daana

Заводная жаба

Аннотация
Старая заводная игрушка, найденная на чердаке. Двое таких разных мальчишек, которых могло бы и не быть, если бы отец одного и мать другого не поссорились....Да и всей этой истории могло бы и не быть, если бы не какой-то странный ключик, каждый раз вовремя заводящий - то в тупик, то к неожиданному выходу и развязке. 


========== Камешки ==========

Сpедь оплывших свечей и вечеpних молитв,
Сpедь военных тpофеев и миpных костpов
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастpоф.
(В. Высоцкий)

Генка едва успел шагнуть на эскалатор, а поручень уже начал уезжать из-под руки. Как же его это бесило, не передать. Особенно в такие моменты, как сейчас — спать хотелось невыносимо, а резиновая лента под рукой то и дело вытряхивала из дремотного оцепенения. Ее короткий рывок отзывался внутри острым страхом падения, Генка вздрагивал, моргал и понимал, что эскалатору еще ползти и ползти вниз: «Черная речка» — станция глубокая, пока спустишься, десятый сон досмотришь. Поручень дернулся в очередной раз, Генка закрыл глаза. Подумал: это ведь наверняка специально сделано, чтоб не спали тут и не падали.
— Гена, — сказал как будто совсем рядом смутно знакомый голос, напомнивший о запахе прогретой солнцем пыли и о твердых зеленых яблоках. И еще раз, громче: — Гена!
Генка вскинулся, огляделся, не сразу заметил, что с соседнего эскалатора, ползущего наверх, кто-то машет. Развернулся, посмотрел: из-за вереницы каменно неподвижных пассажиров высовывалась, все удаляясь, лохматая светловолосая голова, бледным пятном на фоне темных курток мелькала рука. Митя, — подумал Генка. Имя всплыло в голове на долю секунды раньше, чем все остальное, и еще несколько мгновений он беспомощно медлил, а потом закричал:
— Димка!
— Гена! — откликнулся Митя уже совсем издалека.
— Жди на выходе! — сообразил наконец Генка. — Жди, я поднимусь! Дим! Слышишь меня?!
— Слышу! — донеслось сверху.
Пассажиры смотрели осуждающе. Да плевать, подумал Генка, хоть ментов вызывайте, это же Митя. Это же правда он!..
Сонное оцепенение пропало, смытое нервной дрожью. К ясной летней радости тонкой струйкой примешивалась холодная зимняя обида — Генке казалось, что он давно уже все забыл, но теперь воспоминания всплывали одно за другим, и обида в них похрустывала свежим снегом, пестрила новогодними флажками, украшавшими елку в Аничковом дворце пять лет назад.
Пять лет назад Генке было тринадцать. С Митей он познакомился еще раньше, за полгода до дня рождения.
Стояло лето, поселок Камешки тонул в июньской жаре. Генка шагал к станции за квасом, толкая коленями облупленный двухлитровый бидон. Вокруг пахло нагретой травой, сухой теплой пылью и безымянными цветами. Впереди грохотала по ржавому мосту электричка, и в густые летние ароматы вплетался острый пронзительный запах железной дороги. Генка то и дело жмурился, втягивал носом воздух и все еще не мог до конца поверить в то, что ему так сказочно повезло.

До этого лета он и не знал про Камешки, и про бабу Настю тоже не знал. Баба Настя была матерью отца, а отец умер давно, еще до Генкиного рождения: уехал на Север зарабатывать деньги, когда Генка только должен был родиться, и там погиб. Мать говорила: полез сдуру, куда не надо было, — а больше ничего не рассказывала. Генка из-за этого то и дело злился, особенно когда перешел из третьего класса в четвертый, в новую среднюю школу, где его никто не знал, и новые одноклассники полезли с вопросами на следующий день после линейки. Привычный ответ «погиб на Севере» их не устроил. «Знаем мы таких погибших, — противно сказал один из незнакомых мальчишек, приперших Генку к стенке на первой же перемене. — Может, и не было у тебя папани-то, мамане тебя ветром надуло». Генка обиделся и с размаху ударил мальчишку кулаком в нос; закапала юшка, все заорали и началась свалка. Кучу-малу растащили шестиклассники, у которых был урок в соседнем кабинете, и один из них, Серега Яковлев, для своих Серый — Генкин сосед по лестничной площадке, крупный спокойный парень с вечно взлохмаченными волосами — спросил:
— Что за базар, пацанва?
— Да вот этот, — быстро сказал пострадавший с разбитым носом, тыкая грязным пальцем в Генку. — Говорит, папаша у него на Севере помер, а чего врать-то. Наверняка алконавт какой был, как у всех таких.
Генка дернулся, собираясь добавить, помешало только то, что Серега держал его за шкирку.
— Не болтай, чего не знаешь, — сказал пострадавшему Серега с веской убедительностью старшего. — Алконавт — это как у нас с Иринкой, а у Геныча правда на Севере накрылся. Я в курсе немного.
И выпустил Генкин ворот, слегка встряхнув напоследок: мол, продолжать не стоит. Генка понял намек. Его противник, шмыгнув носом, отступил: Серега был здоровый, на два года старше, и связываться с ним дураков не было. Генка благодарить не стал — дернул плечом и ушел в класс. Больше до него не докапывались.
После уроков Серега поймал его возле раздевалки и снова зацепил за ворот:
— Погодь. Пойдем Иринку из малышатского корпуса заберем — и двинем. Она меня там на продленке ждет, одна домой не ходит.
Они зашли за Серегиной сестрой — та была на два года младше Генки и на четыре — самого Сереги, и училась во втором классе, в другом здании этой же школы. По дороге к дому Иринка что-то болтала Сереге про пластилиновых человечков и показывала грязные руки, Серега сосредоточенно слушал и кивал, Генка молча раздумывал, зачем Яковлеву ни с того ни с сего понадобилось брать над ним шефство. Ни к какому выводу не пришел, но от такой компании не отказываются — так что он и не стал.
В следующий раз тема про отца всплыла уже позже — месяц назад, когда Генка заканчивал пятый класс. В конце мая мать шлепнула на стол какие-то бумажки и сказала:
— Поедешь в лагерь на две смены. С третьей что-нибудь решим.
Генка помолчал, поразглядывал привычный желтоватый тюль на окне и цветастую клеенку на столе, поднял глаза на мать и отчетливо сказал:
— Не поеду.
Пионерлагерь ему не понравился еще в прошлом году: там было невыносимо скучно, нельзя было ни купаться нормально, ни ходить самому в лес, вожатые пытались развлекать подопечных глупыми конкурсами и физкультурой, по ночам в спальне отряда все орали и кидались подушками, и главное развлечение было — тырить у физрука сигареты. Пионер из Генки был аховый, линейки и соревнования отрядов за лагерное знамя его не увлекали, но и сигареты тырить было не особо интересно. Он надеялся на «Зарницу», чтоб хотя бы побегать по лесу и посидеть в засадах — но возле лагеря в то лето откопали несколько неразорвавшихся снарядов, пролежавших с войны, и «Зарницу» на всякий случай отменили: мало ли что еще могли найти в лесу отважные пионеры. Так что Генка промаялся там два месяца, несколько раз подрался, за чужой качественно подбитый глаз побывал даже на гауптвахте — в тишине и одиночестве санитарного изолятора, жаль, что туда не сажали надолго, — и твердо решил, что больше не поедет. Теперь оставалось пережить войну с матерью: на лето в городе и тем более на отпуск Генка ей был совершенно не нужен.
Сперва мать орала — и про то, что она тащит все на себе, как лошадь, а у Генки нет ни грамма совести, и про то, что ей тоже нужен отдых, а с ним одно мучение, и про то, что он бирюк бирюком, так хоть в лагере пусть бы с детьми пообщался, и кормить его там будут, и присмотрят, вообще для того и лагеря, чтоб родители могли отдохнуть немного. Генка пережил этот крик, уйдя в глухое молчание, а потом тихо, но твердо повторил:
— Не поеду.
Противостояние, то шумное, то молчаливое, тянулось три дня. Вечером третьего мать сказала:
— Поедешь в деревню, раз лагерь не для твоей светлости.
— В какую еще деревню? — удивился Генка.
— К бабушке своей, — без особой радости пояснила мать. — К Настасье Григорьевне Черниковой, в деревню Камешки возле Сиверского. Я съездила и с ней договорилась, до середины августа она тебя возьмет.
— Новые новости, — пробубнил Генка под нос, но больше из вредности. Вряд ли бабушка и деревня могли оказаться хуже лагеря.
Отвозя его, мать хмуро поругивалась на то, что Генка своим упрямством заставил ее «идти на поклон», хотя «глаза б ее Настасью не видели», в душной, набитой дачниками электричке они чуть не сварились, потом в последний момент продирались к выходу, едва не пропустив станцию «Сиверская», а потом еще оказалось, что до бабкиного дома от станции надо идти минут двадцать по пыльной дороге вдоль грязных тополей и кустов, и мать ругалась теперь уже на Генкин чемодан, который сама же и укладывала. Генка туда добавил только моток изоленты, пачку пистонов и синюю кепку с надписью «Речфлот», которую ему отжалел Серый, сам обзаведшийся кепкой покруче, адидасовской фирменной. Кепку в чемодан убирать не стоило, это Генка быстро понял на пути до Камешков, но останавливаться, отщелкивать тугие замки и копаться в вещах посреди дороги мать отказалась. Остаток пути Генка то и дело трогал макушку, чтобы убедиться, что мозги еще не плавятся. Матери с ее мышиными, «чухонскими», как она говорила, волосами, наверное, было чуть полегче.
В конце концов дорога превратилась в деревенскую улицу: по сторонам за мелкими оврагами вместо кустов потянулись кривоватые заборы, за заборами торчали разнокалиберные домишки. Кое-где во дворах даже бродили куры, а то и гуси с индюками. Мать прошла еще немного, свернула с широкой главной дороги на улочку поуже. Впереди после нескольких приземистых домиков виднелся дом повыше, в три этажа и с башенкой — а на самом деле, полукругло выступающим застекленным балконом на фасаде. Башенка играла на солнце цветными стеклами. Генка немедленно представил, что им туда, от неожиданного волнения перехватило дыхание — но мать прошла мимо сказочного домика к следующему забору, такому же, как все остальные, с чистеньким, но кое-где поросшим травой двором. За темным невысоким домом на два окна виднелся негустой сад из десятка деревьев и пары рядов кустов. Мать толкнула калитку, наигранно бодро крикнула:
— Настасья Григорьна! Приехали мы, встречай.
Генка с облегчением шлепнул наземь чемодан, который отобрал у матери, когда ее тихая ругань стала совершенно невыносимой, наклонился, чтобы потянуть гудящую спину, потряс затекшими руками и выпрямился. С крыльца дома на него смотрела, зачем-то прижав к горлу ладонь, пожилая тетка с темными, сильно побитыми сединой волосами и такими же широко расставленными карими глазами, как у самого Генки.
— Здрась, — неловко сказал Генка.
— Геночка, — сказала тетка и зашагала прямо к нему. — Вот и свиделись наконец.
Генка не особенно любил обниматься, но отдергиваться не стал: от Настасьи Григорьевны вкусно пахло пирогами, и к тому же она была мама отца. Наверное, обрадовалась, увидев Генку, а это само по себе было неплохо.
— Поеду я, Настасья Григорьна, — сказала где-то в стороне мать. — Чаю, спасибо, не надо, но уж воды-то напиться дай. А дальше милуйтесь на здоровье.
Та закивала, подхватила чемодан так легко, будто он был пенопластовый, — Генка даже возразить не успел — и повела их в дом. Пока Генка оглядывался по сторонам, на настоящую печку, на бревенчатые стены в фотографиях и картинках, на вышитые полотенца и пеструю занавеску, отделявшую часть единственной в доме комнаты, мать с Настасьей Григорьевной успели тихо о чем-то поговорить — Генка услышал материно «деньги переведу, если не хватит» и в ответ что-то вроде «даже не думай». Потом мать подошла к Генке, неловко потрогала за плечо — обниматься она тоже не любила — и сказала:
— Ну, отдыхай.
Вроде хотела что-то добавить, но не стала. Быстро чмокнула Генку в висок и пошла к дверям. Бабка вышла ее проводить, Генка глупо потоптался посреди комнаты и задумался, где он будет спать. Но тут как раз вернулась Настасья Григорьевна и сказала:
— Пойдем, покажу тебе комнату. Твою теперь, значит.
Чемодан она опять взяла сама — и кивнула на крутую лестницу в углу, которую Генка сперва даже не заметил. Лестница выходила в маленький тесный коридорчик, из него дверь вела в чердачную комнату со скошенными стенами. Сквозняк потрепывал легкую занавеску в раскрытом окне, под потолком медленно крутились на нитках склеенные из бумаги модельки самолетов, выцветшие от времени. Низкая тахта светилась белизной свежего белья из-под отвернутого угла покрывала, а у противоположной от нее стенки стоял шкаф, забитый ветхими журналами и потертыми книжками.
— Удобно тебе будет? — негромко и как-то неуверенно спросила Настасья Григорьевна. — Сережина комната-то. Давно тут не было никого.
— Нормально, баб Нась, — бодро сказал Генка — и прикусил язык, слишком уж свойским получилось обращение. Но бабка только кивнула:
— Ну, ты давай раскладывайся, а потом есть приходи, пироги еще теплые. А я уж расскажу тебе, что тут где.
Когда она вышла, Генка ногой отодвинул с дороги чемодан, сел на тахту и шумно вздохнул, привыкая — и к запаху старого, прогретого солнцем дерева, и к сладкому, совсем не городскому сквозняку, и к самолетикам над головой. И к тому, что бабка ему рада, — почему-то вот этого он совсем не ждал.
Жить в Камешках оказалось неплохо. Даже хорошо. Настасья Григорьевна Генку не гоняла и не воспитывала, просила только предупреждать, если он уходит со двора куда-то надолго. А сходить было куда: за деревней текла неширокая речка с песчаными проплешинами по берегам, а через речку перекинут был деревянный пешеходный мост. На другом берегу расползалось в обе стороны деревенское кладбище, небольшое и нестрашное, на травяных откосах берега росла земляника. В густом лесу за кладбищем, говорила баба Настя, попозже пойдут малина и грибы, так что Генка несколько раз побывал там заранее: примерился, где их искать. Не хватало только компании, то есть это баба Настя сокрушалась, что компании ему наверняка не хватает: молодежь из Камешков уезжала и не возвращалась, даже выучившись и обзаведясь детьми, а для дачного поселка Камешки были слишком старой и слишком маленькой деревней. Дома незнакомым дачникам тут сдавали неохотно, да и сами дачники — опять же, по бабкиным словам — больше любили всякие приозерные районы, вот под Гатчиной или дальше за Сиверский, в сторону Псковщины, были деревни, куда дачники наезжали каждое лето толпами. Генка, послушав это, неловко пробурчал:
— Да и лучше, что толпы-то нет. Тихо.
