались совсем чёрными.

Валентин молчал, глядя не в глаза — куда-то мимо, за спину брата. Не улыбался, но и не хмурился. Раз вернулся, значит, злость прошла?

Расстались они плохо — после отвратительной ссоры Валентин уехал в столичный особняк. В оставленной записке посоветовал не искать с ним встречи, если Юлий не хочет дуэли. Всю зиму и весну близнецы не виделись и не писали друг другу. А теперь Валентин вернулся — неужели мириться?

Поговорить в эту ночь так и не удалось. Валентин отправился к себе, не сказав ни слова, а Юлий не пошёл следом: решил дать брату время. Валентин никогда не умел просить прощения, никогда не приходил после ссоры первым. Его приезд уже был огромным шагом навстречу.

Гроза бушевала до утра. Юлий часто просыпался от раскатов грома, стука веток в окно, а перед рассветом — от хлопка рамы на первом этаже и звона разбитого стекла.

***

С утра камердинер Юлия был хмур и молчалив, он словно весь потускнел, стал нерасторопен и неловок. Его не радовал приезд Валентина.

— Алексей, — Юлий поморщился, глядя в зеркало, — неприязнь к моему брату — не повод выдирать мне волосы.

Камердинер смутился и побледнел, на его носу ярко проступили веснушки, обычно незаметные. Алексей отложил гребень с тихим вздохом, сдерживая дрожь в руках. Помялся нерешительно и всё же спросил, плохо скрывая досаду:

— Зачем он приехал? В Петербурге больше некому его терпеть? Или его за дуэль выслали из столицы? Или очередной скандал, позорящий семью…

— Не тебе осуждать Валентина, — одёрнул слугу Юлий. — Я сам разберусь с его выходками. Твоё дело — прислуживать мне, а на брата моего не смотри.

Распустилась дворня при добром господине, отец бы таких вольностей не потерпел. При нём-то все были шёлковыми, лишний раз головы поднять не смели.

Но кто виноват, что господа враждуют на глазах у слуг и всего белого света? Сами хороши — сор из избы выносить…

— Однажды он погубит вас, — хмуро предрёк Алексей, не замечая, как мрачнеет барин.

Юлий лишь покачал головой, из последних сил сдерживая поднимающуюся волну гнева. Браниться не хотелось — после полубессонной ночи болела голова. А наказывать дурака было жаль, да и не любил Юлий устраивать экзекуции: и сам руки на слуг не поднимал, и высечь приказывал редко. Зато слуги его любили, хотя и болтали лишнего.

Вот и Алексей не унимался:

— Как у такого человека, как вы, мог родиться брат с такой чёрной душой?

— Молчать! — Юлий сам не ожидал от себя такого крика. Он рывком встал и развернулся, чтобы говорить не с отражением. — Смотри, Алексей: я забуду про свою мягкость, и ты отправишься на конюшню под плеть!

В глазах на миг потемнело, заломило виски. Пошатнувшись, Юлий схватился за спинку кресла. Алексей кинулся было поддержать, но Юлий его отпихнул — нечего лезть под руку, когда не просят, да ещё бранят.

«Не доводи до греха, Алексей! Я не батюшка, кулаки не чугунные, но и моего битья тебе мало не покажется».

— Может, после порки отпадёт охота трепать языком и порицать моего брата, — Юлий уже не кричал, говорил глухо и зло. — Каким бы он ни был, в этом нет его вины, и я люблю его, несмотря на всю боль, что он мне причиняет. А твоё дело сторона.

Камердинер молчал, пряча глаза и кусая губы до крови. В глубине души Юлия шевельнулась жалость — всё же Алексей имел повод бояться и не терпеть Валентина, — но любовь к брату, обострившаяся после долгой разлуки, оказалась сильнее. Переведя дух, Юлий закончил, подражая язвительной манере близнеца:

— Не забывай: мне легче заменить слугу, чем брата.

Эта угроза была страшнее порки на конюшне. Алексей мертвенно побелел, в ужасе расширив глаза, и кинулся в ноги молить о прощении.

***

Головная боль утихла на свежем воздухе. Юлий нашёл брата в саду.

Валентин был худ и бледен, словно бы измождён — ночью Юлий этого не видел. Щёки запали, глаза лихорадочно блестели из-под страдальчески сведённых бровей. И без того резкие, черты лица заострились сильнее, и Валентин походил скорее на набросок углём, чем на живого человека.

— Алексей от меня шарахнулся, встретив на лестнице, — сказал он как будто безразлично, но голос дрогнул на имени камердинера.

Юлий всегда понимал брата лучше, чем тому казалось, но не так хорошо, как хотелось ему самому. И в этот раз он не нашёлся с ответом. Что сказать, чтобы не поругаться снова? Пойти на поводу у обиды, царапнувшей по горлу изнутри, погорячиться, как зимой? «Неужели ты приехал лишь ради него?» — Валентин взбесится от такого, а кроме этой глупости ничего в голову не приходило.

Юлий решил и вовсе не отвечать, молча зашагал рядом с Валентином, задевая его плечо своим. Брат казался отстранённым: хотя и не отталкивал, но и заводить беседу не хотел. Словно всё ещё держал обиду — уж обиды он помнить умел.

Или и впрямь что-то случилось в столице? Или же злая, глупая догадка была верной, и Валентин приехал вовсе не к брату… Юлий тряхнул головой, отгоняя горькие мысли.

Утро было сырым, голубовато-туманным. Над садом раздавались трели птиц, тонко и свежо тянуло ароматом черёмухи. Юлий то и дело оскальзывался на мокрой траве и вздрагивал, когда с деревьев за шиворот падали капли ночного дождя. Прогулка бодрила не хуже умывания холодной водой, но Валентин словно спал на ходу.

— Зачем ты встал так рано? — спросил Юлий. — Полночи в седле, а поднялся ни свет ни заря…

Валентин ответил не сразу. Прошёл десяток шагов до зелёного пруда, опустил голову, глядя в стоячую воду. Там, как в тёмном стекле, отразились двое молодых мужчин, похожих, как ещё два отражения.

— Отвык. На новом месте плохо спится.

«Новое! Такое уж новое, когда ты здесь родился и провёл полжизни. Родной дом тебе чужой… Что же с тобой сделалось, Валюша? И почему я ничего не смог исправить?»

— Мне тебя не хватало, — искренне сказал Юлий, приобняв брата за плечи. Тот замер, не отводя взгляда от воды, ответил с заминкой, словно сомневаясь:

— Мне тебя тоже, пожалуй. — И снова замолчал угрюмо, сжав сухие губы.

А может, и вовсе хотел сказать другое? Усмехнуться недобро: «В самом деле?». Ударить в сердце: «А мне тебя — нет»? Или ещё хуже: «Не тебя»?

— Что Петербург? Государыня? — Пусть говорит хоть о балах и дуэлях, хоть о дворцовых сплетнях, хоть об учёных мужах, лишь бы не молчал так мрачно. Лишь бы оттаял хоть немного.

Валентин отвечал кратко:

— Государыня здравствует и просвещает Отечество. А Петербург… Ты сам знаешь: зима там ужасна, весна ещё хуже, — усмехнулся он. На исхудавшем лице усмешка выглядела жутко. — В гостиных только о тебе и спрашивают, все хотят знать, когда ты осчастливишь столицу своим присутствием. И я не пойму, почему ты сидишь здесь, в глуши. Ни общества, ни развлечений…

Юлий улыбнулся в ответ.

— Не люблю холод и сырость.

И толпу, и лицемерие, и геометрическую правильность улиц столицы, её шум и блеск… Что может быть лучше тихой родной усадьбы, неухоженного парка и заросшего пруда?

То ли дело Валентин: всё то, что не нравилось Юлию в Петербурге, было его страстной любовью — кроме погоды, в этом братья были схожи. Валентин тосковал вдали от столицы. Юлию порой казалось, что возвращение в родное поместье брату видится ссылкой.

И всё же Валентин временами приезжал домой, хотя и предпочитал жить в Петербурге. Что тянуло его сюда? Какие-никакие семейные чувства? Скука? Усталость от приёмов и маскарадов?

«Ведь Алексей служит мне всего год…»

— Почему ты вернулся? — задал Юлий давно мучивший его вопрос. — Ты же любишь столицу, наша глушь тебе не интересна, но приезжаешь всё равно. Не подумай, я всегда рад тебе…

— Я знаю, к чему ты ведёшь. Не переживай, семью я не позорил.

«Хотелось бы верить».

— Вернулся, потому что ты соскучился. — Валентин невесело улыбнулся уголком губ, впервые за утро подняв на брата глаза. — Когда мы долго не видимся, ты мне во снах являешься, смотришь так укоризненно… Я готов терпеть этот взгляд наяву, но не во сне.

— Что так?

— Наяву от тебя можно скрыться, — пожал плечами Валентин.

— Так ты приехал ко мне, чтобы меня не видеть?

Тянуло рассмеяться и заплакать одновременно. Снова заныли виски.

— Не только тебя. Мне и столица надоела, — «утешил» Юлия Валентин.

— А не ты столице опротивел? — спросил Юлий резко, с обидой.

«Не помиримся», — понял он раньше, чем последнее слово сорвалось с языка.

Усмешка Валентина сделалась жёсткой и злой, глаза сверкнули холодно. Его голос стеклянно зазвенел, как всегда во время ссор:

— И это верно. А разве бывало иначе? Зачем ещё мне приезжать? — Юлий вздрогнул, как от пощёчины. — Пусть Петербург отдохнёт от нежеланного гостя. Но и ты не печалься, тебе недолго предстоит меня терпеть.

Надменно вскинув голову, Валентин развернулся на каблуках и зашагал к дому.

2

Трудно было это признать, но во многих ссорах с братом виноват был сам Юлий. Как бы ни вёл себя Валентин, что бы ни говорил, кто-то из них должен был оказаться мудрее, прекратить опасный разговор или сменить тему. Юлий мог и промолчать, и признать свою неправоту — но слова Валентина задевали за живое.

Юлий всякий раз жалел, что вспылил, не сдержавшись, винил себя и искал примирения первым. Но что толку просить прощения за ядовитые слова, если можно было их не говорить? Валентин принимал извинения, иногда приносил их в ответ, если гордость позволяла, но никогда и ничего не забывал.

И в этот раз не стоило напоминать Валентину, что Юлий — единственный, кому он дорог. Ведь сам же всегда отрицал это в спорах, убеждал, что Валентин неправ, что он любим не только братом.