Ему и правда было хорошо одному. Только жалко немного, что нет здесь Серого — и, ладно уж, Иринки, все равно таскавшейся за старшим братом вечным хвостиком. Но и так было неплохо, можно было просто пойти на берег и сидеть там, глядя на воду и карауля в песке муравьиных львов, или забраться подальше и бродить по негустому, просвеченному солнцем лесу за кладбищем, чувствуя, что вокруг никого нет, в солнечной зеленой пустоте есть только сам Генка и мелкие животные, шуршащие по кустам, белки, наверное, или ежи. Еще можно было валяться на тахте в бывшей отцовой комнате и листать старые журналы «Юный техник» и «Радио» или читать затрепанные, пахнущие сухой пылью книжки — Майн Рида, Дюма, Жюля Верна, Джека Лондона. Дома Генка не особо любил читать, хватало каторги с домашними заданиями, а здесь оказалось нормально: никто не стоял над душой, не проверял, сколько он прочитал за сегодня, не подсовывал списков с Пушкиным и Тургеневым и не спрашивал о прочитанном. Можно было читать просто ради чтения — так же, как лежать в траве на берегу, разглядывая тяжелых шмелей и мохнатых гусениц. Генка так втянулся, что иногда приходил с книжкой за стол, но бабка не ругалась и тут, даже не говорила «смотри не заляпай» или что-нибудь вроде того — просто придвигала к Генке тарелку с супом и блюдце с толсто, не по-городскому нарезанным хлебом.
Готовила она вкусно, вкуснее матери. Тот же щавелевый суп Генка дома терпеть не мог, какие-то зеленые сопли в тарелке, а у бабы Насти он был густой, наваристый, и молодой щавель с огорода в нем не разваривался в тряпочки, а слегка похрустывал на зубах, наполняя рот приятной кислинкой. Правда, когда Генка, попросив добавки, сообщил:
— Мать-то так не варит, баб Нась, — та укоризненно покачала головой. Добавку налила, но потом присела за стол напротив, сказала серьезно:
— Ты мать не ругай, Гена. Она делает что может, ей и работать надо, и тебя поднимать, куда ей еще и кулинарить. Одного человека на все не хватит.
Генка невольно скривился. Ему казалось, что мать не особо-то старается его «поднимать», что бы это ни значило — только орет вечно, что он сделал все не так и за что ей такое наказание. Бабка наверняка заметила его кривую морду, но продолжила так же мирно:
— Тяжело ей, Гена, одной-то, и помочь некому. Я предлагала, да что там говорить. У нее характер не сахар, у меня не лучше. Поругались мы, когда Сережа погиб, крепко поругались. Если б не этот лагерь твой, так и не помирились бы. — Она вдруг тихо, коротко засмеялась. — А у тебя-то характер тоже кремень, как я погляжу. Сказал: «не поеду» — и не поехал, уперся рогом, да так, что Татьяну перебодал. И поди же разбери, в кого такой уродился — в Сережу или в Татьяну. А то и в обоих.
Генке показалось, что бабка говорит не с ним, а сама с собой — но обижаться он не стал. Тихо вздохнул и повозил ложкой в тарелке, втайне надеясь, что Настасья Григорьевна скажет еще что-нибудь. Редко доводилось слышать о себе что-то кроме обсуждения успеваемости и поведения — в школе от учителей, или того, что на него ни одежды, ни ботинок не напастись и вообще сил никаких нет с ним дело иметь, — дома, от матери.
Но бабка ничего больше говорить не стала, поднялась и принялась собирать посуду, оставшуюся после готовки. Генка доел суп, привычно сказал «спасибо» и ушел с книжкой во двор, под кусты сирени, отгораживавшие маленький яблоневый сад от невысокого обрыва. Слова о помощи запали ему в голову и крутились там, раздражая и дергая. На следующий день с утра Генка проследил, что бабка собирается «в город», то есть в Сиверский, и напросился с ней в магазин — сказал, что хочет посмотреть, что там как. В магазинах — и в бакалее с рядами батонов и буханок в деревянных поддонах, и в молочном с огромными алюминиевыми баками сметаны и оплывшими кусками масла, и в противно пахнущем, заполненном жирными черными мухами мясном, — продавщицы знали бабу Настю, здоровались с ней и с любопытством пялились на Генку. Он подозревал, что так все и случится, стоял рядом тихо, вежливо говорил: «Здрасте», — когда к нему обращались, кривовато улыбался, когда баба Настя говорила: «Сын Сережин, на лето ко мне приехал», и принимал у нее очередную покупку в сетчатую авоську.
В следующий раз он пошел по магазинам сам. Сказал, что все там запомнил, вытребовал от бабы Насти список, чего покупать, и деньги — и отправился, оставив бабку хозяйничать. Тетки-продавщицы его узнали, как он и рассчитывал, так что все прошло как надо. С тех пор Генка взял на себя покупки — раз в несколько дней — а еще каждое утро или через день ходил за квасом. Может, без кваса они бы и обошлись, но дома квасные бочки встречались нечасто, мать постоянно ругалась, что из этих кружек пьют всякие алкаши и можно подцепить что угодно, так что в Ленинграде пить квас Генке почти не доводилось. А тут баба Настя только обрадовалась такой его инициативе, и все, что Генка приносил, они вдвоем выпивали за день, даже если не делать окрошку.
Бочка с квасом всегда стояла в одном и том же месте, на повороте от станции на дорогу к Камешкам. Трактор привозил ее утром, ставил в тень под липами, в заросли одуванчиков и иван-чая, шофер подключал воду от ближайшего уличного крана и уезжал, рыча двигателем. К бочке садилась до обеда толстая Калерия Степановна, тетка с резким визгливым голосом, но добрая и смешливая. Она не гоняла мальчишек, которые по десять раз в день прибегали «выпить по маленькой», подобрав в пыли очередные три копейки, перешучивалась с мужиками и тетками, которые выстраивались в длинную очередь с бидонами — брали на окрошку, на утро после выходных или так попить в жаркий день, женщины приходили с трехлитровыми баклажками, мужчины — с пятилитровыми. Генке Настасья Георгиевна выдала для этих экспедиций двухлитровый узкогорлый бидончик, как маленькому — сказала, среднего нет, а пятилитрушку Генка заманается таскать по жаре, нечего. Генка подумал и не стал спорить, решил: хватит им и двух литров, благо ходить можно часто.
Сегодня очереди почти не было — Генка даже заподозрил, что квас кончился, но нет, видно, просто повезло. Возле шаткого столика с рядами мытых кружек, покрытого вечно мокрой клеенкой, стояли две местные сиверские тетки, болтали с Калерией Степановной. Генку они не заметили. Подходя с другой стороны бочки, он услышал визгливый голос Калерии Степановны:
— Несчастная-то несчастная, а куда это годится — внука от бабки прятать? Наська мальчишку двенадцать лет не видела, хорошо это, скажи?
— Сережа-то такой хороший парень был, — медленно и низко заметила другая тетка, незнакомая. — И нашел же себе… оторви да брось. Из-за нее ведь и сгинул, денег ей не хватало. Что теперь-то, хватает?.. И сын без отца растет.
Солнечный день померк, жара показалась обжигающей, пустой бидон оттянул руку. Генка зажмурился на мгновение и шагнул из-за бочки. Тетки заткнулись, как выключились.
— Дрась, — хмуро уронил Генка, стукнул бидоном об столик так, что кружки едва не посыпались, полез в карман штанов за мелочью. Калерия Степановна молча сунула посудину под упругую коричневую струю. Обычно Генка любил смотреть, как бидон заполняется доверху. Сегодня он сосредоточенно отсчитывал двадцать четыре копейки.
— А это у нас кто? — вдруг притворно заинтересованным голосом сказала одна из теток: они примолкли, но от бочки не ушли. — Смотри-ка, дачники новые, что ли?
Генка невольно повернул голову. Мимо бочки, к повороту на Камешки, шли от станции молодая женщина с мальчиком, может, Генкиного возраста или чуть младше — оба яркие и тонкие, как солнечные лучи, в светлой и явно городской одежде. У женщины была в руках только маленькая дамская сумочка, а мальчик нес через плечо спортивную сумку с какими-то латинскими буквами, на вид полупустую, и вертел головой по сторонам. Столкнувшись взглядом с Генкой, он мгновение смотрел с любопытством, без обычной для незнакомых мальчишек настороженности, потом отвел взгляд и что-то сказал женщине. Та тоже повернула голову к бочке — и мимоходом кивнула, похоже, теткам, с легкой вежливой улыбкой.
Она могла быть мамой мальчика, а могла — старшей сестрой: они были похожи так, как бывают похожи только близкие родственники. У женщины были такие же светлые, слегка навыкате глаза, как у него, и такие же легкие пушистые волосы, только длинные и скрученные в узел на затылке. Генка не успел решить, на сколько лет она «тянет», как это называл Серый.
— Да это ж докторова дочка, — сказала Калерия Степановна тетке, которая спрашивала. — И сынок ее. Давно их здесь не было.
— Переливается, — перебил ее Генка: желтая квасная пена уже текла по боку бидона. Калерия Степановна захлопотала, вынула бидон из-под крана, обтерла тряпкой. Потянулась за маленькой «трехкопеечной» кружкой, налила и сунула Генке:
— Освежись, тебе ж обратно шагать по такой жарище.
Генка молча полез в карман, чтобы достать еще мелочь, но Калерия махнула рукой:
— Не обеднеет советское государство с одного пацана, пей давай.
Это явно было извинение. Генка подумал и взял кружку. Колючие квасные пузырьки ударили в нос, настроение немного улучшилось. Да что они тут понимают, утешил себя Генка и, допив угощение, даже нашел в себе силы пробурчать «спасибо» и «до свидания».
На обратном пути он догнал женщину с мальчиком — они шли неторопливо, рассматривали тополя и кусты так, будто давно не видели ничего подобного. Обгонять их Генка не стал, пошел следом, в нескольких метрах, сам не зная, зачем. Бидон был налит так высоко, что крышка не позвякивала и не выдавала его присутствие.
Несколько минут «городские» шагали молча, потом мальчик сказал:
— Мам, а если человек не уснет, когда его режут? Он ведь тогда все почувствует?
Генка заморгал от неожиданности и чуть не споткнулся на ровном месте.
— Ну, дружочек, — задумчиво начала женщина, похоже, ничуть не удивленная вопросом. — Как-то ты слишком широко мыслишь. Никто же не будет резать человека, если он не уснул.
— Но если вдруг? — настаивал мальчик.
— Но если вдруг, то почувствует и помешает работать. — Женщина на ходу взлохматила мальчику волосы. — Хотя лучше бы ты это у дедушки спросил, милый друг. Я-то имею дело с местной анестезией.
— Так ты вот и режешь тех, кто не спит, — весело и как будто удовлетворенно сказал мальчик. Его мать засмеялась:
— Поймал. Но анестезия как раз и нужна, чтобы они ничего не чувствовали. Просто не всегда ее хватает, одно дело зубы, другое — полостные операции, как у дедушки. А откуда вдруг такой интерес, позволь узнать?
— Ну… — мальчик запрокинул голову, словно неожиданно заинтересовался облаками. — Я читал книжку из дедушкиного шкафа, про войну, и там было, что раненых резали просто так, без наркоза. И я задумался, как это может быть.
— Дедушка, конечно, не знает, что ты брал у него книжки, — после недолгой паузы заметила его мать.
— Конечно, — невозмутимо согласился мальчик.
Генка не сразу понял, что странное чувство, затянувшее тугой узел в груди, — это всего-навсего глупая зависть. Мальчик и его мама беседовали так серьезно и при этом так спокойно, как Генке никогда не доводилось разговаривать с матерью. От злости он прибавил шаг, обогнал милую семейку и даже не оглянулся.
Дома баба Настя забрала бидон, налив Генке еще одну кружку, и пообещала на обед окрошку. Генка выхлебал квас, сказал: «Гулять пойду», — и выскочил из дома. У калитки стояли недавние женщина с мальчиком. Мать тревожно свела брови, сын щурился и улыбался чему-то своему, глядя не на Генку, а на свисавшую через забор ярко-лиловую сирень.
— Добрый день. — Женщина потрогала калитку так, будто хотела войти, но открывать не стала. — А Настасья Григорьевна?..
Генка подавил нелепое желание сказать, что ее нет дома, уронил небрежное «Здрассь» и развернулся на пятке, собираясь крикнуть, чтобы бабка вышла, — но та уже сама появилась на крыльце. И воскликнула:
— Диночка! Что же вы не заходите?
— Тетя Настя! — женщина обрадовалась, засияла улыбкой, хотя тревожная складочка так и осталась у нее между бровей. — А я уже думала, вдруг вы перехали куда.
Вот теперь она уверенно нащупала щеколду на калитке, даже не перегибаясь, чтобы заглянуть — похоже, знала, где искать, — и вошла во двор. Любитель сирени вошел за ней и вежливо, отчетливо сказал:
— Здравствуйте, — одновременно и бабе Насте, и Генке.
— Митюша, как ты вырос, — засюсюкала бабка, вытирая руки о фартук. — Небось и не помнишь меня совсем. Когда же вы здесь были-то последний раз, Диночка?
Генка заметил, что мальчик одними губами сказал «помню», но в разговор влезать не стал.
— Так перед Москвой, — сказала женщина, — пять лет, получается. Тетя Настя, а маму вы не видели? Они должны были на машине с вещами приехать раньше нас.
— Да что ты, если бы Роза приехала, уж я бы такое дело не пропустила. — Баба Настя отступила на крыльцо, распахнула дверь. — Проходите, Диночка, подождите в доме. Может, бензин у них кончился или еще что приключилось, что же сразу беспокоиться-то. Приедут.
— Да я даже не знаю, может, до почты дойти, — неуверенно сказала женщина, — позвонить домой?.. Вдруг что?
Но все же сделала несколько шагов к крыльцу. «Митюша» тащился за ней как привязанный.
— А когда они выехали-то? — деловито спросила бабка. — Проходите, проходите, сейчас помозгуем, как узнать.
Генка тоже протерся в дом и хмуро наблюдал, как баба Настя ведет гостей в кухню, наливает им по стакану кваса и протирает тряпкой стол. Женщина пару раз поглядывала в его сторону, но похоже, отсутствие машины с вещами интересовало ее гораздо больше, чем Генкино присутствие. Оказалось, что машина выехала из Ленинграда три часа назад, а Дина с Митей чуть позже сели на электричку, потому что в машине все свободное место заняли вещи, неизвестная Роза и совсем непонятная Мариша. Так что мама с сыном добирались своим ходом налегке, рассчитывая успеть как раз к разгрузке летнего багажа, совершенно необходимого для жизни на даче. Вот только оказалось, что машина куда-то пропала по дороге.
— Это не домой звонить надо, — наконец сказала баба Настя деловито и уверенно, — а к гайцам на пост сходить, там точно подскажут, если случилось что. Давай, Диночка, сходим с тобой, я там всех ребят знаю, уж помогут нам, не откажут.
Генка примерился навязаться в компанию — на посту ГАИ он ни разу не бывал. Но идти никуда не пришлось: на улице глухо рыкнул мотор. Дина подскочила, кинулась к дверям. Мальчик Митюша допил квас, вежливо сказал бабе Насте «спасибо» и вышел следом за матерью. Бабка тоже пошла на улицу, Генка подумал и отправился вслед за всеми.
Возле сказочного дома с башенкой стояла черная «Волга» с открытым багажником. Усатый мужик в больших темных очках и неприметная тетка средних лет выгружали сумки и пакеты, а перед капотом прохаживалась, обмахиваясь круглым бумажным веером, пожилая дама, наверное, возраста бабы Насти — осанистая, в городском летнем платье и с высокой прической из седых, слегка отливающих синевой волос.
— Мама! — воскликнула Дина одновременно радостно и укоризненно. — Ну где же вы застряли?
— Что же ты спрашиваешь об этом меня? — невозмутимо откликнулась дама. — Спроси лучше Вячеслава. Мне всегда казалось, дорогая, что поменять колесо — дело не слишком сложное. Но когда мы простояли полтора часа в чистом поле под Вырой, я поняла, что совершенно зря решила не брать большую шляпу.
— Совсем ты не изменилась, Роза, — сказала непонятным, незнакомым Генке тоном баба Настя, выходя за калитку. Дама повернулась к ней:
— Да и ты, Настасья, тоже, я смотрю.
Генка поглядел, как они обнимаются, и подумал, что с него хватит. Проскользнул мимо теток и мимо машины, услышал краем уха негромкое: «Сережин мальчик-то?» — но оборачиваться не стал. Скрутившаяся холодным комком внутри зависть так и не прошла совсем, превратилась в беспричинную гадкую неприязнь. Давать ей волю не хотелось, так что Генка просто смылся подальше: с глаз долой — из сердца вон, как приговаривала то и дело баба Настя.
До вечера Генка бродил по лесу: посидел перед муравейником, подкидывая муравьям сосновые иглы и наблюдая, как те убирают их с пути; внимательно осмотрел заросли малинника, осыпанные мелкими увядшими лепестками — цветы облетели, начали завязываться ягоды, пока еще крошечные зеленые узелки. Малины будет много, решил Генка с таким удовлетворением, будто сам ее тут посадил. Обстрекавшись крапивой, вылез из кустов, вернулся через кладбище и скрипучий деревянный мост на свою сторону речки и поболтался на тарзанке — крепкой веревке с толстой деревянной перекладиной на конце, которую сам с неделю назад приладил к надежной ветке дуба над обрывистым берегом.
Возвращаясь домой в прозрачных июньских сумерках, не темных, но словно затянувших Камешки тюлевой занавеской, он издалека увидел, что в соседском «сказочном» доме светится цветная башенка: кто-то из прибывших дачников поселился в комнате с балконом и включил там свет. Генка фыркнул и перелез домой через забор вместо того, чтобы входить в калитку.
— Ну и загулял же ты, — заметила баба Настя, накладывая ему гречку с молоком.
— Малину видел, много ее будет, — невнятно поделился через полный рот гречки Генка, и баба Настя одобрительно покивала.
Перед сном он ворочался в постели, щурился в тусклый полумрак белой ночи, гнал от себя мысли о том, что если бы соседский пацан был нормальный, можно было бы с ним задружиться и гулять вместе. Но пацан был какой-то подозрительный, слишком вежливый, да и мама с бабушкой у него были странные, не такие, как Генка привык видеть. Может, его вообще за забор не выпустят, будут ахать и волноваться, если он только на десять метров отойдет, сказал себе Генка, вздохнул и уснул.
Наутро, спустившись со своего чердака, он окунулся в горячее душное облако крахмального запаха: баба Настя кипятила на печи белье в большом баке. Возясь с огромными деревянными щипцами для белья и ведрами, она напевала под нос: «Тяжелым басом гудит фугас, ударил фонтан огня, а Боб Кеннеди пустился в пляс — какое мне дело до всех до вас, а вам до меня…» Она вечно что-нибудь напевала — и каждый раз незнакомое. Генка не слышал раньше ни одной из этих песенок, и все они были странные, как будто отчетливо старомодные.
На завтрак он получил бутерброд с чайной колбасой и стакан молока и сбежал на улицу: в прогретом, как баня, доме ему делать было нечего. В прошлую стирку он хотел помочь, схватился за ведро с бельем — и ухнул от натуги. Бабка тут же напустилась на него:
— Пупок надорвешь, поставь.
— Так тебе же тяжело, — неуверенно возразил Генка, но баба Настя нахмурилась:
— Я привычная, а тебе незачем жилы рвать. Ты и так мне помогаешь, а сейчас не война чай, чтоб детям надрываться. Гуляй иди.
Засев в облюбованном местечке под кустами сирени, Генка быстро расправился с завтраком и задумался, чем бы сегодня заняться. На соседском участке что-то шуршало и позвякивало: с соседской стороны возле забора стоял сарай, и сейчас рядом с ним кто-то возился. Генка подумал и решил заглянуть. Через невысокий забор он увидел, что на траве возле сарая лежит старая складная «Десна» с облезлым корпусом и свернутым набок рулем, а рядом с ней возится вчерашний пацан. Генка уперся ногой в нижнюю планку забора, встал повыше, держась за доски. Мальчик не видел его — сидел на корточках над велосипедом и бестолково трогал педаль. Генка покачался туда-сюда, ожидая, что доски заскрипят, но как назло ни одна не скрипнула. Наконец он не выдержал:
— Цепь же слетела, чего ты педали дергаешь?
Мальчик вскинул голову и — вот этого Генка совсем не ожидал — неуверенно улыбнулся.
— Цепь?
— Блин. Ты что, первый раз велик увидел?
Мальчик пожал плечами, его улыбка стала почти виноватой. Генка покачался еще, примерился перелезть через забор, но пока не стал. В конце концов, его никто не звал помогать.
— Вон те штуки круглые, — сказал он. — Звездочки. Видишь, на них цепь болтается. А должна быть натянута, сечешь?
У него самого велосипеда не было, но был у Серого, тоже «Десна», но нормальная, с пацанской рамой — так что Генка и ездить умел, и в ремонте разбирался немного. А вот сосед, похоже, не разбирался совсем. Он потрогал обвисшую между звездочками цепь, вздохнул и покосился на Генку снова.
— А ты не мог бы… — осторожно начал он и замолчал, снова потрогав цепь. Генка вздохнул, для порядка пробормотал: «Вот у меня других дел-то нет», — и полез через забор.
Несколько минут спустя, вытирая о штаны испачканные в старом засохшем масле руки, Генка объяснял, что цепь и звездочки надо бы смазать, а еще руль выровнять как следует и колеса подкачать, но это все фигня, на минуту дел. Мальчик кивал так сосредоточенно, что Генка не выдержал:
— Ты вообще ездить-то умеешь… Как там тебя?
— Митя, — с готовностью сказал мальчик. Имя у него все-таки было дурацкое. Напоминало о книжке для внеклассного чтения с рассказами Толстого и еще кого-то.
— Митя, — повторил Генка. — Это значит Дима, что ли?
— Ну да. — Мальчик как будто удивился, но не обиделся. — Дмитрий. А что?
— Да всё, — с облегчением сказал Генка. — Будешь Димкой, значит.
То, что у нового знакомого нашлось нормальное человеческое имя, его успокоило.
— А ты Гена, — сказал Митя, — я слышал, Настасья Григорьевна говорила.
Генка хотел спросить, что еще она говорила, но не стал, вместо этого кивнул на велик.
— Так чего?
Митя вздохнул и комически развел руками:
— Я только в детстве катался. На маленьком.
— На трехколесном? — снисходительно уточнил Генка. Митя мотнул головой:
— На четырех… Знаешь, по бокам заднего колеса еще такие колесики. Потом снимаются. Но на большом я никогда.
— Придется учиться, — сказал Генка. — Зря я, что ли, с ним возился.
С Митей оказалось легко, как со старым знакомым, — даже к Серому Генка привыкал дольше. Теперь уходить гулять по привычному маршруту в одиночку совершенно не хотелось. Пока Генка возился с насосом — удивительно, но оплетенная черно-красными нитками трубочка не рассохлась, и воздух туго и тяжело входил в шины от каждого толчка рукояти, — Митя болтался рядом, то приседал, чтобы посмотреть поближе, то снова поднимался и делал несколько шагов туда-сюда. Генка уже собрался сказать: «Замри», — но осознал, что это непрерывное движение его не раздражает. Митя не мельтешил — просто мерцал, как легкий ветер или солнечный свет сквозь листья.
— Зато я знаю, как сделать шпагу, — вдруг сообщил Митя, в очередной раз присев рядом с великом. Это было неожиданно, но Генка решил, что показывать удивление не будет.
— Саблю-то? — небрежно уточнил он. Саблю сделать было просто: обмотал в несколько слоев изолентой один конец крепкой кривой ветки — вот тебе и сабля с рукоятью. Но Митя мотнул головой — так резко, что светлая челка взлетела и осыпалась на глаза. Сдул прядки, выставив нижнюю губу, и упрямо повторил:
— Шпагу. Нужна рейка и крышка — такая, пластмассовая. Как для варенья.
Генка тут же представил тонкую прямую рейку и мутно-белую крышку-гарду на ней, вздохнул с сожалением:
— Бабка не порадуется, если я крышки дырявить начну. Дефицит.
— У нас есть! — Митя вскочил на ноги, сияя, но тут же потускнел: — А вот рейки где взять…
— А на лесопилке, — сообразил Генка. — Там щепу стругают, есть здоровые обрезки. Только это на том конце поселка, ну, Сиверского. Долго чесать. Разве что на велике если.
Митя задумался, потоптался на месте, глядя то на велосипед, то на Генку, то в сторону дома. Не отпустят его, успел подумать Генка, точно не отпустят. Но Митю беспокоило не это:
— А как же мы на одном, — с сомнением сказал он. — Я, может, сам не свалюсь, но с пассажиром… А ты умеешь?
— Умею, — солидно кивнул Генка. Он не раз возил на багажнике Иринку, а Митя вряд ли был намного тяжелее. — Доставлю в лучшем виде. А тебя твои-то отпустят? Мама с бабушкой?
— Мама уже в Ленинград уехала, — беспечно поделился Митя. — У нее работа. А бабушка отпустит, наверное, пойдем спросим!
Генка не успел сказать, что Митя мог бы сходить отпроситься и сам — тот уже заторопился к крыльцу, оглядываясь через каждый шаг. Пришлось идти следом.
Этот дом был больше бабкиного, вместо маленьких тесных сеней за входной дверью скрывалась почти городская прихожая. Влетев в эту прихожую, Митя закричал:
— Бабушка! Иди сюда!
Похоже, ему просто лень было сбрасывать сандалии. Генка топтался у открытой двери, не слишком понимая, зачем тут нужно его присутствие.
Величественная дама с синевато-седыми волосами выплыла из глубины дома, шурша скользким даже на вид халатом с расписными птицами на черном фоне.
— Мы съездим на лесопилку, — бухнул Митя без всякой подготовки. Дама вздохнула.
— Ты не находишь, что для начала стоило бы представить мне своего нового приятеля, Дмитрий?
— Ой, — сказал Митя, — я…
— Гена, — вежливо представился Генка и стал ждать шутки про крокодила. Почти все взрослые шутили.
— Здравствуйте, Геннадий, — качнула головой дама. — Я Роза Михайловна, бабушка Дмитрия. Расскажите мне, куда вы собрались. Все равно Дмитрий пока ничего тут не знает.
«Значит, это твоя дурацкая идея», — расслышал Генка то, что она не сказала.
— На лесопилку, — хмуро пробормотал он. — За рейками.
— И зачем же вам рейки? — поинтересовалась Роза Михайловна.
— Мы хотим сделать шпаги, — вклинился Митя. — И мы поедем на велосипеде, ба. Гена его починил, и он меня повезет, он умеет, и так будет быстрее. Ладно?
Роза Михайловна то ли поправила волосы, то ли потерла висок, блеснули перламутром ногти. Генка успел решить, что сейчас Митю никуда не пустят и вообще запрут дома, но ошибся.
— Ну что ж, — пожала плечами Митина бабушка. — Надеюсь, вы не свалитесь в канаву или, по крайней мере, не утыкаете друг друга этими рейками, если свалитесь. Раз за рулем вы, Геннадий, то и ответственность на вас. Мы договорились?
— Договорились, — пробормотал изрядно ошарашенный Генка. До сих пор никто, кроме Серого, не пытался возложить на него никакую ответственность.
— Надеюсь к обеду вас увидеть. — Роза Михайловна плавно повела в воздухе рукой. — Идите, молодые люди, и закройте дверь, не напускайте мне мух в дом.
Выводя «Десну» за калитку, которую Митя придерживал широко открытой, Генка подумал, что Роза Михайловна слегка странная, но в целом, наверное, нормальная бабушка, не хуже бабы Насти.
К дополнительному весу на багажнике он приноровился быстро: вот тут Митя не ерзал и не возился, стоял смирно и держался за Генкины плечи. Сперва явно собирался сесть, но Генка сказал:
— Ногами болтать будешь или зацепишься за что, только хуже выйдет. Давай стоя. Если что — спрыгнешь, лады?
— Л-лады, — неуверенно повторил Митя. — А держаться за что?
— За меня же, — терпеливо, как мелкой Иринке, пояснил Генка. — Не за волосы только, и за шею не хватай. За плечи держись, понял? Смотри, я у забора встану, а ты залезай.
Митя послушался, умостился на багажнике и вцепился в Генкину футболку. Генка слегка качнул велик, ловя равновесие, и оттолкнулся от забора, сразу же набирая скорость. Первую сотню метров он напряженно прислушивался, крепко сжимая руль: как там Митя, не шатается ли, не дернется ли внезапно — но Митя не дергался. Генка чуток расслабился и поехал спокойнее. Перед поворотом на главную деревенскую дорогу крикнул:
— Держись, поворачиваем! — и услышал в ответ веселое:
— Я держусь!
Повернули благополучно, и после этого Генка успокоился совсем. Еще через несколько минут Митя ловко пригнулся к его уху, ничуть не изменив этим баланс велика, и сказал:
— Здорово! Тебе не тяжело?
Генка просто мотнул головой и еще немного прибавил скорость.
На переезде возле станции дорогу перекрывал шлагбаум, истошно звенел запрещающий сигнал. Мимо очереди из трех «Жигулей» Генка проехал по обочине к шлагбауму, постепенно сбрасывая скорость. Когда он затормозил совсем, Митя спрыгнул с багажника и остановился рядом. Генка слезать с седла не стал: одной ногой уперся в землю, слегка наклонив велик, другую поставил на низкий изгиб рамы и огляделся, так и держась за руль. В сторону Ленинграда шла электричка, от города приближался товарняк.
— Ждем, — солидно сказал Генка. Будь он один, еще прикинул бы, не проскочить ли — оба поезда пока что виднелись совсем далеко. Но сейчас он отвечал за Митю, так что маяться дурью было незачем.
Пока товарняк глухо стучал мимо, обдавая их плотными теплыми волнами железнодорожного запаха, электричка забрала пассажиров и уехала. Трескучий звон на переезде затих вслед за стуком колес, шлагбаумы поднялись со скрипом. По щелястым доскам перехода Генка покатил велик за руль. За путями Митя посмотрел вопросительно: едем дальше? — но Генке вдруг пришла в голову роскошная мысль. Он глянул, не болтаются ли у касс местные мальчишки — повезло, никого там не было.
— Давай сюда. — Генка завернул «Десну» к низкому домику с кассами. — И смотри под ноги.
— А что там? — с любопытством спросил Митя.
— А там деньги валяются.
Бежавшие на электричку пассажиры часто выгребали монетки из кошельков наугад или ссыпали сдачу небрежно, второпях. Один-два гривенника или пятнашки запросто могли выпасть в пыль возле кассы и так там и остаться, пока их не заметит кто-нибудь внимательный. Генка не стал все это объяснять, просто через минуту наклонился и подобрал десятикопеечную монетку. Подбросил на ладони:
— Еще одна, и будет пломбир.
— Понял, — кивнул Митя и уткнулся взглядом под ноги.
Через пять минут будущих пломбиров оказалось уже два: Митя нашел двугривенный, а Генка — пятнадцать копеек.