Подобные споры случались нередко. Братья повторяли одно и то же едва ли не слово в слово, ходили кругами и возвращались к тому, с чего начали. Ничего не менялось, каждый оставался при своём.

— Откуда эта несправедливость? Почему у тебя есть всё, а у меня — ничего?! — кричал Валентин, в ярости хватая брата за грудки. — Титул, любовь отца и друзей… Почему тебя все любят, а меня ненавидят?

— Ты всё это выдумал, — отвечал Юлий кротко, осторожно сжимая пальцы брата, сведённые судорогой. — Я тебя люблю. И отец любил…

Валентин лишь смеялся над этим горько и зло:

— Отец всегда любил тебя одного: ты же первенец, наследник… А я — убийца матери! — Его лицо искажала гримаса боли. — Не спорь! Он этого не скрывал, винил меня в её смерти. Как будто я ответствен за своё рождение.

— Ты сам себя обвинил! — убеждал его Юлий. Но брат оставался глух к доводам рассудка.

Отец часто рассказывал им о матушке, которую горячо любил при жизни и почти обожествлял после смерти. Но однажды обронённые им неосторожные слова запали в душу Валентина, терзая её и не давая спокойно жить.

— Если бы ребёнок был один, ваша матушка пережила бы роды, — сказал отец. Прав ли он был? Уже не узнать… Юлий понял, что матушка была слишком слаба, чтобы выносить и родить сразу двоих. Валентин же услышал другое:

— Если бы не было тебя…

И больше не слушал ничего, утвердившись в своём заблуждении.

— Отец видел в тебе нового Цезаря, ни много ни мало, — выплёвывал Валентин с отвращением, — а я был обузой. Нет, хуже! Я был пустым местом, отец меня замечать не желал. Помнишь, как он обращался к нам двоим? Смотрел лишь на тебя, как будто меня рядом не было.

Юлий мог лишь бессильно качать головой. Казалось, брату нравится чувствовать ненависть к себе, потому он и упорствует в желании видеть то, чего нет.

Впрочем, Валентин не упускал случая поглумиться:

— Но что бы сказал тебе отец сейчас, будь он жив? Ты бы его разочаровал: не политик, не военный, живёшь в глуши, в столицу носа не кажешь…

— А тобой он бы гордился? — не мог сдержаться Юлий. — В столице вокруг тебя одни скандалы! Только и узнаю от знакомых, что о дуэлях из-за твоего длинного языка.

Зная характер брата, Юлий не удивлялся тому, что Петербург не любил Валентина. Тот шутил всегда едко и зло, сыпал колкостями и оскорблениями, не упускал случая высмеять кого угодно. Чудо, что ещё был жив — не иначе как молитвами Юлия.

Валентин был одинок и несчастен, а потому озлоблен на весь белый свет. Словно выдуманной им нелюбви отца было мало, он стремился вызвать неприязнь всех вокруг. А Юлий, как ни пытался, не мог сделать брата счастливым. Тот не верил словам и отвергал поступки, видя в них лишь унизительную жалость. И Юлий перестал его жалеть.

***

После одной особенно мерзкой выходки Валентина Юлий стал реже посещать столицу. Будь на месте брата другой человек, Юлий расценил бы его поступок как невинную шалость и ребячество. Но то, что делал Валентин, приобретало совершенно особый тон.

Получилось всё случайно. Едва приехав в Петербург после долгого отсутствия, Юлий нанёс визит старому приятелю отца. Тот встретил его так, словно они виделись не год назад, а накануне, и упомянул некий «недавний разговор», состоявшийся на прошлой неделе — когда Юлий ещё был в пути.

— Простите, граф, я вас не понимаю… Меня не было в Петербурге неделю назад, я приехал лишь третьего дня. — Но недоумевал Юлий недолго: — Вы, верно, спутали меня с Валентином?

— Но как же так? Я был уверен, что встречался с вами… Что ж, если это был ваш брат, то он, должно быть, подшутил над стариком, пользуясь вашим сходством. — Граф неодобрительно поджал губы. — Передайте ему, что это была не лучшая его шутка.

Юлий был с этим совершенно согласен, о чём и сообщил Валентину тем же вечером. Больше всего его разозлило не то, что Валентин притворился им — нет, хуже было другое: он притворился так удачно, что даже старый друг отца ему поверил!

— Неужели тебе так хочется занять моё место? — вопрошал Юлий, ходя кругами по кабинету. — Нравится играть мою роль, быть моим отражением?

Валентин улыбался, кривя губы, но взгляд его был тяжёлым и злым.

— А разве это не забавно? — ответил брат вопросом.

Юлий едва удержался от того, чтобы влепить ему пощёчину. Сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Боль отрезвила. Юлию достало сил не кричать, хотя внутри всё клокотало от гнева. Его голос лишь чуть заметно дрожал от сдерживаемых чувств:

— Я не хочу, чтобы ты испортил мою репутацию своими выходками! Сколько ещё раз ты притворялся мной? И что творил от моего имени?

— Девиц не бесчестил, за картами не мошенничал, в поединках не участвовал. Словом, вёл себя, как подобает святоше. — Валентин издевательски усмехнулся: — Поверь, в противном случае моё невинное увлечение уже не было бы секретом.

— Невинное? Да как у тебя язык повернулся!.. — Давно Юлий не испытывал такой злости, но сдерживался из последних сил. — Ты прекратишь эти игры навсегда: поверь, я найду на тебя управу. И за себя проживу как-нибудь сам.

Валентин взглянул на него исподлобья, чуть сведя брови, и задал странный вопрос:

— Ты меня стыдишься?

Юлий отвечал резко:

— Да, сейчас мне стыдно за то, каким ты стал, на что ты готов ради… ради чего? Внимания? Любви? Ты не завоюешь признания, прикрывшись моей личиной, а лишь опорочишь меня и себя заодно, если забудешься хоть на миг. Имей смелость совершать поступки от собственного имени. — Юлий перевёл дух, разжимая сведённые пальцы. — Ты сам делаешь всё, чтобы тебя возненавидели — и не только чужие, но и родной брат! Я люблю тебя и всегда любил, но у всякого терпения есть предел. Ты хочешь и вовсе остаться один?

Увещевания помогли мало — Валентин по-прежнему был слишком невыносим, чтобы его любили. И всё же с тех пор он не притворялся Юлием и даже начал отращивать волосы, чтобы близнецов было труднее перепутать. Чтобы брат был уверен в его честности. А Юлий возвращался в Петербург всё реже и через несколько лет перестал приезжать туда совсем. Как будто город был повинен в ссорах с братом.

***

Последний раз Валентин вернулся домой в октябре, перед тем, как дороги начало размывать дождями.

Братья сидели в кабинете, греясь у огня. Все столичные новости были рассказаны, и теперь тишину нарушало лишь потрескивание дров да тиканье часов на каминной полке. Молчание было лучшим способом сохранить мир в семье, когда обсуждать было нечего, иначе братья вновь рисковали затеять ссору на ровном месте.

Валентин придвигался к огню всё ближе, словно никак не мог согреться. На меловом лице разгорался румянец, заставивший Юлия забеспокоиться о здоровье брата.

— Ты простужен? — спросил он, заметив, как подрагивают пальцы Валентина. Тот лишь качнул головой, но Юлий ему не поверил: — Всё же стоит послать за доктором.

— Я продрог до костей, пока ехал сюда, — отмахнулся Валентин. — Ветер ледяной.
Вскоре Алексей принёс подогретого вина.

— У тебя новый камердинер? — спросил Валентин, увидев незнакомое лицо. — И такой молодой… А что сталось с прежним?

— Матвей уже стар и немощен, я отослал его к семье. Это его племянник Алексей. Он сирота, Матвей просил за него.

— Так ты из милости его держишь?

— Не только. Он неглуп, расторопен, быстро всему научился… Мне пока не в чем его упрекнуть.

— Кем нужно быть, чтобы заслужить похвалу моего строгого и праведного брата? — усмехнулся Валентин, смерив Алексея долгим взглядом. — Это, верно, ангел Божий спустился с небес!

Усмешка брата показалась странной, незнакомой; мелькнула на тонких губах и пропала. А может, и не было её вовсе — только игра теней в дрожащем свете камина?

— Видишь, братец, как тебя любит Господь! Это твоя награда за долготерпение — если не брат, то хотя бы слуга должен быть без изъяна.

Алексей пунцовел от шеи до корней волос, не смея поднять взгляда.

— Иди с миром, дивное создание, — ласково обратился к нему Валентин.

Не решившись подчиниться, Алексей взглянул на Юлия. Тот кивнул, отсылая слугу, и сказал брату:

— Если к ночи свалишься с жаром, вини себя одного.

Раздевая Юлия перед сном, Алексей молчал, закусив губу и низко опустив голову. Как будто знал, что провинился в чём-то, и ждал наказания. У него дрожали руки.

— Что с тобой? — строго спросил Юлий. Алексей вздрогнул всем телом и втянул голову в плечи. — Я зря хвалил тебя сегодня? Что-то случилось за эти несколько часов?

Алексей ответил робко и тихо:

— Ничего… — Набравшись смелости, добавил: — Ваш брат, видно, любит насмешничать.

— А тебя его слова задели? Подумать только, каков неженка.

— Нет, что вы! Просто я в толк не возьму, к чему он вёл. И что удовольствия — смеяться над слугой, который не может ответить?

— Ты слишком много мнишь о себе, — усмехнулся Юлий. — Ему нет до тебя никакого дела.

Валентин задевал и высмеивал равных. Нет, он смеялся вовсе не над слугой — он хотел уколоть Юлия, а тот и не заметил шпильки, беспокоясь о здоровье брата.

Валентин остался на ногах, хотя его как будто лихорадило — самую малость, едва заметно, но уж родной-то брат не мог не видеть и не понимать. Но просьбы Юлия показаться врачу пропадали втуне: брат не желал ничего слышать и твердил, что он здоров.

Зато к зиме заболел Юлий — простыл после верховой прогулки по первому снегу и вечером слёг с ужасным жаром.

3

В плену душных, тяжёлых, гнетущих видений болезни Юлий провёл несколько дней и ночей. В бреду ему являлись брат, камердинер, врач, отец и даже мать — какой он знал её по семейным портретам и рассказам отца. К нему обращались, говорили что-то… Несколько раз его назвали Валентином, словно перепутав близнецов — чего никогда не случалось в семье.