— И хватит, — решил Генка, — пусть другим тоже останется, — но тут же наклонился подобрать коричневую от старости копейку. — Во, теперь еще кваса на обратном пути попьем.
Пломбир продавался тут же рядом: перед бакалейным магазином стояла облезлая голубая тележка с белой надписью «Мороженое». Из железного нутра вырвалось облачко холода, стаканчики оказались вафельными — снова повезло. Отойдя от мороженщицы, Генка налепил круглую бумажку с макушки пломбира на ближайший столб, и Митя с заминкой, но последовал его примеру. Дальше они пошли пешком, поочередно катя велосипед и облизывая свои стаканчики. Генка, как обычно, сперва сгрыз половину вафли по кругу, а потом совал все торчащее из донышка мороженое в рот, как эскимо. Митя, наоборот, забирался языком все глубже в стаканчик, пока у него на носу не остался белый след. Солнце пекло затылок, холодная густая сладость заполняла рот, Митя смеялся, стирая с носа мороженое, и Генка решил, что день выдался просто отличный.
Возле лесопилки свежо и сладко пахло древесиной. За железным забором высились штабеля бревен, изъеденные ржавчиной ворота стояли открытыми нараспашку. Генка надеялся увидеть возле ворот кучу щепы — ее часто выбрасывали как мусор, чтобы люди забрали на растопку. Но сегодня кучи не было, а возле ворот бродил опухший мужик в спецовке, то ли сторож, то ли еще кто. Генка уже хотел предложить отъехать и переждать, а потом прокрасться за ворота и осмотреться, но Митя соскочил с багажника и бесстрашно направился к мужику.
— Здравствуйте, — звонко и вежливо сказал он. — Можно нам немного щепы? Если у вас есть.
Генка тихонько хлопнул себя по лбу. Митина наивность могла сослужить им плохую службу: сейчас мужик их трехэтажно пошлет и, если не повезет, еще и запомнит, Митю-то точно, и тогда раздобыть щепки станет сложнее.
Мужик тем временем разглядывал Митю и что-то соображал.
— У нас-то все есть, — неторопливо сказал он наконец. — В принципе. А вам она зачем, щепа-то? Будете небось бегать да в людей тыкать? Еще глаза друг другу выбьете.
Генка ждал, что скажет Митя, — и Митя не подвел.
— Ну что вы, — откликнулся он все так же вежливо и уверенно. — Мы, конечно, хотим сделать шпаги, но нам надо для театральной постановки. У нас домашний театр на даче, бабушка нам разрешила.
— Театр, говоришь, — озадаченно пробормотал мужик. Генка отчетливо видел, что еще несколько слов он проглотил. — Ну если уж театр… Забегайте, пионеры, — и отступил от ворот, пропуская Митю и Генку внутрь, к штабелям золотистых бревен и горе яркой, почти белой щепы.
— Ловко ты придумал про театр, — признал Генка позже, когда они уже катили велик прочь от лесопилки. Митя сжимал в руке обернутые газетой, от заноз, длинные ровные рейки, целых шесть штук — мужик так проникся «театром», что принес эти рейки из вагончика-подсобки, пробурчав, что свежие щепки, тонкие и ломкие, для шпаг не подойдут.
— Да я почти и не придумал. — Митя улыбнулся, пнул прочь с дороги смятую сигаретную пачку. — Мы в студии так шпаги и делаем. Только ещё фольгой обклеиваем и большие гарды из картона клеим, поверх крышек. Но это уже парадные шпаги выходят, а нам и так хорошо будет, да?..
Он бросил косой взгляд на Генку, словно ждал одобрения. Генка кивнул, помолчал, но любопытство кололо и дергало.
— В студии? — небрежно повторил он.
— В театральной, — охотно пояснил Митя. — Во дворце пионеров, на Невском, знаешь?
Генка кивнул, хотя знал только примерно: вроде бы это было где-то рядом с Гостиным двором. Из их класса в кружки городского дворца пионеров никто не ходил: кого-то родители не отпускали ездить одних, а провожать было далеко и некогда, а те, кто уже болтался по городу самостоятельно, могли найти себе занятия и поинтереснее кружков — как сам Генка, особенно в компании с Серым. Вообще, вдруг подумал Генка, Митя бы Серому не понравился. Тот бы сплюнул сквозь зубы и наверняка бросил что-нибудь вроде: «Пионерчик, что ли?» Потому что именно пионерчиком, маменькиным сыночком Митя и был. Дома Генка с такими не дружил.
— А что вы там делаете? — спросил он. — В этом твоем театре?
И всю дорогу до дома Митя рассказывал про «Золушку», которую ставили в студии в прошлом году, и «Снежную королеву», которую будут ставить в этом, когда осенью начнутся занятия. В «Золушке» Митя, конечно, был принцем — и Генка этому совершенно не удивился. Удивился он, когда Митя, смеясь, сказал, что Золушкой он один раз тоже был.
— Лиза Веткина красивая, но часто болеет, — пояснял Митя, шагая рядом с Генкой и сбивая рейками верхушки крапивных зарослей вдоль дороги. — Вот и заболела опять. У нее есть дублерша, но она тогда уехала куда-то. А спектакль не отменишь, он новогодний, зрителей — полный зал! — Митя даже зажмурился, будто от удовольствия. — И вот Иннушка, Инна Игоревна, наша руководительница, спрашивает — девочки, кто помнит роль?.. Потому что можно без кого-то другого, без фрейлины или без одной сестры, но не без Золушки же!.. А девчонки никто не помнит, представляешь? Боятся, говорят — только хуже выйдет. Иннушка уже чуть не плачет, и тогда я…
— А ты что, знал чужие слова? — перебил Генка. — Зачем?
— А у меня память хорошая, — пожал плечами Митя. — Я почти всю пьесу помню. В общем, нарядили меня в платье, хорошо, что мы с Лизой одного роста. Иннушка парик нашла, кудрявый такой, уже сразу с украшениями…
Генка ошарашенно слушал. В классе или во дворе любого пацана, который бы с какой-то дури нарядился девчонкой, а потом рассказал об этом, оборжали и затравили бы, навсегда бы низвели до позорного положения клоуна — но Митя на клоуна был никак не похож.
— А на следующий раз уже Лиза выздоровела, — вздохнул Митя. — Я прямо пожалел. Главное, из зрителей никто не догадался, даже взрослые. Иннушка говорила, ее из других кружков потом спрашивали, что за новенькая девочка у нее.
— Обидно же, — не выдержал Генка. — Если по правде за девчонку приняли.
Митя покосился на него снова, но теперь явно не в поисках одобрения. Помолчал, сказал:
— Просто я хорошо сыграл, значит. Чего тут обидного, — и замолчал снова.
Генка тоже молчал, вел за руль велосипед и думал, что зря задел Митю из-за ерунды. Видно, в его театральном кружке другие порядки, и за переодевание в девчонку никто потом не дразнит. Когда молчание стало совсем густым и плотным, Генка не выдержал.
— А в этот год ты кем будешь?
— Каем, наверное. — Митя помедлил секунду и улыбнулся, весело и без всякой обиды. — Но за Герду тоже выучу слова, вдруг Лиза снова заболеет!
Генка хмыкнул и на всякий случай одобрительно кивнул.
Шпаги получились что надо. У Розы Михайловны в шкафу нашлась пачка тонкой фольги, золотой с одной стороны и серебряной с другой. Митя показал Генке, как обматывать этой фольгой рейки — бережно и аккуратно, чтобы не порвать. Генка подумал, что вся возня впустую, тонюсенькая фольга обдерется в первом же бою, но спорить не стал: ему понравилось сидеть за круглым столом на большой веранде Митиного дома и возиться с рейками. Иногда мимо проходила с посудой или с тряпкой для пыли тетка по имени Мариша — Генка так и не понял толком, кто она Мите и его бабушке, — и спрашивала, не хотят ли они компота. Генка не отказался бы, но Митя только отмахивался, не отвлекаясь от своей шпаги, а соглашаться на компот без него было как-то невежливо. Правда, Мариша все равно догадалась, или ей надоело спрашивать — в конце концов две большие белые чашки густо-красного, со всплывшими наверх вишнями компота как по волшебству возникли на столе. Генка сказал «спасибо» и схватился за ближнюю, Митя пробормотал: «Я же не просил», — и отодвинул чашку подальше. Потом бросил взгляд на Генку:
— Бери и мой, если хочешь.
Компот оказался невероятно вкусным, ни мать, ни баба Настя такой не варили. Пока Генка допивал вторую чашку, Митя закончил со своей шпагой, дотянулся до Генкиной и деловито ее осмотрел. Сейчас он совсем не выглядел бестолковым и не знающим, что делать, как утром над велосипедом. Кивнул одобрительно и вернул оружие Генке.
— Ну что, пошли?
Генка вышел следом за ним во двор, собираясь спросить, куда вообще Митя предлагает идти, — но Митя развернулся на месте и встал в позицию, как Д'Артаньян в кино:
— Защищайтесь, сударь!
Через пять минут серебристая фольга клочками слетала с обеих шпаг, через четверть часа Роза Михайловна высунулась в окно второго этажа.
— Молодые люди!
Митя соскочил с забора, на который Генке удалось его загнать хитрой атакой, и отсалютовал бабушке шпагой. Генка подумал и последовал его примеру.
— Знаете, почему мушкетеры решали свои разногласия у монастыря Дешо, а не прямо под дворцовыми окнами? — Роза Михайловна выдержала многозначительную паузу. — Чтобы не мешать достойным придворным дамам отдыхать перед обедом. Другими словами, изыдите со двора, судари.
— Ты не придворная дама, — весело сказал Митя, запрокинув голову, и улыбнулся бабушке, ничуть не смущенный ее недовольством. — Ты капитан королевской гвардии! Все, мы уходим.
— Если забудешь про обед, будешь голодать до ужина, — крикнула Роза Михайловна вслед.
Про обед они, конечно, забыли оба. Слишком много нашлось других дел: сперва нужно было пробраться по зарослям до моста «через Сену», на мосту вспомнить о незаконченной дуэли и продолжить «решать разногласия». Митя удачно вытеснил Генку с моста на кладбище, Генка подумал, что местные бабульки могут их шугануть, если они будут дурачиться между могил, но на кладбище никого не было, и дуэль продолжилась — с переменным успехом. В итоге Митя оцарапал Генке плечо, а Генка ему оставил длинный след от кисти до локтя, и на этом решено было примириться и забыть все раздоры.
— Что теперь будем делать? — спросил Митя, почесав припухшую царапину. Домой он торопился ничуть не больше Генки, от этого было приятно и хотелось делиться самыми лучшими развлечениями.
— Пошли на тарзанку, — предложил Генка, и Митя глянул так недоумевающе, что пришлось по дороге объяснять ему, что такое тарзанка.
Возле дуба Генка невольно замедлил шаги, вспомнив, как неуверенно Митя забирался на багажник велосипеда. Может, загонять его на веревку над обрывом — это слишком? Но внутри уже снова дергало любопытство: струсит или нет. Генка забрался на дуб, сбросил примотанную к толстому суку веревку с поперечной палкой, спрыгнул следом — повезло даже удержаться на ногах, хотя земля гулко стукнула в пятки.
— Вот так? — спросил Митя, уже оседлывая палку. Генка дернул за веревку:
— Подальше отойди. И разбегайся сбоку, тогда над обрывом по дуге пролетишь и с той стороны вернешься.
— Ясно, — спокойно кивнул Митя и отошел для разбега.
— Я тебя там поймаю! — крикнул Генка, вдруг сообразив, что Митя с непривычки может не рассчитать силу толчка, и побежал вокруг дуба.
Ловить не пришлось: Митя приземлился ловко, даже с лихостью. Отпустил веревку, отбросил ладонью волосы со лба и улыбнулся. Генку куснула противная досада.
— Врешь ведь, что не знал. Прыгал раньше, да?
— Нет, — удивленно моргнул Митя, улыбка потускнела и пропала. — Зачем мне врать?
Он смотрел на Генку так недоумевающе и растерянно, что во рту стало кисло от неловкости.
— По первому разу все боятся, — буркнул Генка. И, будто сам себя наказывая, добавил: — Я вот боялся. Думал, навернусь или веревка оборвется. Топтался тут…
Он отвел глаза. Никто не видел, как он минут десять собирался с духом, прежде чем разбежаться и оттолкнуться от обрыва. Можно было и не рассказывать.
— Что ты! — Митя заулыбался снова. — Я очень боялся. У меня до сих пор мурашки, вот. — Он сунул Генке под нос поцарапанную руку. — Просто дедушка… Он всегда говорит: страх хуже всего. Страх превращает в животное. Говорит, не можешь не бояться — бойся, но делай. Вот я и… стараюсь.
Генка почесал лоб, подергал себя за волосы. Что-то крутилось в голове, не давало охотно согласиться со словами Митиного дедушки.
— А баба Настя вечно за меня боится, — наконец поймав мысль, хмуро сказал он. — Что ж она, животное теперь?
— Так то за тебя, — откликнулся Митя неожиданно серьезно. Задумчиво потер свою царапину. — Когда не за себя — это другое.
— Заразу подцепишь. — Генка хлопнул его по руке, бездумно повторяя взрослый жест и слова. Митя ойкнул и засмеялся:
— Ты прямо как бабушка! Потому ты ей и понравился.
На «бабушку» можно было бы и обидеться, но Генку вместо этого окатило теплой волной смущения и радости: взрослым он нравился редко, особенно таким солидным, как Роза Михайловна. Чтобы Митя не заметил, Генка торопливо фыркнул:
— Скажешь тоже. Ну что, еще будешь прыгать, или я теперь?
— Давай ты. — Митя шутливо поклонился, как бы уступая Генке очередь. — А я после тебя.
Вечером, уже погасив свет и уютно устроившись под тонким летним одеялом, Генка вспоминал прошедший день. Митя был странным, раньше Генке такие не встречались. И его склонность к детским играм в мушкетеров, и история про Золушку, и даже то, как он общался с бабушкой — в Генкином классе все это наверняка бы сделало его изгоем, с которым никто бы не стал водиться. И в то же время — Генка не пытался врать себе — с Митей было интересно. Интереснее, чем с пацанами со двора, может быть, даже интереснее, чем с Серым… Тут Генка себя все-таки одернул и мысленно поправился: почти так же интересно, как с Серым.
Сон наползал неторопливо, наполнял голову тяжестью, делая мысли похожими на медленных неповоротливых рыб. В вязкой полудреме Генке привиделся Митя в пышном сказочном платье — такое было у любимой Иринкиной куклы, с тонкими белыми кружевами на плотном ярко-желтом чехле. Почему-то с ним был Серый, кружился и раскланивался, то сходясь, то расходясь в придворном танце, и Генке стало обидно — это он должен был танцевать с Митей-Золушкой. Я же и танцевать-то не умею, утешил себя Генка и провалился в сон уже совсем, только проскользнула юркой блестящей рыбкой последняя мысль: завтра снова будет хороший день.
К выходным жара сменилась затяжными дождями. Утром в понедельник Генка засел в своей комнате с журналами по авиамоделированию и тарелкой толстых бабкиных бутербродов с вареной колбасой и отчаянно старался не скучать. С Митей они толком не виделись с пятницы: на выходные к соседям приехала Дина Марковна, и два дня Митя провел, не отлипая от матери. Вечером в субботу Генку и Настасью Григорьевну позвали на ужин, и Генка ожидал, что им с Митей сунут по тарелке с едой и отправят наверх, в Митину комнату, но вышло иначе: их усадили за круглый стол вместе со взрослыми, и что еще хуже — Дина Марковна принялась задавать Генке вопросы: про то, чем они тут занимаются, и про самого Генку. Она при этом улыбалась, то и дело близоруко щурясь, и вообще была не то чтобы страшная, но Генка все равно отвечал немногословно — не привык иначе. Он ждал, что Дине Марковне быстро надоест его мучить, но она почему-то улыбалась все шире и продолжала спрашивать. Наконец Роза Михайловна непонятным тоном сказала: «Хватит, Диночка», — и та замолчала на секунду, а потом начала рассказывать бабке Насте, как они жили пять лет в Москве из-за работы Митиного деда, и дальше можно было просто слушать.
Уже в сенях, когда Генка с бабой Настей обувались, Митя затянул его за вешалку с плащами и шепотом спросил:
— Я схожу с мамой в лес? — как будто лес, который они неплохо облазали за неделю, был их личной территорией, на которую не следовало водить посторонних. Генка подумал, что вопрос вдвойне дурацкий — раз Дина Марковна выросла в Камешках, то окрестности она наверняка знала лучше, чем они с Митей, — но кивнул и буркнул:
— Да уж сходи.
Вечером в воскресенье Митина мама уехала поздно, и в башенке с цветными стеклами — Генка уже знал, что комната Мити именно там, — сразу же погас свет. Генка зевнул, скрывая разочарование даже от самого себя, и ушел со двора в дом. На понедельник у него были большие планы — но все их смыл дождь, зарядивший надолго, с пузырями на лужах и монотонным шорохом воды за приоткрытым окном. Стучаться к соседям Генка не пошел: за выходные его нетерпение успело превратиться в хмурую пасмурную скуку.
Сквозь шум дождя послышались какие-то звуки, Генка прислушался, различил скрип ступенек, ведущих к нему на чердак, а потом в комнату просунулась Митина голова — влажные от дождя волосы слегка кудрявились надо лбом.
— Можно к тебе? — спросил Митя и тут же протиснулся в дверь, не распахивая ее до конца. — Ух ты, какие самолеты!
— Это отец делал. — Генка отложил журнал и сел на кровати. Подвинулся, освобождая Мите место, но тот остановился посреди комнаты, задрал голову к потолку.
— Здорово! Он ведь у тебя инженер был, да?
— Я его не знал, — сумрачно сказал Генка. — Но вроде не успел он. Но хотел на инженера выучиться.
— Ох, извини. — Теперь Митя смотрел не на самолеты, а на Генку, и смотрел виновато. — Мама же говорила, а я дурак…
— Нормально все. — Генка приглашающе похлопал ладонью по кровати, Митя сел на край. — Я ж говорю, вообще не знал его, так что и сопли распускать не о чем.
Митя кивнул и вздохнул.
— Зато он у тебя хороший был. А у меня так… Не очень.
Генка глянул вопросительно, Митя пожал плечами:
— Пил много, буянил. Мама развелась, когда мне было три года, я и не помню толком. — Теперь он говорил ровно и как-то скучно, будто повторял заученные слова. — Только шум, крики какие-то по ночам, грохот. Однажды он уронил этажерку с фарфором… — Митя вдруг грустно улыбнулся. — Чашки-тарелки ладно, но там был такой фарфоровый мальчик, не раскрашенный, просто белая фигурка, как статуи в Летнем саду. Он мне нравился. Тоже разбился. Вот это помню, что жалко было. — Он сдвинул брови и нахмурился, твердо сжав губы на мгновение. — Бабушка говорит, Самохин был никчемный человек. Мы не знаем, где он теперь, на алименты мама не подавала.
Генка не знал, что сказать — почему-то он совсем не ожидал того, что у Мити в семье могут быть такие дела. Что у него отец окажется алкаш, как у Серого с Иринкой, а не какой-нибудь летчик и не доктор, как мама с дедом.
— Да фигня, — наконец выдавил он и потыкал Митю кулаком в плечо. — Ну бывает, у моего друга тоже батя алконавт, чего ж теперь.
— Ага, — рассеянно сказал Митя, поскреб ногтем рядом с собой. — Какое у тебя одеяло красивое.
Одеяло было лоскутное, разноцветное — Генка сам его раньше не видел, бабка Настя принесла из чулана вчера, когда похолодало. От одеяла пахло пылью и сухой травой, но спать под ним оказалось уютно.
— Это бабка сама шила, — пояснил Генка. — Для отца еще, ему лет двадцать или тридцать уже.
— Ага, — снова сказал Митя, обвел пальцем цветочный узор на одном из лоскутов. — А у тебя его фотографии есть? Отца?
Генка слегка удивился — но Митя ведь рассказал ему про невеселые семейные дела и, наверное, ждал чего-то такого в ответ. Генка полохматил волосы и решительно встал с кровати.
— У бабки есть. Альбом целый, внизу в серванте лежит. Хочешь посмотреть? Притащу тогда, сиди тут. Посмотрим, пока ее нет, потом я на место верну.
Бабка тряслась над этим альбомом, Генка видел — всегда мыла руки, прежде чем достать, и потом бережно и осторожно переворачивала страницы. Но сегодня она с утра ушла к кому-то из соседок в гости, так что спрашивать разрешения было необязательно. К тому же, утешил себя Генка, она бы точно разрешила — иногда она, доставая альбом, поглядывала на Генку так, будто хотела предложить посмотреть, но у него вечно находились другие дела. Хотя по правде сказать, он просто опасался, что бабка будет плакать.
— Как-то неудобно, — с сомнением пробормотал Митя.
— Неудобно на потолке спать, — назидательно сказал Генка, — одеяло вниз падает. — И с удовольствием засмеялся вместе с Митей.
Про потолок и одеяло вечно говорил Серый ему самому в похожих случаях, но Митя же Серого не знал.
Альбом — толстый, в обложке из облезлого бордового бархата или плюша — оттягивал руки, пока Генка тащил его в свою комнату. Митя снова стоял и рассматривал самолеты, но когда Генка шлепнул альбом на кровать, сразу сел рядом — и замер в ожидании, предоставив Генке право переворачивать картонные страницы с прорезями для фотографий.
В самом начале в альбоме были какие-то незнакомые люди, женщины со старомодными косами вокруг головы, мужчины в военной форме.
— Это твоя бабушка? — спросил Митя, ткнув в одну из фотографий — нестарая тетка в светлом платье обнимает мраморного льва. Генка присмотрелся — и точно, это была баба Настя.
— Ну у тебя и глаз, — помотал он головой. Листнул дальше, страницы зацепились друг за друга, перевернулись все вместе, и Генка неожиданно увидел себя. Через несколько секунд растерянного недоумения он заметил, что у мальчишки на фото другая одежда, у Генки таких клетчатых рубашек не водилось. Да и сама карточка была черно-белая, просто напоминала Генкину цветную фотку, сделанную после четвертого класса: он чуть не проспал тогда, волосы не удалось причесать нормально, мать из-за этого ворчала, и Генка получился лохматый и хмурый — точь-в-точь как Сергей Черников на этой старой фотографии.
— Очень похожи, — сказал рядом Митя, почему-то шепотом. — Мама так и говорила, что одно лицо.
Генке стало не по себе, он снова дернул несколько страниц за раз. На очередном открывшемся развороте его отец, уже взрослый, может быть, даже студент, был снят вместе с Митиной мамой. На одной из фотографий он пел под гитару, с закрытыми глазами и глупо приоткрытым ртом, а Дина Марковна смотрела на него, и у нее рот был тоже приоткрыт — наверное, подпевала. На другой они сидели рядом на крыльце соседского дома, держа по здоровенному куску арбуза, и пытались откусить друг у друга. На третьей Черников стоял с Диной Марковной на руках и делал вид, что собирается сбросить ее с обрыва — прямо возле дуба с тарзанкой, Генка сразу узнал место, — а она обнимала его за шею и хохотала, откинув голову, совсем как Митя.
Генка смотрел на эти фотографии, и тревожные, непонятные, взрослые мысли крутились у него в голове, не торопясь сложиться в слова.
Митя шевельнулся рядом и вздохнул, собираясь заговорить. Внизу хлопнула дверь, и они успели только встревоженно переглянуться, когда заскрипели ведущие наверх ступеньки. Генка вспомнил, что второпях даже не задвинул ящик серванта, в котором лежал альбом. Теперь прятать следы «преступления» было глупо, оставалось просто надеяться, что ничего плохого не случилось, раз альбом не порвался и не испачкался. Баба Настя заглянула к ним, кивнула Мите, увидела у Генки на коленях альбом и кивнула снова. Пробормотала: «Смотрите, ребятки, смотрите», — и ушла вниз.
— Ну да, они дружили, — сказал Митя, помолчав. — Твой отец с моей мамой. Она его часто вспоминает, особенно здесь.
Генка вдруг ясно и отчетливо подумал, что это называется не «дружили», — но вслух говорить не стал.
— Он был красивый, — так же задумчиво сказал Митя. — Ты на него похож.
Генка покосился на него, снова вспомнив, что Митя слегка странноват. Нормальные пацаны таких разговоров не заводили, да и вообще не особо интересовались тем, кто красивый, а кто нет.
— А ты похож на маму, — с неловкостью сказал он. Митя не смутился:
— Ага, мне это часто говорят… Ну вот, значит, и мы тоже будем дружить, как они, да?
Генка не понял этой логики, но кивнул. Мысль про то, что никакая там у Черникова с Диной Марковной была не дружба, мелькнула снова, но теперь говорить об этом было бы совсем уж некстати.
Дожди шли всю неделю. В один из мокрых серых дней Митя позвал Генку к себе на чердак — посмотреть, вдруг там есть что-нибудь интересное. На пыльном просторном чердаке среди мешков со сношенной одеждой и стопок выцветших газет нашлась коробка с игрушками — и Митиными, и совсем старыми, еще Дины Марковны. Генка не особо интересовался всем этим барахлом, но Митя зарылся в коробку с таким восторгом, что заразил и его. Они перебирали машинки с отвалившимися колесами, кукольные ванночки и пластмассовые чашки из сервизов, тоже кукольных, и Митя то и дело пытался вспомнить, его эта очередная игрушка или мамина. Когда Генка наугад сунул руку в коробку, ему в ладонь легла округлая холодная железка. Это оказалась заводная жаба без ключа, в блеклых желто-зеленых пятнах, с поцарапанными черными кляксами глаз. Генка хотел бросить ее обратно, но Митя протянул руку: дай, мол.
— Я ее помню, — сказал он, разглядывая жабу. — Когда был маленький, играл, будто она Василиса Прекрасная. Царевна, если поцеловать.
Он вытянул губы трубочкой, сделал вид, что вот-вот чмокнет облезлую жабью морду.
— А вдруг царевич? — ляпнул Генка. Шутка была дурацкая, в духе самых тупых его одноклассников, даже неловко стало.
— А пусть царевич, — согласился Митя, покачивая жабу в ладони. — Он бы с нами играл. Был бы…
— Царевичем, — подсказал Генка, торопясь прогнать собственную неловкость, и они дружно засмеялись. Потом Митя подтащил коробку поближе к себе, порылся на дне и торжествующе показал Генке маленький железный ключик. Воткнул его в отверстие у жабы на животе, провернул несколько раз со ржавым скрежетом и опустил игрушку на дощатый пол. Жаба тяжело запрыгала, стуча по доскам железными ногами, криво повернула и остановилась, едва не упав.
— Работает, — удовлетворенно кивнул Митя и отложил жабу вместе с ключом в сторону, будто и правда собирался с ней играть.
Когда дожди закончились и в Камешки вернулось солнце, дни замелькали стремительно — покатились, как шишки с песчаного откоса над рекой, легко подскакивая и вертясь волчком. Митя предложил натянуть веревку от своего окна к Генкиному, Генка подумал немного и соорудил простейшую систему роликов из найденных на чердаке ненужных колесиков, скорее всего от Митиного детского велосипеда. Теперь веревка легко крутилась между окнами, и можно было обмениваться записками и звать друг друга гулять, не бегая из дома в дом. Но они все равно бегали, когда ответ на записку задерживался слишком долго.
Однажды Генка, не дождавшись реакции на предложение вместе прогуляться за квасом к бочке, решил, что Митя безответственно болтается где-то в доме, и пошел его звать, привычно перемахнув через забор. Оказалось, что Митя завтракает на веранде: подперев щеку кулаком, тоскует над раскрытой толстой книжкой, а перед ним стоит недоеденное яйцо в какой-то странной чашечке на ножке. Генка так засмотрелся на эту чашечку, что не заметил, как на веранде появилась Роза Михайловна. Опомнился, только когда она спросила:
— Гена, хотите яйцо? Тогда садитесь за стол, составьте компанию нашему малоежке. Видите, я даже руки мыть не требую.
— Я не… — начал Генка и сбился, кивнул на стол: — А что это такое? В чем яйцо.
— А, — улыбнулась Роза Михайловна, — это пашотница. Проще говоря, подставочка для яйца всмятку, чтобы не чистить полностью. Маленькие остатки прежней роскоши.
Про роскошь Генка не вслушивался, потому что подставка вызвала у него краткую, но мучительную зависть. Яйца всмятку он любил, но чистить их ненавидел; ему нравилось, когда желток оставался вязким и жидковатым, но необходимость по крошке отдирать с таких яиц плохо снимающуюся скорлупу злила. Он торопился, дрожащий мягкий белок ломался в руках, заливая пальцы желтком. У матери получалось не лучше, так что помогать она отказывалась.
Генка еще раз посмотрел на подставку и нарушил строгий материн приказ «никогда не есть ничего у чужих, если не за праздничным столом» — когда Роза Михайловна снова спросила, как он насчет яйца, пробормотал: «Буду, спасибо». Роза Михайловна вышла на кухню, сказала там: «Мариша, свари нам еще яичко», — и вернулась со второй такой же подставкой, белой с синим рисунком. Поставив ее на стол, спросила так и уткнувшегося в книжку Митю:
— А ты, душа моя, может, еще одно съешь? За компанию?
Митя вскинул голову и как будто только заметил Генку. Тут же сделал такие глаза, словно тот его страшно подставил, и замахал руками:
— Ты что, ба, в меня и это-то не лезет! Вон пусть Гена отдувается, он еще не знает, как ты кормишь!
Генке стало весело, он повертел в руках подставку, разглядывая темно-голубую сетку узора, и светски спросил:
— Трофейная?
«Трофейной» была большая фаянсовая супница у бабы Насти, с похожим сетчатым узором, только темно-зеленым с золотыми прожилками. Пузатая и величественная, она стояла в серванте за стеклом и никогда не появлялась на обеденном столе. Генка сперва вообще не понял, что это за посудина, но баба Настя пояснила: супница, мол, трофейная, от ее отца осталась. А почему не пользуешься? — спросил тогда Генка, и бабка развела руками: да как же, Геночка, она же все равно что чужая. Генка не понял, уточнил: а хранишь тогда зачем? Баба Настя вздохнула, пожала плечами: уж какая ни есть, а все равно память.
Тогда этот малопонятный разговор забылся, от него осталось только слово, привязавшееся в Генкиных мыслях к вычурной непривычной посуде. Теперь, глядя, как слегка вытянулось лицо Розы Михайловны и скривились губы, Генка вспомнил про «все равно что чужую» супницу и остро ощутил, что ляпнул какую-то чушь.
— Ну что вы, Гена, — мягко, но как-то отчужденно сказала Митина бабушка, — откуда у нас трофейное. Это все наше, уж что осталось, то и храним.