Лица расплывались, сливались друг с другом, из одного вылеплялось другое… Но брат затмевал собой всех, находясь рядом даже незримо — голосом, смехом, одним лишь ощущением присутствия за спиной. Юлий снова и снова спорил с ним, злился, винил в чём-то и прощал. Кажется, часть этих споров произошла наяву, а не в горячечных снах.

Очнулся он ночью. Рядом не было никого, но из-за двери кабинета доносился неразборчивый шум.

Жар прошёл, но голова казалась чугунной — тяжёлая, с мутными, не прояснившимися ещё мыслями; руки и ноги отказывались подчиняться. И всё же Юлий заставил себя подняться с кровати, несмотря на слабость и ломоту во всём теле.

Что-то разбилось в кабинете. Звуки из-за двери стали яснее: разговаривали Валентин и Алексей. О чём бы это? И почему в такой час? Юлий замер, оперевшись на косяк, и весь обратился в слух.

— Мне надо идти. — Камердинер говорил тихо, но твёрдо. — Вдруг ему станет хуже? Я должен быть с ним.

— И снова ты убегаешь…

Голос брата казался печальным, а тон смиренным — Юлий в жизни не слышал смирения в словах Валентина! Но вот брат заговорил горячее:

— Каждый раз, как я приближусь, ты бежишь от меня. Чем я тебе не мил? Разве я груб с тобой? — На секунду повисла тишина: Валентин ждал ответа, но Алексей молчал. — Если мои шутки тебя ранят, прости, я никогда не хотел тебя задеть! Такой уж я человек… Ах, не в остротах дело? Так может, я слишком настойчив? Но и ты пойми, я не железный!

— Ваш брат болен, я должен…

— Он уже почти здоров, уж я-то знаю, всегда чувствовал. Алёша, ну хоть четверть часа! — В голосе брата зазвучала мольба. — Позволь мне побыть с тобой ещё хотя бы несколько минут.

— К чему вам моё позволение? Вы и так можете сделать со мной всё, что захотите.

— Я не насильник, Алёша, — с тихой грустью отвечал Валентин.

«Почему я не заметил?..»

Перед глазами замелькали события прошедших недель. Как Юлий мог упустить из виду, как мог не понять, не разглядеть этой постыдной страсти? Где были его глаза, когда родной брат соблазнял камердинера? И почему Юлий был слеп все эти годы, почему не знал о наклонностях Валентина? Куда он смотрел?

Голова кружилась сильнее, а ноги слабели. Юлий медленно осел на пол, прижимаясь щекой к косяку. В ушах звенело, голоса из-за двери уже невозможно было разобрать, но Юлий и не старался, поражённый своим открытием.

Нет, это всего лишь сон — ведь не может быть так на самом деле! Юлий болен, и это всё ещё горячка, ложь и бред…

Ах, если бы! И не захочешь верить, а придётся посмотреть правде в глаза, какой бы мерзкой ни была эта правда. Сейчас, прозрев, Юлий разом вспомнил все странные взгляды, двусмысленности, недомолвки… Вспомнилось, как тщательно брат избегал разговоров о женитьбе, как мало внимания уделял девицам на выданье… А была ли хоть одна дуэль из-за девицы? Шептались ли в гостиных о хотя бы крохотной интрижке?..

Каким скрытным бывал Валентин в Петербурге, как отталкивали Юлия его мимолётные знакомства, как мало Юлий знал о приятелях брата — и как часто менялись эти приятели… Вот чем на самом деле была эта дружба! Вот о чём молчал Валентин столько лет!

Через несколько минут мысли стали яснее. Звуки постепенно пробивались сквозь туман ошеломления, к телу возвращалась чувствительность, но не сила. Из-под двери тянуло сквозняком, но Юлий не мог подняться и продолжал слушать чужой разговор, зябко ёжась на холодном полу.

— Я вижу, как ты смотришь на моего брата, но он никогда не ответит на твои чувства: он не умеет любить даже равных, а слуг и вовсе за людей не считает. Ты для него — всё равно что шкаф или стул, зачем-то говорящий. Разве этого ты достоин? А я — вот он, перед тобой, влюблённый и потерянный, я готов весь мир положить к твоим ногам, если ты захочешь! — От страстного шёпота Юлия пробрала дрожь. — Я сам сейчас у твоих ног. Разве брат смог бы встать перед тобой на колени?

— Не смог бы, — признал Алексей сдавленным голосом.

— Так чем я хуже него? Тем, что второй?

Словно заворожённый, Юлий медленно толкнул тяжёлую дверь. Брат и камердинер не услышали тихого скрипа, занятые друг другом.

Теперь Юлий мог видеть их: коленопреклонённого Валентина и Алексея, сжавшегося у стола. На паркете блестели осколки стекла — не иначе Алексей смахнул что-то, когда Валентин загнал его в угол, не позволяя уйти.

— Что мне до титулов! Просто вы — не он. Вы похожи внешне, но внутри… — Алексей покачал головой: — Я не могу любить лишь наружность.

«Вот, значит, какие вы оба!»

Растерянность медленно сменялась гневом. А Юлий-то думал, что брату и впрямь дела нет до слуги… Но Валентин влюблён — и в кого! В мужчину, и пусть бы в дворянина, человека благородного: это Юлий мог бы принять, скрепя сердце. Пускай не сразу, не до конца… Но слуга, к тому же и не свой! Полуграмотный крестьянин, из милости попавший в господский дом! Что в нём могло привлечь Валентина?

А сам Алексей… Не бывает людей без изъяна, у каждого есть за душой своя грязная, постыдная тайна. А тут — куда уж грязнее! Нет, оставить его при себе невозможно. Уж чего-чего, а подобной любви Юлий и знать не желал.

Злость, разгоравшаяся в душе, придала сил. Юлий поднялся, распахнул дверь настежь — и тут его заметили.

Валентин медленно встал, глядя прямо в глаза брату — с вызовом, словно насмехаясь над чужим бессилием: «И что же ты сделаешь?». И в самом деле — что?

Не отводя взгляда, Валентин негромко произнёс:

— Видишь, Алексей? Видишь этот праведный гнев? Кажется, наши откровения пришлись не по вкусу святоше…

Побелевший как полотно Алексей словно закаменел, едва дыша, глядя в сторону. В его глазах стояли слёзы.

— Думаешь, он примет твои чувства? — продолжал Валентин, издеваясь. — Позволит тебе его любить — хоть и безответно? Как бы не так! Ушлёт с глаз долой — и вся недолга.

Впервые с братом не хотелось спорить. Сдерживая гнев, Юлий взглянул на Алексея как мог холодно. Собственный голос звучал хрипло и резко:

— С тобой я поговорю после. Сейчас — вон. И не попадайся мне, пока не позову!

Алексей, уже не сдерживая слёз, смотрел на Юлия с мольбой, но тот был непреклонен:

— Тебе сказано: вон!

Громкий окрик заставил Алексея отмереть. Камердинер вздрогнул, качнулся вперёд — словно в ноги упасть хотел. Но одумался — понял, что этим разозлит ещё сильнее? — и двинулся к выходу, нетвёрдо держась на ногах, словно пьяный.

Едва за Алексеем закрылась дверь, Валентин обратился к Юлию, продолжая свою речь и добавив в голос яда:

— Или я неправ? Или милосердие всё же пересилит… страх соблазна?

— Какого ещё соблазна? — Стараясь успокоиться, Юлий глубоко вздохнул. Жаркая волна гнева, поднявшаяся от груди к голове, медленно схлынула, но в висках по-прежнему стучала кровь, а руки мелко дрожали. — Не равняй всех по себе!

Валентин смеялся — горько, невесело. Потемневшие глаза казались чёрными дулами пистолетов.

— Разве я не угадал? Если уж мы во всём схожи…

— В этом мы, поверь, не совпадаем, — перебил Юлий. — И мне, слава Богу, достаёт ума не волочиться за служанками, а ты забыл уже всякий стыд!

— Мне нечего стыдиться.

— В самом деле?..

«Неописуемая наглость!»

— И никто не вправе осуждать меня, даже ты. Тем более ты! — Валентин приблизился вплотную и теперь не кричал — почти шипел: — Тебе никогда не понять моих чувств, ты никогда не был на моём месте и даже не представлял, каково оно — быть мной. Ты думаешь лишь о себе и видишь лишь себя, и ещё имеешь наглость судить о том, чего не понимаешь! Как будто правильно лишь то, что ты считаешь правильным, а остальное — от лукавого! За что тебе дана такая власть — вершить чужие судьбы? Ты недостоин этого!

Речь брата, быстрая и горячая, казалась совершенно бессвязной.

— Что ты несёшь, какие судьбы?

— Да хоть бы Алексея, — усмехнулся Валентин, принимаясь нервно расхаживать по кабинету. — Вот этот мальчик — чем он провинился? За что ты собрался его наказывать? Он вор? Пьяница? Не справляется с работой? Нет, до сих пор ты ни в чём не мог его упрекнуть — помнишь, это твои слова! Но тебе его любовь поперёк горла встала, хоть он никак её не выказывал. Другой бы радовался, а ты…

Остановившись напротив, Валентин прожигал брата яростным взглядом — молча, не находя слов. Наконец произнёс едва слышно:

— Господи, как я тебя ненавижу! Разве справедливо, что ты имеешь то, за что не дал бы и полушки, когда другой готов отдать за это жизнь?

— Жизнь? — Юлий фыркнул пренебрежительно. — За что — за любовь крепостного? Я думал, твои притязания выше…

— А что ты знаешь о любви? — мгновенно взвился Валентин. В его глазах сверкнуло бешенство. — Любил ты хоть когда-нибудь — крепостного или свободного? И не говори, что любишь меня, если не хочешь, чтобы я понял неправильно!

На бледной коже расцвёл яркий след удара, Валентин схватился за щёку. Юлий бил коротко, без замаха, но со всей силой; теперь ладонь горела, а в воздухе словно ещё гулял звон пощёчины.

— Ну это уж слишком. Язви, да знай меру! — Юлий с трудом выдохнул сквозь зубы, усмиряя ярость. — Ничего святого у тебя нет!

Валентин криво улыбался, слизывая кровь с уголка губ. Не прекращая издеваться.

— Всё, что могло бы быть моим, достаётся тебе. Ценил бы, что ли… Неужто всё зазря?

Он злился и смеялся, и в грош не ставил слова брата. И как с ним говорить? И есть ли смысл?..

— Я всё тебе прощал. И простил бы ещё многое, — Юлий тяжело вздохнул: на грудь словно камней навалили. — И шутки твои, и наклонности — если бы речь шла о равном. Но ты пал уже так низко, что мне стыдно называть тебя братом.

Валентин безразлично пожал плечами, уходя:

— Мне не нужно твоё прощение.

Наутро он умчался в Петербург. Юлий же от сильного волнения разболелся снова.

4

Алексей не нарушал приказа — не показывался на глаза. Через несколько дней Юлий всё же велел позвать его. Болезнь ушла, и теперь он был в достаточно ясном сознании, чтобы вершить чужую судьбу, как выразился Валентин.

Камердинер побледнел и осунулся, под красными глазами темнели синяки. Он непривычно сутулился, словно стараясь стать меньше, смотрел не в лицо — на туфли господина.

«Помучить его, что ли? Хотя он уже наказан ожиданием…»

— Чем ты занимался в эти дни? — спросил Юлий без всякого выражения.

— Молился, — еле слышно ответил Алексей, не поднимая глаз.

— О чём же?

— О вас…

Голос камердинера сорвался, из груди вырвался сдавленный всхлип. Словно устыдившись, Алексей опустил голову ещё ниже и сцепил руки за спиной. По его телу гуляла мелкая дрожь. Юлий же смотрел снизу вверх, сидя в кресле, и от его взгляда не могло укрыться, как бледнеет и краснеет Алексей, как до крови кусает губы и мученически сводит брови.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал?

Камердинер несмело кивнул.

— И зачем же?

Судорожно вздохнув, Алексей упал на колени и воскликнул со слезами:

— Не прогоняйте, ваше сиятельство!

И вновь опустил голову, сжался в комок, рыдая у ног господина.

— А с чего ты взял, что я хочу тебя прогнать? — Юлий смотрел в окно, на ветви ясеня, клонящиеся под тяжестью снега. Старался отрешиться от жалобной сцены.

О том, что Алексея выгонят, говорил Валентин, но камердинер, конечно, не сказал этого. Побоялся упоминать виновника своих страданий? А может, и вовсе не слышал злых слов брата, обо всём догадался сам? Нетрудно было догадаться…

— Помилуйте!..

Юлий долго молчал, глядя на камердинера. На его сгорбленную спину, дрожащие плечи, опущенную голову и молитвенно сжатые руки. Слушал тихие всхлипы, которые Алексей никак не мог сдержать, и невнятные, бессвязные мольбы.

Юлий хотел выгнать его, все эти дни был уверен, что выгонит… но передумал. Рука не поднялась. Он старался быть твёрдым, но всё же сердце дрогнуло от жалости. Слишком несчастным выглядел Алексей, слишком горько рыдал и слишком малым провинился. В самом деле — разве узнал бы Юлий о его противоестественной любви, если бы не Валентин? Разве не усмирял Алексей свои желания?

— Ты получил хороший урок; надеюсь, что-нибудь да понял, — задумчиво проговорил Юлий, наблюдая, как постепенно каменеет спина Алексея. Камердинер замер, не дыша, ожидая приговора. — Ты остаёшься здесь, при мне. Но молись, чтобы я не вспоминал о твоих наклонностях.

Алексей сначала не понял, не поверил. Взглянул затуманенными глазами, едва ли что-то видя из-за слёз. Но вот в этих глазах робко блеснула радость, засветилась всё увереннее, и через минуту Алексей, не справляясь с чувствами, уже горячо благодарил Юлия, целовал руки…

— Тебе придётся очень постараться, чтобы вернуть моё расположение, — добавил Юлий, чтобы Алексей не забывался. — Сейчас тебе удалось меня разжалобить, но впредь… Смотри!

Юлий ценил преданность, а преданность камердинера не вызывала сомнений. Теперь же, едва не оказавшись за порогом, Алексей проявит ещё больше рвения. Он и раньше обожал господина, а отныне и вовсе станет на него молиться, помня о шаткости своего положения.

***

Юлий старательно избегал воспоминаний о подслушанном разговоре, но то и дело, задумавшись, ловил себя на мыслях о нём. Один вопрос всё не давал ему покоя. Как ни сопротивлялся Юлий самому себе, любопытство постепенно пересилило, и он спросил у Алексея:

— Чем же он так отличается от меня? Почему ты ему отказал?

Камердинеру вопрос не понравился. Конечно, он желал бы, чтобы Юлий и вовсе забыл о той сцене в кабинете. И Юлий согласен был забыть, чтобы не травить душу ни себе, ни бедному слуге, но прежде хотел услышать ответ. Как можно более честный.

Смущаясь и бледнея, Алексей отвечал:

— Вы добрее и чище.

— Разве он причинил тебе какое-нибудь зло? — удивился Юлий. Камердинер пожал плечами, пряча глаза:

— Если только невольно. Из-за него вы меня едва не выгнали…

— Но ты отказал ему раньше. Значит, здесь что-то другое?

Совсем перепуганный, Алексей замялся, подыскивая слова. Юлий постарался подбодрить его:

— Что бы ты ни ответил, я не стану сердиться.

Глубоко вздохнув, Алексей наконец выпалил — как в ледяную воду нырнул:

— Он сам по себе не такой, как вы, это всем заметно. Он зол на весь свет и даже вас как будто и не любит совсем, только терпит. Ещё и очернить пытается. А вы его любите всей душой, вы добры и к нему, и ко всем остальным, вы прощаете ему всё… А он только о себе и думает. И от меня не хочет отступиться лишь потому, что я ему отказал. А не отказал бы — надоел бы очень скоро.

Откуда столько мудрости в юном камердинере — Юлий не понимал. Но после этого разговора он крепче убедился в том, что поступил верно, оставив Алексея при себе.

У Юлия был и другой вопрос, но его он не задал. Едва ли сам Алексей знал ответ. Да и не хотелось больше его мучить, он и так настрадался из-за обоих господ…

И всё же Юлий спрашивал — не Алексея, нет, он спрашивал того, кто ответил бы ему наверняка. Но не отвечал, потому что был слишком далёк и не мог услышать:

— Что ты нашёл в нём, Валентин?

Долгими вечерами Юлий сидел при свечах перед большим зеркалом, наблюдая, как игра теней искажает черты его лица. И чем дольше он вглядывался в своё отражение, тем больше забывался.

В зеркале Юлий видел не себя — он представлял, что из-за стекла на него смотрит брат. И можно было, отрешившись от всего, смотреть в глаза ему, а не себе, и говорить с ним. Можно было убеждать его в чём-то, не слыша и не понимая собственных слов, можно было просить прощения, просить вернуться, мечтать о встрече и вспоминать прежние — избегая образов ссор. Особенно той, последней — о ней бы и вовсе забыть, как будто её и не было. Всего лишь дурной сон, навеянный болезнью…

Забыть не получалось. И не только потому, что совсем рядом маячил Алексей, смотрящий по-прежнему испуганно и виновато. Горькая обида точила сердце: не только Алексею казалось, что Валентин совсем не любит брата.

***

Но вот Валентин вернулся, и снова как будто больной. Бледнее, худее, чем осенью — определённо, дело было не в холодном ветре и дожде. И приехал он не за примирением — в этом Юлий убедился после разговора в саду. Неужели…

«Я должен с ним увидеться, хотя бы и против его воли. Должен добиться правды!»

Юлий боялся и не мог отогнать дурные предчувствия. Смутная тревога, мучившая его с утра, к вечеру переросла в леденящий ужас, сдавливающий горло липкими пальцами, мешающий дышать. Юлий метался по кабинету, не находя себе места, не замечая, что в окно уже вползают синие сумерки, а тени сгущаются по углам. Наконец, решившись, он позвал Алексея, чтобы спросить:

— Мой брат у себя?

Даже в полутьме было видно, как подобрался камердинер.

— Откуда мне знать?

В сердце вспыхнула злость: врёт же, врёт и не краснеет! Не может быть, чтобы Валентин не искал встречи с Алексеем. А тот, конечно, подчинился — из робости или по иной причине… Юлий процедил сквозь зубы:

— Ты-то знаешь.

— Был у себя, — ответил Алексей с заминкой, опустив глаза. Раздражаясь всё сильнее, Юлий подошёл совсем близко, заставил взглянуть себе в лицо и медленно проговорил, чеканя каждое слово:

— Подумай на досуге, что прогневило меня больше: правда или ложь?

К стыду своему, Юлий и сам не знал ответа.

Весь дом словно притих — так было всегда, когда братья ссорились. Слуги старались не попадаться под горячую руку, скользили в дальних углах бесшумными тенями, хоть всегда были готовы явиться на зов, чтобы не злить ещё больше.

И в этой мёртвой тишине, подойдя к комнате брата, Юлий явственно услышал странные звуки из-за двери — словно задушенный кашель.

Дверь открылась без скрипа; Валентин не заметил, стоя лицом к окну. Сильно сгорбившись, держался одной рукой за подоконник, а вторую прижимал ко рту. Наконец опустил её, выпрямился, тяжело дыша, стискивая в окровавленных пальцах платок… Алые разводы на руке, на платке и манжете — Юлий смотрел на них и не мог отвести взгляда.

— Так зачем ты приехал, Валюша? — спросил он упавшим голосом. Ему всё уже было ясно. «Тебе недолго предстоит меня терпеть…» Вот так!

Валентин усмехнулся, оборачиваясь:

— Никак моё общество успело тебе наскучить? И суток не прошло, а мой приезд тебя уже не радует… Экий ты непостоянный!

Юлий медленно приблизился, остановившись в шаге от брата. В голубоватом полумраке губы Валентина казались тёмными, как от запёкшейся крови — или, скорее, помады. С одной стороны контур был смазан, и вкупе с наигранной улыбкой это придавало брату вид не то упыря, не то… Юлий с усилием удержался от вульгарных сравнений.

— Покажи свой платок.

— Платок? — Валентин удивлённо вскинул брови. Увидев, как хмурится Юлий, он изобразил понимание, жеманно закатив глаза: — Ах, платок! Ах эта мерзкая привычка шпионить под дверью…

И вдруг зло прищурился, протянул с угрозой:

— Берегись: однажды любопытство тебя погубит.

Юлий его уже не слушал.

— Ты болен, нужно пригласить врача!

— Убирайся.

Юлий не сдвинулся с места.