Показалось, что надо извиниться, но Генка не хотел извиняться, не понимая толком, за что. Он аккуратно пристроил подставку на стол, подальше от края, чтобы не упала, и собрался пойти домой, но тут Митя оторвался наконец от книжки. Бросил взгляд на бабушку, на Генку, наверняка уловил сгустившееся напряжение — и то, что Генка не понимает его причин, заметил тоже. И беззаботно сказал:
— Трофейное — это то, что советские солдаты у немцев отобрали и забрали себе. А у нас никто не воевал, ну… Дедушка хирург, он в полевом госпитале работал, но это другое. Так что вот.
Генка все равно не понял, что тут такого, зато поняла что-то Роза Михайловна: ее лицо смягчилось, осанка перестала быть такой натянутой. Она присела за стол напротив Генки, разгладила скатерть ладонью, задумчиво сказала:
— Да уж, Марку было не до трофеев. А это, Гена, остатки сервиза моей матери, роскошный был сервиз, на двенадцать персон. И что осталось?.. Пашотницы, моя утренняя чашка да несколько тарелок.
Генка шестым чувством понял, что его оплошность прощена, и успокоился. А про трофейные вещи и про то, что с ними не так, решил потом расспросить бабу Настю — да забыл, отвлекшись на другие важные дела. Слегка грызло его только воспоминание о съеденном «без отдачи» яйце, но тоже недолго: уже через несколько дней удалось угостить Митю в ответ.
День снова выдался дождливый, и они засели у Генки на чердаке, решив склеить самолет по чертежам из старого журнала. Рейки накануне раздобыли на лесопилке — сторож узнал их и поинтересовался, что за цирк они задумали на этот раз, но реек и тоненькой щепы разрешил набрать сколько надо. Сложнее оказалось с пергаментом, про который говорилось в журнале, но баба Настя, узнав, чем они собираются заниматься, снова подержалась за шею, как в день Генкиного приезда, глубоко вздохнула, а потом из каких-то дальних закромов вытащила рулон хрусткой чертежной кальки. С клеем, карандашами и линейками трудностей не возникло — чего не было у Генки, то нашлось у Мити. Из моделей был выбран несложный планер с широкими крыльями на продольной рейке. Простой в журнале, на деле он оказался той еще конструкцией, требующей ювелирной точности деталей, так что Генка с Митей провозились, не поднимая головы, с утра и до обеда. Только когда снизу тепло и густо запахло бабкиными пирогами, Генка понял, что проголодался. Судя по тому, как Митя вскинул голову и дернул носом, он хотел есть не меньше.
— Пошли вниз, — скомандовал Генка, сдирая с пальцев тонкие пленочки клея. — Хоть пожрем.
Пироги оказались еще горячими, баба Настя заявила, что им нужно настояться, и подсунула по тарелке окрошки с чайной колбасой. Сказала Мите:
— Что ж ты худенький такой, неужто Роза тебя не кормит совсем? — и ляпнула ему в окрошку вторую ложку сметаны. Генка заерзал от смущения, но Митя только весело отмахнулся:
— Что вы, кормит, еще как! Просто непонятно, куда все улетает, — это она так говорит. Я ем, ем, а толку мало.
Генка вспомнил, как Митя отказывался от второго яйца, и усомнился в его словах — но окрошку тот наворачивал за милую душу, не хуже самого Генки, и капустным пирогом потом закусить не отказался. Вот на сладкие пироги его все-таки не хватило — но тут уже и Генка полез из-за стола, отдуваясь и обещая, что они съедят по кусочку попозже.
Попозже ему пришлось справляться одному: над планером они просидели до позднего вечера, и за Митей в конце концов пришла Роза Михайловна. Она отказалась от чая, пожаловавшись на мигрень, и баба Настя выдала им сверток пирожков с собой, а Генку потом усадила за стол ужинать.
— Нравится тебе тут? — вдруг спросила ни с того ни с сего, глядя, как он заталкивает в рот толстый кусок яблочного пирога, на котором сладкой коркой запеклась взбитая с сахаром сметана.
— Ыгым. — Генка проглотил откушенное, хлебнул молока. — Нравится, баб Нась. Очень!
— Помирать буду, — спокойно и задумчиво сказала баба Настя, — запишу на тебя домик-то. Может, будешь на лето приезжать, вспоминать меня. Девушку привезешь, потом и детей…
— Чего ты выдумала, — буркнул Генка неловко и от этой неловкости грубо. — Какое помирать, ты вон какие ведра таскаешь!
— То-то и оно, — пробормотала бабка, зачем-то потрогала синюю тарелку с нарезанным пирогом. Двинула по столу поближе к Генке. — Ты ешь, Геночка, ешь.
Генка примерился к следующему куску, но рассудил, что надо подождать немного. Взялся за стакан с молоком, отхлебнул еще и решился:
— Баб Нась! А Дина Марковна с, ну… с отцом — они дружили, да?
Дурацкое Митино «дружили» соскочило с языка само собой, заместив то, что Генка хотел спросить на самом деле. Баба Настя вздохнула, снова передвинула тарелку. Этот ее вздох уже стал ответом на вопрос, но помолчав, она все-таки сказала:
— Дружили, говоришь… И дружили тоже, Геночка. Думали мы с Розой, что породнимся, да не сложилось.
У Генки защипало в носу непонятно от чего, он уставился на пухлые, залитые сметаной куски пирога, пробубнил:
— А как же, ну… Почему?
— Молодые были, горячие, — туманно сказала баба Настя. — Все у них навсегда, а чуть что — вся жизнь в клочья. Вырастешь — поймешь, по-всякому бывает.
Мысли крутились в Генкиной голове сыто и сонно, отдавали сахарно-яблочным привкусом. Поссорились, значит, думал Генка, и отец, видно, того. Замутил с мамой. Слово «замутил» было от Серого, оно значило — да много что оно значило. Замутил и замутил, а там, видно, и Генка появился. А потом, выходит…
— Пойду я спать, — пробормотал Генка. Залпом допил молоко. — Спасибо, баб Нась. Вкусно.
— Гена, — сказала она вслед, когда Генка был уже в дверях. — Ты на себя-то родительские грехи не взваливай. Как оно должно было быть, так и стало, а как бы было, если бы не так — не нам это знать.
— Угу, — буркнул Генка, не особо поняв, о чем она, и ушел к себе.
Планер, почти готовый, лежал на его кровати, раскинув мутно-белые крылья, у хвоста синели три колечка изоленты, для красоты. На мгновение Генке захотелось смять его, перекрутить, порвать кальку и переломить рейки, пусть даже обзанозившись или ободравшись при этом.
Он аккуратно переложил планер на стол, стряхнул с лоскутного одеяла мусор и лег спать.
Два дня спустя планер утонул: полетел с обрыва над речкой, суровая нить, привязанная к хвосту, оборвалась, и белый росчерк по плавной кривой опустился прямо на середину реки, где течение было быстрее всего. Генка думал, что Митя дернется догонять, он оба дня носился с этим планером, как с писаной торбой, только что цветочки на крыльях рисовать не пытался — но Митя стоял рядом с ним, раскрыв рот и провожая самолетик взглядом, а потом шепотом сказал:
— Так красиво. Как настоящий.
Генка подумал, что если б ему было жалко планера, он бы сейчас, наверное, взбесился.
Но беситься не было повода, не было нужды — просто что-то тянуло и дергало внутри с того разговора с бабой Настей, все раздражало: и хорошая погода, и Митина восторженная наивность, и его готовность придумать очередную дурь вроде мушкетерской беготни или поисков сокровищ. Митя с утра уже показывал Генке карту Камешков и Сиверского, расчерченную загадочными знаками, и предлагал отправиться в экспедицию, но Генка только отмахнулся. Плотная тяжелая туча тем сильнее давила ему на макушку, чем ярче и прозрачнее было синее небо над Камешками на самом деле.
— Пошли домой, — хмуро сказал Генка, когда белое крыло совсем пропало с глаз, то ли намокло и утонуло, то ли уплыло слишком далеко. — Надо в твоем велике камеры проверить.
С «Десной» они расположились за сараем, в яблоневом саду, который словно продолжал бабкин, просто отделен был забором. Яблони были точно такие же, как у нее, и точно так же круглились в листьях крепкие зеленые яблоки, пока что невозможно кислые. Генка молча возился над колесом и даже не требовал, чтобы Митя подавал ему инструменты — не хотелось разговаривать. Митя, страдая от безделья, крутился вокруг, заглядывал Генке под руки, подбирал то и дело с земли редкие паданцы — видимо, ночью их стряхнул ветер — и грыз, неизменно перекашиваясь от кислятины. У Генки рот сводило оскоминой от одного только запаха и твердого, почти неприятного хруста.
— Да сядь ты! — наконец не выдержал он. — Не мельтеши! И не жри эту дрянь, понос скрутит.
Митя послушно сел — прямо напротив, за колесом. Скрестил ноги, уперся локтями в колени. Медленно сказал:
— Гена? Что тебя за муха укусила?
Генка вскинул голову, ярость, непонятно откуда взявшаяся, захлестнула горячей волной, вскипела в голове.
— Да все дурь твоя, — грубо бросил он. — Очень тебе было надо в их дела лезть. Мамаши твоей с моим отцом. Дружили, дружили… Не дружили они, дебил!
Митя смотрел, приоткрыв рот, и его растерянное пустое лицо взбесило Генку еще больше.
— Они знаешь, что делали? — зло сказал Генка. И добавил грязное дворовое слово, которое никогда не говорил при взрослых: Серый предупредил, что нехрен нарываться на нравоучения.
— Что?.. — одними губами переспросил Митя. То ли не понял, то ли не поверил.
— То. Хер в пальто, — сказал Генка. Бросил камеру, вскочил на ноги и, не оглядываясь, пошел к забору. Сил больше не было смотреть на этого полудурка.
Совесть скрутила его ночью. Остаток дня Генка бездумно листал книгу, то и дело начиная злиться снова: старания благородного Бюсси добраться до прекрасной Дианы не вызывали сочувствия, на их месте Генке все время мерещились Черников и Дина Марковна, и дурацкая книжка только раздражала. Поужинал он молча, делая вид, что глубоко поглощен чтением, и баба Настя не капала на мозги, даже если и заметила, что они с Митей так резко разбежались. В постель Генка рухнул с облегчением, надеясь, что туго затянувшийся внутри узел наконец-то ослабнет. Не тут-то было: уснуть не удавалось, самолетики над головой, едва заметные в полумраке, слабо подрагивали от сквозняка, словно издевались, и, таращась на них сквозь темноту, Генка видел перевернутое, враз поблекшее Митино лицо, такое несчастное, словно Генка его ударил. От этого было тошно — куда хуже, чем от мыслей про родительские шуры-муры. Если бы они не поссорились, вдруг подумал Генка, уже проваливаясь в глухой черный колодец сна, Мити бы не было, и меня бы не было, был бы кто-нибудь другой. А так мы есть.
Утром он подскочил с рассветом. Ссыпался второпях по лестнице, чуть не напугал бабку, спозаранку уже возившуюся по хозяйству, крикнул на ходу:
— Я надолго! — схватил в сенях легкую маленькую корзинку и заторопился на улицу. Бросил взгляд на Митин дом — в утренней дымке цветные стекла башенки казались мутноватыми, как будто лежали на дне туманного озера, — и бегом помчался к мосту, на ту сторону реки, через кладбище в густой малинник, тоже опутанный клочьями тумана и еще мокрый от росы. Другого способа помириться он не придумал, но и этот выглядел вполне убедительным.
Времени на то, чтобы наполнить всю корзинку, ушло немало. Генке-то всегда казалось, что она крошечная, на десяток яиц или пяток яблок — а мелкая лесная малина все никак не хотела набираться, сперва еле покрывала дно, потом медленно-медленно начала слой за слоем подниматься к краям. Солнце уже высушило росу, разогнало комариные облака, разбудило бабочек и пчел, а Генка все возился в малиннике, весь исколовшись об мелкие шипы на тонких веточках и обстрекавшись крапивой сверху донизу — в малине она почему-то была особенно злая.
В деревню он вернулся к полудню — уставший, голодный как волк и довольный собой. Мысленно он уже помирился с Митей, посмотрел на его счастливое лицо при виде полной корзинки отличной сладкой малины и даже, в нескольких вариантах, коротко и строго извинился. Теперь оставалось претворить планы в реальность.
Пройдя мимо бабнастиного двора, Генка направился к соседской калитке, дернул ее — почему-то было заперто — просунул руку в знакомую щель, скинул крючок и зашагал к дому.
Дом тоже оказался заперт.
Генка на всякий случай еще раз подергал ручку. Постучал в дверь, подождал, ничего не услышал и постучал снова. Бережно поставил корзинку в угол крыльца, чтобы не рассыпать, перегнулся через перила и, загородившись от солнца ладонями, вгляделся в веранду через угол окна. По веранде будто ураган прошелся: на столе как попало стояла посуда, вроде бы вымытая, со спинок стульев свисали какие-то тряпки, на полу валялось несколько толстых журналов, которые вечно читала Роза Михайловна. Генка выпрямился и машинально разлохматил волосы на затылке. Растерянное недоумение перерастало в нем в необъяснимую тоскливую тревогу.
— Геночка, — сказала за его спиной баба Настя. Он обернулся: она стояла возле забора со своей стороны, держась за один из колышков, и, видимо, смотрела, как он тут крутится. Ждать вопросов она не стала.
— Уехали они. Приехала машина из города, Марк заболел. Марк Иосифович, дед Митюшин, да ты про него слышал, наверное. Что-то у него там с сердцем, положили в больницу, а Розу, значит, срочно в город вызвали. Митя прибегал, спрашивал о тебе, а что я скажу, я ж и не знаю, где ты да когда вернешься. Так и уехали, за полчаса собрались, считай. Он тебе телефон оставил, просил, чтоб ты хоть осенью, значит, позвонил.
Ее слова не доходили до Генки толком, звенели и мельтешили перед глазами, как назойливое комарье. Наверное, солнцем голову напекло, подумал Генка и присел на деревянную лавку на крыльце. Кивнул, сказал:
— Посижу тут, устал чего-то.
Баба Настя еще постояла возле забора, а потом ушла в дом. Генка ногой придвинул к себе корзинку — теперь уже не страшно было рассыпать — и бросил в рот ягоду, потом еще одну. Они сладко смялись на языке, наполнили рот летним малиновым вкусом. Хреново вышло, подумал Генка, загреб ладонью сразу горсть ягод, скучно сжевал. Митин дед и правда был какой-то старый и немного больной, Митя говорил, что у него в плече осколок, еще с войны, и другие врачи, его коллеги, опасаются, что осколок может начать двигаться и дойти до сердца. «Я когда маленький был, думал, это как от зеркала троллей, — рассказывал Митя, — спрашивал дедушку, не мерзнет ли он теперь. Бабушка ругалась, говорила — ты не понимаешь. А дедушка говорил — все он правильно понимает». Генка как будто наяву услышал Митин голос, снова стало тошно. Он поднялся, оставив малину на крыльце, и побрел по участку, сам не зная, зачем. Велосипеда возле сарая не было, наверное, Митя его убрал. Вообще ничего не было, как будто вся их недолгая дружба приснилась Генке сквозь шум проливного дождя, стучащего по крыше. Прихватив с крыльца корзинку, Генка пошел к калитке, но по дороге остановился: показалось, что в траве возле скамейки что-то тускло блеснуло. Он подошел, пнул лопухи. Под ними лежала заводная жаба, поблескивала железными боками. Генка наклонился и подобрал ее, обтер об штаны, повертел перед глазами. Ключа в жабе не было, но это точно была та самая, облезлая морда выглядела знакомой — да и откуда тут взяться другой. Наверное, когда второпях собирались, Митя хотел взять ее с собой — дурацкую детскую игрушку? зачем? — но случайно уронил и забыл. Генка вдруг ярко представил, как Митя кладет игрушку на край скамейки и убегает в дом за чем-нибудь, а тем временем Роза Михайловна или Мариша приносят тяжелые сумки, расставляют по скамейке и спихивают жабу в лопухи, даже не заметив.