— Нет? Хорошо же! — Валентин сам рванулся к выходу, да так стремительно, что Юлий едва успел поймать его за рукав уже у самых дверей:

— А ну стой! Когда это началось — полгода, год назад? Раньше? Давно ты узнал? — Брат молчал, глядя в стену. — Отвечай! Ты меня слышишь?

— Я наслушался тебя на всю жизнь вперёд за эту и прошлую встречу, — огрызнулся Валентин, вырывая рукав с такой яростью — кружево манжеты затрещало. — С меня достаточно. И в самом деле, зачем только приехал? Покоя хотел, ну надо же! Дурак я, нашёл где покоя искать. Ради покоя надо от тебя бежать подальше…

— Ах, покоя! Ну, будет тебе покой. — «Вечный», — подумалось с болью, но Юлий тряхнул головой, отгоняя страшную мысль. — Не потревожу больше.

Уходя, Юлий слышал, как в замке провернулся ключ: Валентин заперся изнутри. Ну и пусть его. Глубоко вздохнув, чтобы справиться с обидой и гневом, Юлий вернулся к себе и приказал поставить у дверей и под окнами брата охрану. Не то с него станется уехать снова — не в Петербург, так к чёрту на кулички, куда глаза глядят. Решит ещё, что терять ему нечего, и сам себя погубит окончательно… Нет уж! Надумал стать затворником — Юлий ему поможет. Так всем будет спокойнее.

5

Доктор утверждал, что хоронить Валентина ещё рано, но озабоченно поджимал губы. «Это всё из-за страстей и неумеренности», — качал он головой, и Юлий эхом повторял: «Из-за страстей». Греховные влечения, душевный непокой, сырой, холодный воздух Петербурга и привычка ездить верхом в ненастье в совокупности повлекли за собой болезнь.

Точно предсказать, сколько осталось Валентину, не взялся бы никто. Сам Валентин считал, что не протянет и полугода; врач же неопределённо пожимал плечами, говоря, что всё в руках Господа и самого больного. Юлий хотел верить — и верил — в лучшее.

Валентина доктор раздражал до самой крайней степени. Брат с детства боялся врачей, ненавидел микстуры и кровопускания, старался скрывать свои болезни до последнего, избегая неприятных процедур. И вот к чему это привело!

— Пусть твой доктор катится к дьяволу, видеть его не желаю! — кричал Валентин из-за двери, отказываясь отпирать замок. — Даже если он не шарлатан, всё равно от него никакого проку.

— Ты ведёшь себя как ребёнок! — упрекал его Юлий. В самом деле, брат казался хуже младенца: даже в детстве он так не капризничал. В детстве было кому его усмирить.

— А ты… нет, вы оба — как упыри из нянюшкиных сказок! — совсем уж ребячески огрызался Валентин. — Крови моей жаждете… Лишняя кровь из меня выйдет через горло, незачем доктору тупить ланцет.

Юлий просил, спорил, ругался, взывал к здравомыслию, но всё же был вынужден сдаться. Валентин отказывался от лечения наотрез, говоря, что оно бесполезно. Единственное, чего Юлий добился от брата, — согласие на осмотры, и то не слишком частые.

Даже прогулок на свежем воздухе, предписанных врачом, Валентин избегал. Хотя он и любил цветы, но почти совсем перестал выходить в сад.

Валентин просыпался рано и часами лежал в постели без сна, не имея сил подняться и не желая никого видеть. Он оживлялся только к вечеру, и тогда Юлий приходил к нему. Сначала Валентин всё злился и не пускал брата в комнату; Юлий стал говорить с ним через дверь.

Мало-помалу Валентин оттаял, сначала перестал ругаться и язвить, а затем и запираться. То ли понял, что зря гонит единственного близкого человека, то ли просто устал и смирился.

Так случалось всегда: какой бы сильной ни была ссора, Валентин рано или поздно начинал скучать, хотя и не подавал виду. Ядовито насмешничая или окатывая ледяным презрением, он постепенно подпускал Юлия всё ближе, словно бы снисходя до недостойного.

Это зыбкое полупримирение могло длиться месяцами и почти всегда заканчивалось новой ссорой. Но на этот раз Юлий пуще прежнего боялся, что они с Валентином так никогда и не смогут помириться.

Хоть Юлий и напридумывал себе невесть чего при первом разговоре после долгой разлуки, теперь он видел: всё обстояло по-прежнему. Валентин обижался, злился, старался задеть побольнее, но всё же он приехал, зная, что смертельно болен, и определённо не собирался уезжать. Всё же он отпер замок, хотя мог жить затворником и дальше.

Вечерами братья сидели в сгущающейся темноте до глубокой ночи, подолгу не зажигая свеч и не растапливая камин. Всё больше молчали. Валентин старался не замечать Юлия: не смотрел в его сторону, делая вид, что кружево платка, шум дождя за окном или стрекот сверчков занимают его куда больше. При свете же читал список фривольного романа, временами посмеиваясь и что-то отчёркивая в нём карандашом. Но иногда, забывшись, он зачитывал особо примечательные места вслух и веселился, видя осуждение во взгляде брата.

— Впору жалеть, что я прилежно изучал французский, — кривился Юлий в отвращении.

— Ох уж это ханжеское высокомерие… — усмехался Валентин.

— Высокомерие — назвать мерзость мерзостью?

Валентин смотрел с вызовом, дразнил, игриво поглаживая корешок тетради кончиком пальца. Юлий подавлял в себе желание уйти или того хуже — бросить в огонь вольнодумное сочинение. Он приходил к Валентину не ради ссор, и потому терпеливо сносил его насмешки. И даже готов был позволить посмеяться над собой ещё, если брату это доставит удовольствие.

— И много ли из этого ты опробовал на деле?

— Что я вижу? Это зависть? О, как тоскливо быть святошей… Я всегда знал, что втайне ты мечтаешь о запретном! — Брат хрипло смеялся, но вскоре начинал задыхаться, надсадно кашлял в платок — почти всегда с кровью.

— Глупая бравада, — парировал Юлий, не сдержавшись. — Тебя стоит показывать всем подобным мечтателям, чтобы знали, к чему они стремятся на самом деле. К мучительному угасанию! Разве здесь есть повод для зависти, Валюша? Мне тебя жаль. Мне больно видеть, к чему тебя привело твоё распутство.

— Распутники умирают от сифилиса, а я, как видишь, — от чахотки, — пожимал плечами Валентин, возвращаясь к чтению.

***

Оттаяв, снова привыкнув к брату, Валентин всё же начал изредка выходить на прогулки. Черёмуха, любимая им особенно, давно отцвела, но распустилась мальва. Валентину нравилось рассматривать тёмно-красные и почти чёрные цветы с золотыми сердцевинами; он любил, приблизившись, вдыхать их едва уловимый аромат. А Юлий любил наблюдать в это время за братом: его лицо словно светлело, становилось мечтательным, почти нежным, таяла мертвенная синева вокруг запавших глаз.

В один из таких безмятежных дней, прогуливаясь вдоль стены цветущих мальв, Валентин неожиданно заговорил об Алексее. Явно сделав над собой усилие, он обратился к Юлию с просьбой уступить ему камердинера.

Юлий на минуту онемел от изумления. Чтобы брат о чём-то просил? В жизни такого не бывало, Валентин умел лишь требовать или сразу брать.

— На что тебе мой камердинер? — спросил Юлий вслух, а про себя подумал с обидой: «Неужели он стоит того, чтобы раз за разом наступать на горло своей гордости?».

— Мне пора подстричься, — ответил Валентин, накручивая на ладонь уже неприлично длинную косу. — У Алексея ловкие и чуткие руки: никакому куафёру с ним не сравниться. И вообще…

Чуть усмехнувшись, он добавил:

— Я бы и в обход тебя ему приказал, но ты ведь разозлишься на него, невинного. А он человек подневольный: что прикажут, то и делает.

Юлий помолчал, усмиряя раздражение. Не удержавшись, спросил довольно резко:

— Почему я должен потакать твоим капризам, поощрять твои греховные желания?

— Должно же хоть что-то скрасить мои последние дни, — ответил Валентин так, словно объяснял прописную истину.

— Доктор не считает, что они последние.

— Конечно, ведь это ты ему платишь, — криво улыбнулся Валентин. — Он что хочешь тебе напоёт. А приставь ты ко мне Алексея — будешь знать всю правду без прикрас: уж он-то не обманется, он меня видит насквозь. И тебя не обманет…

— Перестань!

Юлий перевёл дух. Брат нарочно дразнил: знал, что получит желаемое в любом случае, чем бы ни закончился разговор. Юлий либо уступит из-за своей мягкости, либо разозлится, ввяжется в ссору, а потом станет во всём винить себя — и всё равно, раскаиваясь, сделает так, как желает Валентин.

— Ты что же, насовсем его хочешь забрать? — спросил Юлий, сдаваясь. — Кажется, твоё общество было ему неприятно; неужели тебе нужен такой слуга? Что проку будет от его службы?

— Почему насовсем? На время. — Валентин озорно прищурился, не уточняя, какое время имеет в виду. Помучив Юлия ожиданием, он всё же снизошёл до объяснения: — Пусть он проводит со мной хотя бы по часу в день. Разве плохо иметь целый час отдыха от повседневных забот?

***

— И не жаль вам такого богатства? — спросил Алексей как раз в тот миг, когда Юлий зашёл в комнату брата.

Состриженные длинные пряди свивались на полу чёрными змеями. Волосы Валентина и впрямь были роскошны — блестящие, густые, — но зачем они теперь? Валентин и так мучился ночами от жары, его лихорадило, к утру рубашку и простыни можно было выжимать. А потом приходилось подолгу разбирать спутанные, слипшиеся от пота космы…

— Ничуть. Да и зачем оно? — высказал Валентин мысль Юлия. — Сейчас нас и незрячий легко различит, а просто так, для красоты… — Он нахмурился, глядя в зеркало: — Меня ничто уже не украсит. Или скажешь, что я всё ещё хорош собой?

Алексей вздрогнул, ножницы щёлкнули совсем рядом с ухом Валентина. «Будешь знать, как его дразнить», — подумал Юлий с недостойным злорадством.

— Вы больны, это видно.

Юлию оставалось лишь подивиться, как Алексею хватило ума ответить уклончиво, но честно. Валентин печально улыбнулся.

— Что ж, зеркало не врёт… Братец, подойди, встань рядом со мной. Хочу взглянуть, насколько я подурнел за последнее время.

В самом деле, перепутать близнецов стало невозможно. Раньше Валентин привлекал многих своей холодной красотой и эксцентричностью — хотя и ровно до тех пор, пока не принимался оттачивать остроумие на новых знакомых. Теперь же от него прежнего остался лишь надменный взгляд, горделивая осанка и усмешка, которой Валентин сопровождал свои остроты. Она и раньше его не красила, а теперь почти уродовала, до жути искажая резкие черты.

Через час, как и было условлено, Алексей удалился, явно не желая задерживаться даже на миг. Валентин проводил его тоскливым взглядом, а затем обратился к Юлию с плохо скрываемой злобой:

— Ты и впредь собираешься нас караулить? Боишься, совращу-таки его за твоей спиной?

Юлий не стал отпираться.

— Не совратишь — так голову закружишь, задуришь всякой мерзостью. Ты ещё тот искуситель.

— Да скорее это он заставит меня встать на путь добродетели, — фыркнул Валентин. — Чем можно соблазнить того, кто молится на твой безгрешный образ? Глядя на меня, Алексей будет думать: вот она, справедливость! Порок наказан и совершенно лишён привлекательности. Ты сам вечно твердишь, что я могу стать примером…

Юлий прервал поток красноречия:

— Уговорил, Бог с тобой. Не буду мешать вашему уединению.

И вновь сердце кольнула жалость к Алексею: бедняге придётся по часу в день поддерживать беседу, потому что молчаливого слушания Валентину будет мало, терпеть бесстыдные взгляды, возможно, прикосновения… Но что значат желания слуги, когда на кону хрупкий мир с родным братом?

Алексей приходил от Валентина бледным и задумчивым, словно потерянным. Не жаловался больше, боясь вызвать гнев, но порой кидал укоризненные взгляды из-под ресниц, когда думал, что Юлий не видит. На расспросы отвечал коротко, почти уклончиво: Валентин рассказывал о Петербурге и Москве, интересовался жизнью Алексея или принимался говорить об отвлечённом — о музыке, философии, Французской революции, — или же подолгу молчал… Но едва ли камердинер понимал хотя бы половину его рассуждений.

Валентин после этих встреч словно бы смягчался, светлел, совсем как среди любимых цветов. Всё трепетное и нежное, что было в его душе, он дарил Алексею, заставляя Юлия страдать от чёрной, жгучей ревности.

Ревность — недостойное, низкое чувство, и Юлий винил себя за то, что не может избавиться от неё. И уж тем более недостойно и глупо было злиться на Алексея: уж он-то ни в чём не был виноват. Но Юлий ничего не мог с собой поделать. Он сдерживался из последних сил, чтобы не сорвать гнев на камердинере, и однажды всё-таки не удержался.

Тогда Алексей печально вздохнул, закончив рассказ о самочувствии Валентина:

— Жаль его… Но и вас не меньше жаль. Вы будто вместе с ним начали таять, хоть и не так быстро.
Юлий и в самом деле таял — от переживаний, бессонных ночей… Но больше всего — от обиды, свернувшейся в груди и давящей на сердце. Раздражение, копившееся внутри, наконец вырвалось на свободу:

— Откуда в тебе столько смелости? — резко спросил Юлий, удивив этим самого себя. — Покровителя нашёл, ничего теперь не боишься? Ну-ну. Он недолго тебя будет защищать, и не надейся.

— Что же вы его хороните? — ужаснулся Алексей. — Говорили же…

— Валентин сам себя хоронит! Но это он на словах одной ногой в могиле, невесть что себе придумал, а на деле, глядишь, и нас с тобой переживёт.

В этот миг Юлий верил: так оно и будет. Чахотка убивает медленно, и Валентину, конечно, отведено ещё много долгих лет.

Он продолжил, справившись с гневом:

— Валентин воображает, что влюблён, но поверь: ему быстро надоест за тобой волочиться. И тогда, устыдившись собственной глупости, он сам потребует тебя отсюда вышвырнуть, и я ему не откажу. И мольбы твои больше не помогут.

Алексей, бледный как полотно, не осмелился сказать и слова.

6

Осенью зарядили дожди, рано начались заморозки. Валентин смеялся: «Сама природа гонит меня прочь». Он стремительно угасал и словно бы радовался этому.

Летом Юлию казалось, что брату вот-вот станет лучше. Казалось, что воздух с разлитым в нём ароматом цветов, нагретый солнцем, способен облегчить болезнь. Казалось, покой, которого искал Валентин, может продлить его жизнь. Но улучшение было едва заметным, а с приходом холодов болезнь только усилилась.

Валентину становилось всё хуже, он словно таял день ото дня, несмотря на все заботы Юлия. Из него по капле уходила жизнь. Возможно, изменения были бы не так очевидны, если бы Юлий не мог сравнить брата с собой. Он и сам худел и бледнел от переживаний, но Валентин будто бы и вовсе становился призраком — без крови, без плоти.

Бестелесный дух — один голос и смех. Юлию порой казалось, что Валентин вот-вот исчезнет, растворится в воздухе. От него зримого остались лишь кожа и кости, а ещё глаза — казавшиеся огромными на исхудавшем лице, очень светлые, прозрачные, как родниковая вода, лихорадочно блестящие.

Валентин совсем перестал выходить из спальни, даже не всякий день покидал постель, почти ничего не ел. Силы его оставляли. Он часами смотрел в окно — на солнце в редкие ясные дни, на листья, облетающие с клёна, на серый дождь и искристый снег.

Под тёплым одеялом в жарко натопленной комнате его бил озноб, на меловом лице цвёл яркий румянец. Валентин трудно дышал, заходился в кашле и жаловался Алексею на невыносимые боли в груди. Юлию же снились эти боли — ночами каждый вздох разрывал лёгкие, раздирал горло, на языке горчила кровь. Но пробудившись, Юлий понимал, что совершенно здоров.

Каково же было Валентину?..

Алексей тоже как будто выцветал вслед за господами. Юлию не хотелось гадать, отчего — переживал ли камердинер за него, сочувствовал ли больному, страдал ли из-за внимания Валентина, боялся ли за свою судьбу… Не всё ли равно? Юлий слишком устал от волнений и раздумий, чтобы обращать внимание на слугу. Лишь бы исправно выполнял приказы.

«Да, приказы…» Алексею было велено проводить с Валентином по часу в день, не больше и не меньше. Юлий бродил по кабинету, ожидая возвращения камердинера, который задерживался уже на двадцать семь минут. «Как Алексей намерен оправдаться? Чем его так задержал Валентин?..»

Снова шпионить под дверью? Брат сам виноват, что не оставляет Юлию выбора.

Из комнаты Валентина доносился голос Алексея. Заслышав его издалека, Юлий сбился с шага от удивления: всегда тихий и робкий камердинер, видно, почти кричал:

— Подумайте о брате!

Юлий вмиг оказался у двери — хорошо, ковры глушили звук шагов, а спорящим в комнате было не до осторожности.

— Вы же и его убьёте! — в высоком голосе камердинера звенели слёзы.

На несколько томительных секунд повисла тишина. Юлий слушал, затаив дыхание и готовясь в любой момент ворваться в комнату, чтобы предотвратить… что? Что задумал брат? Самая очевидная догадка была самой страшной.

Наконец Валентин негромко усмехнулся, ответил глухо:

— Ты слишком многого просишь. Проси для себя одного. А он ничего от меня не получит сверх того, что отнял сам! — Валентин попытался перейти на крик, но голос сорвался, послышался надсадный кашель. У Юлия и самого вдруг перехватило горло…

— Да что он отнял? — спросил Алексей с горечью. — Он бы всё вам отдал, всё, что мог бы, — да разве вы возьмёте? Вы же гордые. А то, чего не может, он и не брал, само в руки упало. Он бы и рад избавиться, да…

— В этом есть какая-то высшая несправедливость, не находишь?

— Господь всегда справедлив.

— Ошибаешься. Уж позволь мне судить о его справедливости, я с ней знаком не понаслышке. И хватит богословия!

Переждав очередной приступ кашля, Валентин продолжил слабым голосом:

— Не об этом я хотел с тобой поговорить, а ты всё уводишь в сторону. Скажи мне, Алёша… — он замолчал на миг, шумно вздохнув, словно воздуха не хватало, — скажи, что прощаешь меня!

— За что? — голос Алексея звучал тускло и устало.

— Тебе виднее, за что я тебе так ненавистен, — печально усмехнулся Валентин.

Слушать дальше Юлий не стал.

Сердце стучало как сумасшедшее, а в голове не осталось ни одной связной мысли. В груди полыхала ярость, и одновременно леденил душу страх: не нужно было гадать, что задумал Валентин. Юлий злился на брата, камердинера, судьбу и собственное бессилие, когда с грохотом распахнул дверь. Эта злость требовала выхода.

Разве он заслужил всё это? Боль и страх за брата, его чёрную зависть и чёрную же неблагодарность в ответ на заботу… И ведь не мог Юлий отплатить той же монетой: слишком любил. Любил всем сердцем и потому прощал и позволял снова и снова себя ранить, давно поняв, что ничего не может изменить.

Валентина его появление не удивило совершенно: он лишь закатил глаза и отвернулся, не желая смотреть в лицо Юлия. Алексей, сидевший на постели, вскочил с места, взглянул на господина с облегчением и благодарностью, словно только его и ждал. Впрочем, скорее всего, так и было.

Юлий не успел сказать и слова, когда рука брата скользнула под подушку и достала оттуда пистолет. Время будто замедлилось; грянул выстрел. С оглушительным звоном большое зеркало осыпалось осколками.

Полгода назад Юлий не успел бы подскочить к постели и толкнуть руку брата, но сейчас Валентин был обессилен, и потому пуля ушла не в его висок — в дальний угол комнаты.

Звон всё не прекращался — теперь звенела тишина. Валентин молчал, бешено сверкая глазами, когда Юлий, отшвырнув пистолет, привязывал запястья брата к изголовью шнуром от балдахина — и в голове у Юлия тоже звенело. Все чувства и мысли ушли куда-то вглубь, осталась лишь оболочка.

Убедившись, что Валентин себе уже не навредит, Юлий обернулся к серо-зеленоватому, трясущемуся Алексею:

— Я жду объяснений.

И не узнал собственный голос.

Алексей ответил, запинаясь:

— В-велели никого не звать, а я… я не мог его оставить! — и замолчал, втянув голову в плечи. Ждал ругани, наказания?