Если бы он знал заранее, он попросил бы у Мити на память какую-нибудь книжку. У него их много, одну-то мог бы и подарить, наверное. Но все книжки уехали вместе с Митей в Ленинград, и больше ничего не осталось. Генка постоял, покачиваясь с пятки на носок, сунул жабу в карман и пошел домой.
Потом, осенью, мать ее увидела и спросила, у кого он ее спер. Генка обиделся до дрожи, но проглотил злость, сказал хмуро:
— Да ты глянь, кому она нужна такая? Нашел просто.
— И на что тебе этот мусор? — подозрительно спросила мать, но тут же отвлеклась: вскипело у нее что-то на плите, что ли.
Жаба долго валялась в нижнем ящике письменного стола, а при очередной уборке подвернулась под руку вместе с ломаными ручками и нераспакованной пачкой пистонов. Генка посмотрел в черный, слегка поцарапанный глаз — и посадил ее на полку. Просто так.
После осенних каникул классная, Мария Алексеевна, вдруг сказала на последнем уроке:
— Кто закончит вторую четверть без четверок, получит билет на елку во Дворец пионеров. Там замечательная елка, ребята, я сама в детстве там бывала! Будет спектакль «Снежная королева», конкурсы и даже настоящие карусели!
— А подарки? — спросил кто-то из мальчишек.
— И подарки, конечно, — кивнула Мария Алексеевна.
Генка, всецело поглощенный охотой на точки соседа по парте, ушастого Витьки Переславлева, не оторвал глаз от тетрадного листка, но так задумался, что Переславлев даже пихнул его локтем.
— Совсем-совсем без четверок? — скорбно уточнила толстая Катя Мишина, почти отличница, если не считать физкультуры. Мария Алексеевна подумала немного:
— Ну, может быть, одна-две и не считаются. Билетов на школу выделили несколько, поглядим, сколько у нас будет отличников в параллели.
Из школы домой Генка не торопился: брел нога за ногу, толкая коленями школьную сумку, и размышлял — или, если быть честным, пытался заткнуть голос здравого смысла. Голос говорил, что эта дурацкая елка ни за каким фигом ему не нужна. В конце концов, по телефону, который оставил ему Митя, дозвониться не удавалось: с середины августа, когда Генка вернулся в город, он звонил несколько раз, даже больше, наверное, чем «несколько», — всякий раз, как ему встречался исправный телефон-автомат, а в кармане находилась двушка. Длинные гудки проваливались в пустоту, никто не снимал трубку на том конце, двушка возвращалась в карман до следующего раза. То ли Митя ошибся второпях, записывая цифры, то ли сделал это назло, чтобы Генка поизводился. Он даже порылся в телефонном справочнике, сверяя телефоны всех Самохиных с записанным — может, в нем ошибка на одну или две цифры — но ничего похожего не нашел. Оставалось ждать следующего лета — если его вообще стоило ждать. Может быть, Митя перед отъездом прибегал к бабе Насте спрашивать про Генку просто потому, что распсиховался из-за деда, а на самом-то деле вовсе не хотел мириться.
Все эти мысли Генка крутил в голове не в первый раз, за два с лишним месяца первой четверти и каникул они уже успели истрепаться и почти рассыпаться на мелкие незначительные обрывки — но теперь напоминание о спектакле, в котором Митя собирался играть Кая («Или Герду», — скривившись, подсказал сам себе Генка), застряло как заноза в ладони и не давало покоя.
Вечером он насел на мать. Четверть на все пятерки ему точно не светила, а вот в профкоме на ее заводе, Генка знал, давали иногда и путевки в дома отдыха, и билеты на детские елки. Раньше он не проявлял интереса к елкам, так что мать немного удивилась:
— Это еще с чего вдруг?
— Захотелось, — пробурчал Генка. Мать не отстала, продолжила спрашивать, зачем почти тринадцатилетнему парню понадобилось малышовое развлечение. Генка медлил, бормотал что-то невнятное, тянул время. Странное, неуловимое чувство подсказывало, что Митю, сына Дины Марковны, упоминать не следует, так что объяснение на случай материного интереса он придумал заранее — но выкладывать его сразу не стоило. Решив наконец, что уже можно, Генка пробормотал неохотно:
— Там девчонка одна занимается… Они к нам в начале года приходили, звали в театральную студию. А теперь она в спектакле будет. Гердой.
Из Дворца пионеров к ним в школу, конечно, никто не приходил — никому там на Невском не нужны были школьники из Купчино, в центре и своих школ хватало. Но из районных кружков и секций в сентябре ходили по классам зазывать на занятия, и Генка наверняка знал, что вникать подробно мать не будет. Просто либо купится, либо нет.
Мать помолчала, вдруг полохматила Генке волосы, как в детстве, и сказала:
— Так и пошел бы тогда в саму студию.
— Уж куда мне, — дернул плечом Генка. — Какой из меня актер. Так чего? Достанешь? На день рождения?
Сперва он хотел просить на день рождения велосипед, но все взвесил и решил, что покатается еще годик на велике Серого. В конце концов, не так уж часто им обоим этот велик был и нужен.
— Поузнаю, — сказала мать и сменила тему.
Генка изводился ожиданием еще две недели, а потом мать за ужином мимоходом уронила: «Будет тебе билет», — и Генка сперва засиял, а потом принялся изводиться снова, считая дни до Нового года.
На елку он поехал сам. За несколько дней до того, тридцатого декабря, ему исполнилось тринадцать, и вот в чем он точно не нуждался — так это в материнском сопровождении. Мать не стала настаивать, мимоходом спросила, не нужен ли ему карнавальный костюм, сказала: «Рожи мне тут не корчи», — когда Генка скривился в ответ, и на этом ее интерес к Генкиным развлечениям закончился, как обычно.
Выскочив на Невский из «Гостиного двора», Генка едва не растерялся — в центре он бывал и раньше, катался несколько раз просто погулять, никому об этом не отчитываясь, но сейчас тут все было шумно, ярко, по-новогоднему, а билет на встречу с Митей в кармане только добавлял нервозности. До Аничкова дворца Генка шел почти бегом, там протиснулся в ворота между галдящими змейками младшеклассников, которых привели на елку целыми классами, — все отличники, что ли, подумал Генка мимоходом, но было не до того, нетерпение гнало его вперед, заставляло переть напролом, раздвигая малышню, огибая сверстников — надо же, кому-то еще понадобились эти елки, наверное, в школе получили билеты за хорошую учебу. В гардеробе колыхалась толпа: блестели и сверкали, при этом оглушительно вереща, вытряхнутые из шуб и пальтишек снежинки и принцессы, махали пластмассовыми шпажками коты в сапогах и мушкетеры, пол уже был усыпан конфетти и рваными петлями серпантина. Генка подсунул гардеробщице свое пальто, нервно пригладил волосы перед зеркалом, одернул свитер — мать все-таки не оставила его без подарка на день рождения, купила новый хороший свитер, черный и плотный, как Генка и хотел, — и, стараясь не налетать на галдящих малышей, двинул к лестнице, тиская в ладони пестрый билет.
Спектакля еще пришлось подождать. Малышню развлекали наряженные скоморохами старшеклассники, тоже, наверное, из здешних кружков. В анфиладе высоких светлых комнат визг стоял до потолка; в самом большом зале были даже настоящие карусели, не обманула Мария Алексеевна, но Генке эти карусели никуда не уперлись, и конкурсы с соревнованиями тоже. Так что он выяснил, где будет спектакль, подобрался поближе к высоким двустворчатым дверям, пока закрытым, чтобы потом занять место получше, и, присев на подоконник, наблюдал за сверкающей блестками, фольгой и дождиком новогодней публикой. Под потолком и на окнах колыхались резные бумажные фонарики и гирлянды флажков. В общем-то неплохо, оценил Генка и начал придумывать, что скажет Мите, когда встретится с ним. То есть уже потом, после спектакля. В том, что он обязательно найдет способ пройти за кулисы или что у них там и увидеть Митю не только на сцене, Генка почему-то не сомневался.
Может быть, он бы и нашел — если бы Митя там был.
Но его не было — ни Каем, ни Гердой, никем другим. Кай был чернявый и на полголовы Мити выше, Герда — хорошенькая рыжая девочка, и Генка даже помнил, что Митя не постеснялся бы надеть парик и загримироваться, но вряд ли бы ему удалось так натурально изобразить выразительную девичью фигуру. Принц, Ворон и Сказочник тоже были Генке незнакомы — как и все остальные актеры. Генка зачем-то досидел до конца спектакля, чувствуя, как медленно, капля за каплей вытекает из него нервное возбуждение, сменяясь тоскливой скукой. Когда все актеры вышли на поклон и взялись за руки, Генка встал и начал пробираться к выходу со своего второго ряда.
— Мальчик, а подарок? — сказала ему на пустой лестнице какая-то дежурная мальвина.
— Себе возьми, — буркнул Генка и ткнул ей в руки корешок билета.
Пока он тратил время даром во Дворце пионеров, Невский присыпало хрустким мелким снегом. Генка бездумно зашагал к площади Восстания, хотя Гостинка была и ближе, и удобнее. Снег скрипел под ногами, лицо стягивал легкий вечерний морозец, но обида кололась жаром в щеки изнутри. Генка сам понимал, что обижаться глупо: Митя мог заболеть, мог почему-то уйти из кружка или просто куда-нибудь уехать на каникулы. Ни одна из этих причин не была и не могла быть связана с ним, с Генкой — но обиде этого было не объяснить.
Дождусь лета, — мстительно и по-детски подумал Генка, — поеду к бабке и скажу ему, когда приедет, что не очень-то и хотелось с ним дружить.
Почему-то эта мысль его успокоила.
Горькая надежда на следующее лето рассыпалась в пыль весной.
В середине апреля, когда солнце уже светило совсем по-летнему, но ветер еще продергивал холодом даже под курткой, Генка пришел после школы домой к вечеру, всю вторую половину дня прогуляв с Серым возле железной дороги — без особой цели, просто от странной, щенячьей весенней радости. Едкий, острый запах железки делал весну совсем настоящей. Они с Серым это, конечно, не обсуждали, просто болтались вдоль путей, балансируя на узких истертых полосах рельсов или широко шагая со шпалы на шпалу, Серый трепался о каких-то своих новых знакомых, серьезных ребятах с серьезными делами; Генка слушал вполуха, зато дышал во всю грудь. Весенние запахи обещали близкое лето.
Открывая входную дверь квартиры и сбрасывая ботинки, Генка ждал, что мать сразу начнет раздраженно спрашивать, где его носило. Но мать тихо сидела за кухонным столом и вертела в руках какую-то бумагу: письмо, разглядел Генка, едва войдя на кухню.
— Настасья умерла, — сказала мать, подняв на него глаза и машинально выглаживая пальцами сгибы письма. — Простыла под весну, переходила на ногах, там бронхит, воспаление легких. Соседка пишет — похоронили уже. Ну… земля пухом.
— А дом? — от растерянности спросил Генка.
Оказалось, что дом Настасья Григорьевна переписала еще прошлой осенью — только не на Генку, а на мать.
— Не блажи, — отмахнулась мать, когда Генка не сдержался, спросил, почему на нее. — Что она, что ты, оба умные такие. Она на тебя хотела отписать, так тебе лет-то сколько? Это до твоих шестнадцати мы б его не продали и не обменяли нормально. Я Настасье так и сказала: неужели ты думаешь, что я собственного сына обижу?.. А теперь и ты туда же. Вырастила!..
— Не надо продавать, — отчаянно сказал Генка, но мать, конечно, не послушала.
На вырученные деньги она купила новую мебель. Стенку со стеклянными дверцами, рассеченными на ромбы золотыми полосками, и новый раскладной диван в темно-красных бархатных розах — в свою комнату, кровать и светлый стеллаж с откидным столом — в Генкину. Остальное положила на сберкнижку, на Генкино имя. Сказала: пусть лежит, пригодится еще, — но книжку не отдала. Потом эти деньги сгорели — как у всех, превратились в бессмысленные цифры, в резаную бумагу. Генке не было их жалко.
В Камешках он побывал после бабкиной смерти только однажды — на следующий год, девятого мая. Их класс должен был ехать на Пискаревку, участвовать там в каких-то мероприятиях. Генка предупредил мать, получил денег на дорогу и на «погулять», погладил накануне белую рубашку и отпарил через ветхую льняную тряпку школьные брюки. Утром вышел из дома нарядный и причесанный, но вместо того, чтобы пойти к школе, сел на автобус, ехавший в сторону станции «Аэропорт».
В электричке он прокатился зайцем, ловко перескочив в Гатчине из вагона в вагон, когда пошли контролеры. Остаток пути провел в тамбуре на всякий случай — стоял, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на километровые столбики. Мимо окон мелькали кипящие молодой зеленью кусты, то и дело тянуло дымом: горела последняя сухая трава на железнодорожной насыпи. Когда начались бесконечные ряды деревянных складов и заброшенных, зияющих проломами в стенах грузовых вагонов перед Сиверским, внутри что-то скрутилось и задрожало. Генка прикусил губу и медленно выдохнул. Платформа на станции не изменилась, была такая же серая и потрескавшаяся, какой Генка ее помнил, и пыльная укатанная дорога до Камешков не изменилась тоже. Генка пошел пешком, хотя пару раз рядом притормаживали машины, из окон высовывались мирные и пока еще не пьяные мужики, спрашивали, не подвезти ли. Из третьей машины, побитых грязно-синих «жигулей», его окликнули:
— Эй, как там тебя… Гоша? Гена?
Он поглядел на водителя. Из-за руля ему широко улыбнулся дядя Леша, муж продавщицы из хлебного, рассказывавшей бабе Насте все местные новости.
— Ты к Настасье Григорьне? — спросил он так бодро, будто бабка была жива и ждала Генку, выставив на стол горячие пироги под чистым полотенцем. Генка кивнул.
— Что ж без цветов-то? — дернул бровью дядя Леша и тут же добавил: — Подкинуть?
— Не. — Генка постарался, чтобы голос не дрогнул. — Пройдусь я. Заодно насчет цветов соображу, спасибо, дядь Леш.
— Эх, молодежь, — вздохнул тот, но уговаривать не стал: дал по газам и умчался.
С цветами Генка управился легко и просто: прошел по поселку до бабкиного дома, никого не встретив — наверное, сейчас все местные собрались на мемориале в Сиверском. Возле дома он быстро огляделся по сторонам и привычно махнул через забор — как будто осевший и ушедший в землю с позапрошлого года. На участке не было признаков жизни: похоже, новым хозяевам дом оказался вовсе не нужен. В носу защипало, Генка скрутил волю в кулак, чтобы не попытаться влезть в дом и найти там что-нибудь бабкино на память, хоть альбом с фотографиями — если ее скарб еще не растащили и не выкинули. Пробрался к клумбе и сорвал все прострелившие сухой бурьян нарциссы, мелкие и бледные. Считать, сколько получилось, не стал — не похрен ли, четное, нечетное. Баба Настя не обидится. Перед тем, как выбираться с участка, он бросил долгий, внимательный взгляд на соседний дом: там тоже никто не жил, окна внизу были глухо закрыты ставнями, а в Митиной башенке цветные стекла запылились и потускнели. Генка отвернулся и пошел обратно к забору.