Выходит, Алексей тянул время, чтобы не позволить Валентину умереть. Знал, что Юлий не простит камердинеру гибели брата. Знал, что сразу после этого погибнет и сам. И всё сделал правильно.

Алексей заслуживал награды, Валентин — наказания. Как удобно, что одним выстрелом можно убить двух зайцев!

— Ну, раз он уже с тобой попрощался… — Юлий смерил взглядом камердинера, застывшего столбом. Перепугался, бедный. Пора его обрадовать: — Больше ты к нему не придёшь. Ни на час, ни даже на минуту! Ослушаешься — горько пожалеешь. — Юлий обратился к брату: — Слышишь, Валентин? Не смей его звать, если он тебе хоть сколько-нибудь дорог. Он достаточно из-за тебя натерпелся.

Валентин продолжал смотреть в окно, в бессильной ярости сжимая кулаки. Когда Алексей ушёл, он проговорил надтреснутым голосом:

— Я думал, он милосерднее тебя.

— Алексей не дурак, — просто ответил Юлий.

Валентин усмехнулся и вдруг захохотал жутко и хрипло, с ржавым скрежетом. Закашлялся — и снова рассмеялся, и опять, вот из глаз потекли слёзы, а он всё не унимался. Юлий ничего не делал, только смотрел, как смех постепенно переходит в рыдания.

— Это невыносимо! — выкрикнул Валентин, задыхаясь. — Мне надоело считать дни до смерти, я устал её ждать! Разве я мало мучился — с детства, всю жизнь, и теперь тоже? За что мне это всё? Неужто за тот грех, с которым я родился?

— Перестань, — устало выдохнул Юлий, падая в кресло. Силы его оставили, не хотелось ни спорить, ни убеждать — всё равно Валентин не услышит. Он всегда слышал только себя. Сколько можно ходить по кругу, повторяя одно и то же из раза в раз?

— И не подумаю!

— Уймись!!!

От такого крика звякнули стёкла в окне, а Валентин резко замолк — словно язык проглотил. «Так недолго и голос потерять…»

— Я не хочу, чтобы ты совершил ужасный грех, — продолжил Юлий тише.

Валентин снова завёлся, заговорил быстро и горячо:

— Так избавь меня от этой надобности! Убей сам, если так за мою душу боишься! Потом замолишь, тебе всё простится. Стоит ли жить праведником, если не грешить в надежде на прощение? Да и какой это грех — удар милосердия? Я за тебя на том свете заступлюсь, только дай мне умереть спокойно!

Юлий покачал головой:

— Я хочу, чтобы ты жил.

— Нет, ты хочешь, чтобы я умирал в мучениях, — горько усмехнулся Валентин.

Юлий поднялся, показывая, что разговор окончен; кликнул лакея. Тот явился мгновенно — под дверью собралась вся дворня, привлечённая криками и стрельбой. Юлий повысил голос, обращаясь ко всем:

— Алексея не звать, даже если прикажут, и не впускать, если придёт. Кому-то из слуг находиться здесь неотлучно, не спускать с моего брата глаз. Головой за него отвечаете! Сейчас можете снять верёвки. Попытается выйти или как-то себе навредить — вяжите снова и зовите меня.

Юлий уже собирался уйти, когда его догнал тихий оклик:

— Юля… подожди.

«Когда ты последний раз называл меня по имени?»

— Задержись на минуту, пусть все выйдут.

Последний раз этот тон Юлий слышал, когда брат просил об Алексее. Неужели опять?.. Он кивнул слугам, чтобы ждали за дверью, и решил быть непреклонным, как бы ни умолял Валентин.

Тот и впрямь заговорил о камердинере, но сказал не то, чего Юлий ожидал:

— Не наказывай Алексея, он ни в чём не виноват. Разве любовь и жертвенность заслуживают наказания? Подумать только: он мне целых полчаса зубы заговаривал, а я и не заметил. Что же, выходит, он ждал, что ты его хватишься и прибежишь, не дашь мне застрелиться. Где ты ещё найдёшь такого слугу? Он не то что жизнь за тебя отдаст… Смотри-ка: даже мою сохранить попытался — для тебя ведь, ему-то я нужен как прошлогодний снег.

«Нужен, ещё как нужен», — подумал Юлий, вспоминая, чем пригрозил Алексею. «Он знает, что без твоего покровительства ему конец». Но не стал говорить брату об этом: пусть верит в светлую любовь и бескорыстие возлюбленного. Зачем разочаровывать больного?

Юлий хотел сказать, что не собирается наказывать Алексея — да и не за что, — но Валентин продолжил, не слушая:

— От меня он видел лишь дурное, хоть я того и не желал. Не мне его сделать счастливым… Не обо мне он мечтает, не моей любви жаждет. И если ты его накажешь, даже если жизнь ему сломаешь — не тебя он за это проклянёт.

***

К вечеру повалил снег. Тишина в доме и за окном уже не звенела — давила тяжёлым, душным одеялом.

Юлий лёг рано — после ссоры с братом разболелась голова. Сон пришёл не сразу, но и он не приносил облегчения. Юлий спал и бодрствовал одновременно, был собой и словно отделялся от тела, наблюдая со стороны, открывал глаза, но не просыпался… И задыхался снова и снова, и липкий пот струился по лбу и спине, и лёгкие горели огнём.

Сердце то ускорялось, то замирало; руки мелко дрожали. Юлий хватал ртом холодный воздух, со страхом глядел в темноту спальни, но всё никак не мог очнуться.

Глухая тишина давила всё сильнее на уши и на грудь, перед глазами поплыли цветные пятна. И вдруг это густое беззвучие разбилось стеклянным звоном, и со всех сторон хлынули шорохи, скрипы, тиканье часов, далёкие шаги…

Юлий поднялся, окончательно проснувшись. Звон ему померещился в полубеспамятстве, в этом он был уверен. Позвать бы Алексея, пусть принесёт валерианы… Дышалось легко, сердце стучало ровно, клейкий пот высыхал, стягивая кожу, — но что-то тревожило, что-то мешало снова лечь и заснуть.

Захотелось узнать, что с братом. Спит, конечно, а если нет — можно пойти к нему, поговорить, помириться… Всё лучше, чем задыхаться в кошмарах.

Юлий накинул халат, а пока завязывал пояс, дом вдруг пробудился. Поднялся гул, зазвучали голоса… Чуя неладное, Юлий рванулся к двери — и столкнулся там с одним из лакеев, перепуганным и бледным как смерть.

— Не губите, ваше сиятельство! Ваш брат…

И вновь навалилась мёртвая тишина.

7

На мёртвых губах пенилась кровь. Остекленевшие глаза смотрели в пустоту.

Тихо плачущий Алексей закрыл их дрожащей рукой.

Юлий не слышал шума и чужих слов — тишина навалилась снежным покрывалом. Не видел суеты вокруг. Он смотрел лишь на брата, застывшего изломанной куклой в руках Алексея. В спальне Алексея.

Ладонь Валентина была холоднее фарфора. Юлий до боли, до хруста сжал пальцы — брат остался безучастным. Его губы не улыбались, не кривились от злости — и больше не будут никогда.

«Мы так и не успели помириться, — мелькнуло в голове. — Я не успел, а ты не дождался».

В груди медленно разворачивалась тянущая пустота.

Вокруг взметнулись тени, что-то просквозило мимо, заслонив свет. Сквозь ватную тишину донёсся сухой шорох, и на зеркало, висевшее в углу, легла тёмная ткань. Повисла — и отрезала что-то бесконечно важное, словно тюремное окошко заложили — и никогда больше узник не увидит неба.

— Не сметь! — гаркнул Юлий, и всё вокруг замерло. Шагнув к зеркалу, он сорвал тряпку, отшвырнул не глядя. Из-за стекла на него взглянул кто-то бледный, встрёпанный, с горящими глазами — таким бывал Валентин, когда им владела злость или страх.

— Не сметь закрывать зеркала! — повторил Юлий с расстановкой, через боль — голос сорвался в хрип. Тишина колыхнулась, заполнилась ропотом — и вновь опала, когда Юлий обвёл взглядом слуг.

Валентин останется с ним навсегда, и ни одна живая душа этому не помешает.

***

Первые дни растворились в тумане. Юлий не помнил себя, ничего не видел, не слышал, не понимал. Он что-то делал, отдавал распоряжения, но собственные слова тонули в глухой тишине, окутавшей усадьбу.

Впрочем, что-то Юлий всё же вытянул из памяти, словно медленно пробуждаясь от навеянного болезнью тяжёлого сна. Он вспоминал слепящий на солнце ковёр, укрывший землю; снежно-белое лицо брата в гробу; блики света от зеркал, от золота церковного убранства, режущие глаза. Синие тени в углах спальни брата, слова молитв и просьб о прощении; дрожащее пламя свечей, горевших до рассвета; страх в голосе камердинера, предлагавшего какое-то питьё — «чтобы уснуть, ведь вы с ног валитесь».

Юлий очнулся — и пожалел. В этом мире, где не было Валентина, для Юлия не осталось места.
Всю жизнь он был не только братом, но и наставником, неким якорем, удерживающим Валентина от окончательного падения в бездну. Пусть брат и не хотел принимать его заботу, но всё же… Всё же Юлий был ему нужен. Теперь же он остался один. Живущий низачем и ни для кого.

— Лучше бы я умер вместо тебя! — шептал Юлий, глядя в тёмную зеркальную гладь. — Может быть, тогда ты был бы счастлив.

Отражение слабо кивало, усмехалось так знакомо… Юлий пил глазами эту усмешку, словно сотканную из теней, и чем дальше, тем яснее слышал смех — то озорной, то злобный хохот брата.

Смех Валентина звучал так явно, будто тот стоял за дверью, наблюдая за Юлием с издёвкой. «Плачешь обо мне, а я — вот он, за твоей спиной! Обернись и поймай, давай, как в детстве!» И, словно в подтверждение пробуждающегося безумия, в зеркальной глубине качалась створка двери, и мелькали в темноте светлые пятна — лицо, руки…

Юлия пробирала дрожь, но он не мог отвести взгляда, хотя всё плыло перед глазами от слёз.
— Это я виноват, Валюша. Не досмотрел, не уследил… Потерял тебя. Ещё в детстве потерял, ведь ты уже тогда меня едва терпел. И потом — все наши ссоры, Петербург, я ведь так мало тебя видел! Потерял и не смог вернуть… А теперь уже поздно.

Юлий говорил — и сам не верил себе. Какая-то часть его разума не желала знать о смерти брата. Для неё Валентин всего лишь снова уехал в столицу, или — как в детстве — прятался где-то в саду, у пруда, или в людской, или…

Алексей его не видел. Юлий спрашивал — и получил в ответ лишь удивлённый, испуганный взгляд. Но если бы Валентин был рядом, он бы скорее явился к камердинеру, а не брату?..

Юлий терялся в мутном мареве мыслей, воспоминаний, обвинений.

«Я без тебя как без тени».

Без тени, без рук, без ног, без глаз, без разума, без жизни. Веря и не веря в свой кошмар, Юлий понимал: брат был для него всем. Юлию незачем жить без Валентина.

Каждый раз, когда в голове мелькала эта мысль, сердце колола обида.

— Как ты посмел меня оставить? — шептал Юлий ночами, задыхаясь от слёз — горьких и злых. — Ты хотел уйти, ты знал, что без тебя мне конец!

И в одну ночь, в глухой и тёмный час вдруг пришло озарение: не Юлий был виновен в смерти брата, нет! Ведь всё началось в тот проклятый день, когда Валентин впервые встретил Алексея.

Именно из-за Алексея Валентин тосковал и таял на глазах. Из-за Алексея братские отношения раскололись окончательно. Из-за него Валентин завидовал брату и торопил свою смерть.

И на руках Алексея он умер. Юлий запрещал камердинеру приходить к Валентину — и тот явился к нему сам. Встал с постели, превозмогая слабость и боль, прошёл холодными коридорами, через силу, с диким волнением в груди…

Разве не это его убило?

***

— Как Валентин оказался в твоей комнате? — спросил Юлий с утра, едва одевшись. Алексей вздрогнул, чуть не выронил поднос с завтраком и быстро отставил его на стол. Привык, что господин, погружённый в своё горе, перестал замечать камердинера, и теперь испугался. Его голос дрожал:

— Пришёл сам. Видно, еле добрался, держался за стены, на пороге чуть не упал — тут я и проснулся. — Алексей судорожно вздохнул, словно готов был разрыдаться. — И как только мимо охраны…

— Да, кто его упустил?

— Сейчас и не вспомнить, — паршивец пожал плечами, пряча глаза. И от этой глупой, бездарной лжи Юлий вспыхнул мгновенно, чувствуя, как от ярости кровь приливает к лицу.

— Нечего их выгораживать, о себе лучше думай! — прикрикнул он так, что камердинер подскочил на месте. — Я приказывал глаз с него не спускать, а эти проморгали!

— Да в чём их вина, ваше сиятельство? — Алексей смотрел укоризненно, осмеливался возражать, хотя голос срывался и руки от страха тряслись. — Даже если бы его остановили… Они над жизнями не властны.

— Зато властен я, — глухо ответил Юлий, вспоминая давний разговор, который всё силился и не мог забыть. — И если мне не укажут на провинившихся, наказаны будут все. Вы его жизни не ценили — что ж, теперь придётся пожалеть. И тебе — первому. — Юлий взглянул на Алексея испытующе, остро. — Понимаешь, к чему я веду? Помнишь моё обещание?

Алексей помнил и понимал. На его лице выцветали краски.

— Валентин, конечно, тебя не прогонял, как я предсказывал… Но ты здесь больше не нужен. Ни ему, ни мне.

«Тошно тебя видеть, Алексей. И ты об этом знаешь».

Камердинер молчал, смотрел в пол, дыша прерывисто и шумно, со всхлипами. Его губы дрожали, он весь дрожал, но Юлию не было до его слёз никакого дела. Сердце билось часто, в груди зрело тёмное торжество: пусть каждому воздастся по грехам.

Нет, решительно невозможно держать его при себе — это живое напоминание о ссорах с умершим братом, о ревности, болезненной обиде… Лучше всего забыть о самом существовании Алексея. Вышвырнуть его из поместья и выбросить из головы.

Юлий сел за стол, открыл чернильницу.

— Служить мне ты больше не будешь. Дам тебе вольную, и убирайся на все четыре стороны.

«Повезло тебе, Алексей, добрый у тебя господин. Другой бы подарил кому, отдал в солдаты, а то и вовсе приказал бы запороть до смерти…»

Юлий составил отпускную быстро и аккуратно, без помарок. Размашисто расписался, присыпал бумагу песком — и тут притихший было Алексей подал голос.

— Куда же мне идти? — жалобно спросил он, глядя на Юлия с мольбой. — У меня и родных-то не осталось, дядю весной схоронили — и кому я теперь нужен?

«А мне что за печаль? Воля твоя — делай с ней что хочешь», — подумал Юлий со странным равнодушием. Даже жалости он не чувствовал, как бывало прежде. Но привычно вспомнил о милосердии и вслух сказал:

— Поезжай в Петербург, может, там кому и пригодишься. Я тебе напишу адреса тех, с кем Валентин водил дружбу. Могу дать рекомендацию от его имени, так уж и быть, — Юлий снова взялся за перо.

Неслыханное дело — снабжать рекомендациями незнамо кого, бывшего крепостного — вот люди посмеются! Валентин бы эту выходку оценил, хохотал бы до колик.

— Многих не упомню, ну да тебе и ни к чему столько… — Юлий усмехнулся неприятно, самому себе напомнив брата: — Впрочем, дело твоё, хоть всей столице прислуживай.

Он задумался, вспоминая полустёртые в памяти лица. Не самые приятные люди вились вокруг Валентина, хотя и достойные бывали… Впрочем, не всё ли равно, к кому попадёт — и попадёт ли — бывший камердинер? Юлий набросал несколько имён и адресов, протянул бумагу Алексею:

— Наймись к кому-нибудь из них, уж они тебя оценят по достоинству. Там будешь на своём месте. Не то что при «святоше»…

Алексей вдруг вспыхнул до кончиков ушей, сверкнул глазами яростно — как никогда прежде. Ответил глухо и зло:

— Лучше в монастырь. — И губы сжал в тонкую полоску, стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах.

Юлий пожал плечами: «дело твоё». Лишь в глубине души что-то царапнуло: это что же, гордость в Алексее взыграла?

— Ступай найди мне провинившихся, потом получишь расчёт. — Слишком щедро, но милосердие — опять милосердие! — не давало выгнать слугу без гроша в кармане. — И чтобы духу твоего не было в моём имении.

Алексей ушёл, и вместе с ним из комнаты исчезли звуки. Ни шороха, ни скрипа… Юлий, полностью умиротворённый, наблюдал, как кружатся в солнечном свете пылинки над столом, какие причудливые блики отбрасывает на полировку письменный прибор. Думать не хотелось, в голове звенела тишина.

***

От созерцания отвлёк бой часов; Юлий закрыл глаза, прислушался… и то ли вспомнил, то ли в грёзах услышал поверх мелодичного звона до боли знакомый сухой смешок. И снова всё всколыхнулось внутри, сердце зачастило от волнения, которое не сразу получилось усмирить.

Часы перестали бить, смех Валентина не повторялся, но вернуть равновесие, установившееся в душе на краткий миг, уже не удавалось.

Юлий привычно обернулся к зеркалу и замер, оглушённый: в золочёной раме собственным портретом застыл Валентин.

Брат стоял совсем близко к стеклу — протяни руку и коснёшься лица. Смотрел на Юлия без улыбки, склонив голову набок. Несколько мгновений он был неподвижен, но вот на его губах мелькнула усмешка, и Валентин поднял руку, поманив брата к себе.

«Всё же обезумел», — мелькнуло в голове, когда тело само двинулось навстречу отражению.

Вот он, брат. Так близко, и словно живой. В груди разливается тепло, всё существо трепещет от счастья и любви, и вокруг не остаётся ничего — лишь то, что перед глазами, сейчас имеет значение. Больше нет боли, тоски, горечи потери — Валентин рядом, он дышит, и он тянется к брату. Не гонит, не бежит.

От стекла веет лёгкой прохладой — как от воды в летний день, и само стекло — как вода, рябит и плещет…

Не помня себя, не размышляя, Юлий поднял руку, повторяя движение брата. Коснулся кончиками пальцев текучего стекла — холодного, гладкого, — ощутил ответное прикосновение сухой ладони. И в следующий миг — рывок вперёд, в стеклянный омут.

Ледяная толща расступилась и сомкнулась, заключая Юлия в себя — как насекомое, увязшее в смоле. Свет разом угас, и всё тело сковал мертвенный холод. Несколько мгновений — и сердце замедлилось; ударило слабо, потом ещё слабее — и совсем замерло.

Еле двигаясь в стылом мареве, Юлий огляделся, не чувствуя ничего, кроме холода, проникающего в плоть и кровь. Валентина здесь не было.

За спиной мелькнуло светлое окошко — близкое и бесконечно далёкое, но словно бы дающее тепло — как единственный пробившийся сквозь мглу солнечный луч, дрожащий на щеке. В этом тепле и свете, за стеклянной стеной, стоял Валентин — изумлённый, растерянный, но улыбающийся широко и ярко, так незнакомо…

Он мерил кабинет шагами, согреваясь, прогоняя озноб, и бормотал что-то себе под нос. Юлию пришлось напрячь слух, чтобы разобрать:

— Теперь мы оба на своих местах, не так ли, братец?

Несколько шагов по кабинету, пара жестов, подсмотренных когда-то и присвоенных из озорства, — и вот уже не Валентин, а Юлий открывает дверь и требует позвать к нему Алексея.

Окно стремительно мутнело и темнело — стеклянная толща отрезала Юлия от света и тепла.
Вам понравилось? +17

Рекомендуем:

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

4 комментария

+ -
+2
Алик Агапов Офлайн 16 мая 2019 07:42
Грустный конец...но захватывающе интересно.Спасибо!
+ -
+4
Валентин Гофман Офлайн 17 мая 2019 21:09
Цитата: Алик Агапов
Грустный конец...но захватывающе интересно.Спасибо!

Спасибо за отзыв!
GFK
+ -
+3
GFK Офлайн 17 мая 2019 23:29
Вот это финал-неожиданно)
Валентин,вы необычный,талантливый автор,пишите!
+ -
+3
Валентин Гофман Офлайн 19 мая 2019 17:17
Цитата: GFK
Вот это финал-неожиданно)
Валентин,вы необычный,талантливый автор,пишите!

Спасибо!
Наверх