Только на кладбище — по-прежнему маленьком, почти неприметном в лесу между сосен и елок — он сообразил, что не помнит, куда идти дальше. К могилам своих отца и матери бабка водила его один раз, говорила: тут и меня положат, когда срок придет, — но дорогу Генка, конечно, не запомнил. Он стиснул зубы и побрел по узким тропинкам вдоль острых решеток — черных, голубых, белых. Между ухоженными аккуратными участками попадались заброшенные, поросшие мхом и травой, решетки у них были облезлые или ржавые и тоже обомшелые понизу. «Вот и у бабы Насти так будет», — сказал себе Генка и глубоко вздохнул. Высоко в небе исходили на щебет птицы, над ухом звенели комары, солнце пронизывало негустой лес, выхватывало из тени то новые гранитные памятники, то старые жестяные конусы со звездами. На бабкином участке должны были быть два таких конуса — а какую плиту поставили самой Настасье Григорьевне, Генка не знал.
Первым делом он увидел не плиту — портрет. На овальном медальоне баба Настя оказалась намного моложе, чем Генка ее помнил, темные глаза смотрели внимательно и чуть-чуть весело, а вокруг головы короной скрутились косы, тоже темные. Она была примерно того же возраста, как на карточке с мраморным львом, на которой ее сразу узнал Митя. Наверное, у тех, кто этим занимался, не нашлось более поздней фотографии — или желания ее искать. Генка замер возле решетки, вцепившись в один из прутьев, и чуть не сломал нарциссы, потому что забыл, что они стиснуты в кулаке. Потом нащупал защелку, не отводя взгляда от портрета, и толкнул калитку ограды.
За могилой присматривали — может быть, кто-то из бабкиных местных подружек, не мать же. В цементной ракушке почти не было ни хвои, ни палых листьев, из сухой черной земли торчало несколько искусственных гвоздик. Генка присел возле ракушки, смахнул с края кучку длинных сосновых иголок и снова посмотрел бабе Насте в глаза. Проговорил шепотом — как-то вдруг само пришло в голову, будто всплыло на поверхность со дна памяти: «Не ставьте над нами печальных вех… Какое мне дело до вас до всех, а вам — до меня». Этот последний куплет баба Настя пела обычно совсем тихо, ну и Генка тоже не стал шуметь. Положил растрепанные сникшие нарциссы за гвоздиками, поближе к гранитной плите. Провел ладонью по гладкой темно-серой поверхности, нагретой солнцем, тяжело, с усилием сглотнул и выпрямился. Больше ему в Камешках делать было нечего.
Когда он вернулся домой, матери не было — наверное, ушла к какой-нибудь подруге праздновать. Явилась она совсем вечером, слегка поддатая и потому благодушная. Сразу же поинтересовалась:
— Где тебя носило? Марь Лексевна звонила, выясняла, что ж ты на Пискаревское не явился, — но настоящего недовольства в ее голосе Генка не услышал.
— В Камешки ездил, — мирно ответил он. — Чаю налить тебе или спать пойдешь?
Мать посмотрела на него так, будто увидела вдруг что-то незнакомое и не слишком понятное. Помолчала, тяжело опустилась на стул возле кухонного стола.
— Лучше водки налей.
Генка пожал плечами. Достал из пенала две стопки и початую бутылку «Столичной», и под пристальным взглядом матери налил ей полную, а себе на дно. Ни чокаться, ни вспоминать «победные» тосты мать не попыталась.
Потом они об этом уже не говорили.
На эскалаторе, ползущем со дна «Черной речки» вверх, сонливость накатила снова, сделала все вокруг тихим, медленным и уродливым. Генка давно заметил: если выйти из дома, крепко не выспавшись, вокруг начинает твориться какая-то потусторонняя жуть. Вот на окне подъезда сидит человек с пустыми глазами и медленно покачивается в тишине, вот из грязного низкого хода в подвал лезут на солнце полутрупы с мятыми лицами, вон оскаленная клочковатая собака бежит по улице с чем-то темным и кровавым в зубах. Когда не спишь, мозг влегкую достраивает логику, объяснял себе Генка: у человека на окне наверняка наушники, бомжи — ну, кто же их не видел-то, бомжей, а собака просто украла обрезок гнилого мяса из помойки. Но если автопилота хватает только чтоб доехать куда надо, все остальное теряет простой понятный смысл и становится если не страшным, то муторным и стремным.
Каким же тогда будет Митя, сонно и отстраненно подумал Генка — и вдруг испугался. Но тоже отстраненно, как сквозь вату. Эскалатор просел под ногами, ровной лентой втягиваясь под зубья, Генка едва не споткнулся, толкнул в спину прохожего с грязной дерматиновой сумкой через плечо, сделал еще два шага и увидел Митю.
Митя оказался ослепительным.
Такое тоже случалось с недосыпа: вдруг что-нибудь зацепившее взгляд казалось совершенным, безупречным, завораживающе красивым. Обычно это бывал лед или снег, или умывающаяся кошка, или чисто вымытое стекло в окне, поймавшее рассветное пламя — но порой Генка сквозь полудрему подолгу таращился на попутчицу или попутчика в метро или троллейбусе, разглядывая живого человека как картину или скульптуру. Митя сейчас был похож на акварельный рисунок. Светлые, чуть-чуть вьющиеся волосы, выпуклые глаза, еле заметная горбинка на тонком носу были точь-в-точь такими, как Генка помнил, — но очертания лица из детских и округлых стали тонкими, как будто полупрозрачными. Надо что-то сказать, оцепенело подумал Генка, но что?.. Вот это совпадение? Бывает же? Что говорят в таких случаях?..
— Гена! — сказал Митя. Шагнул навстречу и вдруг обнял, совершенно неожиданно, но так естественно, будто делал это много раз. — Как же я рад тебя видеть.
Тяжелой, налитой сном рукой Генка придержал его за спину, тоже как бы обнимая — и вдруг успокоился. Все стало нормально.

========== Петроградка ==========

Лучше делай все так, как лучше,
Но только не забывай про «только»,
Помни, что каждый счастливый случай —
От полного счастья всего лишь долька.
(«Зимовье Зверей»)

На «Черной речке» то и дело собирались какие-то неформалы. Генке порой случалось там протискиваться через толпу расхристанных, одинаково длинноволосых, с одинаково отсутствующими выражениями лиц парней и девчонок, которые болтались вокруг станции, сидели на гранитных парапетах вестибюля или толклись между лотками с кассетами, книжками и всяким барахлом. Поднимаясь, чтобы встретиться с Митей, Генка успел забыть, что сегодня как раз день этих ненормальных, — но враз вспомнил, когда к ним, так и застывшим в неловком медленном объятии, подплыла девица нездешнего вида. На лбу у девицы была повязана вышитая ленточка, с мочки одного уха сползала на плечо длинная серьга из цветного бисера.
Генка собрался сказать: «Гуляй мимо», — решив, что девица обозналась.
— Ти-иль! — протянула, почти пропела девица, глядя на Митю. — А Лиза сказала, ты сегодня позже будешь.
Генка хотел отстраниться, но Митя, хотя и перестал обниматься, задержал руку у него на плече. Обернулся к девице.
— А я прогуливаю, — весело сказал он. — Но сегодня не зависну, другие планы. Вечером как обычно?
Он шагнул к стеклянным дверям выхода, мягко потянув за собой Генку. Девица поволоклась рядом.
— Райдер, может, будет, а может, нет, — доложила она. — У него с родичами терки какие-то. Остальные вроде да.
— Ну и славно. — Митя наконец отпустил Генку, чтобы придержать перед ней дверь. — Какие новости?
Из девицы посыпалась всякая чушь: кто-то с кем-то махался и разбил руку — это еще было понятно; кто-то еще — прозвища у них были заковыристые, Генка не запоминал — «разбирается со вселенцем», это уже звучало мутновато; потом она защебетала что-то совсем невразумительное, Генка отвлекся и огляделся по сторонам. Они оказались в самой гуще толпы; прямо напротив Генки на каменном бордюре сидели типы в облезлых кожаных куртках, опираясь на деревянные мечи, рядом с ними девчонка с гитарой вполголоса что-то пела, Генка различил слова «с землей ровняет города неистовый квартет» и перестал прислушиваться. Мимо пробежал непонятно кто, то ли парень, то ли девка, низенький, кудрявый, тоже с ленточкой через лоб и с тремя бутылками темного «Мартовского» в руках. Над всем этим передвижным цирком плыл запах подгорелого жира от киоска с беляшами и ярко, до рези в глазах, сверкало холодное осеннее солнце.
К Мите подошел еще какой-то тип, с забранными в хвост грязными волосами, и тоже назвал его «Тиль», потом еще раз. «А я только решил, что Митя — нормальное имя, — медленно подумал Генка, — а теперь, значит, вот как». Мысль ничем не закончилась.
— Да пошли давай. — Подкативший тип уже дергал Митю за рукав куртки и махал в сторону вытоптанного лысоватого скверика рядом со станцией. — Подождет твой старый друг, а ковыряло у Дракона возьмешь.
Генка моргнул: то, что Митя уже что-то про него сказал своим местным знакомым, он ухитрился пропустить.
— Потом, потом, — нетерпеливо отмахнулся Митя. — В другой раз. Сейчас я занят, сказал же.
Генке стало по-глупому приятно: что бы за дела тут у Мити ни были, их случайная встреча оказалась важнее.
— Пойдем отсюда. — Митя снова коснулся его плеча. — А то застрянем надолго. Ты вообще как? С планами на вечер?
Генка мотнул головой: план поехать домой и выспаться уже не казался таким привлекательным, как раньше.
— Отлично. — Митя как будто и не сомневался в ответе. — Тогда пошли ко мне, тут рядом. Ну, на Петроградке, но пройдемся, да? Какой смысл снова в метро лезть.
Генка подумал, что на свежем воздухе проснуться будет полегче, и кивнул.
Когда «Черная речка» осталась за спиной, ему показалось, что стало очень тихо — хотя по Крылова катили в обе стороны машины. Он хотел спросить, что это за мутная компания, но Митя успел раньше — и заговорил о другом.
— Я тебя искал, — просто сказал он. Генка захлебнулся холодным осенним воздухом и ничего не ответил.
— Мы с мамой даже в Камешки ездили, — продолжил Митя. Вздохнул, прищурился, как от слишком яркого света. — То есть сперва мы все уехали в Москву, там у дедушки был друг, кардиолог, очень хороший. Он позвал, обещал вылечить. — Митя помолчал секунду, и Генка понял: не вылечил.
— Бабушка поехала вместе с дедом, мама решила, что мы тоже… у нее там было где работать, в общем, мы там до весны жили. Потом… вернулись. — Он помолчал снова. — Я тебя вспоминал тогда… часто.
Как у него получается говорить такие вещи и не выглядеть глупо, — отстраненно подумал Генка.
— Я тебя по справочнику искал. — Митя то ли вздохнул, то ли хмыкнул. — Но фамилия же не редкая. Некоторым я даже звонил…
— У нас тогда телефона не было, — перебил Генка, внутренне кривясь от неловкости. — Пару лет только как поставили, очередь дошла.
— В общем, я полвесны промаялся, потом пошел к маме. — Митя улыбнулся. — Что делать, как найти. Мама предложила узнать у Настасьи Григорьевны, мы и до лета ждать не стали, поехали в Камешки, но…
— Опоздали, — кивнул Генка и чтобы прогнать комок в горле, быстро сказал:
— Я тебя тоже искал. Звонил. Думал, может ошибка в номере.
— А меня просто дома не было, — вздохнул Митя. — Никого не было.
Генка еще думал: говорить — не говорить, но слова уже сами скатились на язык:
— Я даже на елку в тот год ходил. Во дворец пионеров. Думал, там увидимся.
Митя сбился с шага, глянул на Генку почти виновато:
— Правда? А я так жалел, что пропускаю… Ты обиделся, да?
Тут надо было бы сказать: «Да ну, херня, что там обижаться-то», — но Генка неохотно буркнул:
— Немного. Я же не знал.
— Извини, — негромко сказал Митя.
— Ты чего?.. — Генке стало совсем неловко. — Ты, блин… Нашел, за что извиняться. Ты же не просто так пропал.
— Все равно. — Митя смотрел на блестящую солнечным серебром Неву впереди. — Выходит, я тебя обманул.
— Ерунду городишь, — мрачно буркнул Генка. Митя покосился на него и, кажется, улыбнулся снова.
На Ушаковском мосту машины шумели особенно гулко, разговор прервался сам собой. Сперва Генка смотрел на воду, но мелкие острые блики резали глаза, и он перевел взгляд на желто-рыжие кроны деревьев на Каменном острове.
За мостом снова стало тише.
— А вообще-то ты что и как? — опять заговорил Митя, бросил на Генку любопытный взгляд искоса. — Куда поступил?
— Да так. — Генка неопределенно дернул плечом. Рассказывать Мите про свою путягу не хотелось. Путяга была нормальная, особенно если учесть, что в ней же на два курса старше учился Серый. Он щедро отдал Генке все шпоры, и что еще важнее — поделился подкатами ко всем преподам. Генка точно знал, кто нарисует зачет за конфеты или бутылку, а кому придется перед экзаменом подогнать конверт, так что на занятия ходить не напрягался. Не учеба, а курорт — но сейчас он остро почувствовал, что у Мити наверняка все не так.
— А ты? — спросил он, пока Митя не начал уточнять. — В театральный пошел?
Митя вздохнул и сразу же улыбнулся:
— Не вышло с театральным.
— Да ты что? — искренне удивился Генка. — Кого же туда брать, если не тебя?
Митя скорчил трагическую гримасу, словно подтверждая свои актерские таланты:
— Да я сам виноват. Накануне просмотра — ну, когда надо перед комиссией выступать — подцепил какую-то инфекцию. Просыпаюсь — тошнит, шатает, голова мутная. Температура тридцать восемь.
— И не пошел? — сочувственно вставил Генка. Митя засмеялся:
— Если бы. Решил, что это от нервов все, по дороге соберусь. Ну и пошел. Доехал как под наркозом, ничего не соображал. Приема дождался — в голове вертолетики, в глазах темно. Меня позвали, я вошел, рот открыл — и все, темнота. Ничего не помню, очнулся на койке в Боткинской. В обморок там упал, представляешь? Экзамен прервали, скорую вызывали. Выступить-то выступил, а толку.
— Блин, — Генка даже расстроился. — А пересдать нельзя было? Ну, уважительная причина ведь?
— Да там таких, как я, по двести человек на место, — отмахнулся Митя. — Будут они меня ждать. Ну, я пошел в герцовник в итоге, на иняз. Там прием чуть позже, а вступительные не бей лежачего.
Он помолчал — Генка подумал, что не ошибся насчет того, что у Мити все не так: для него вон герцовник «не бей лежачего», а самому Генке выше путяги и не забраться. Митя тем временем помрачнел — Генке на миг показалось, что тучка набежала, но это просто погасло Митино лицо.
— К тому же, — хмуро сказал он, — вышло только к лучшему. Теперь не так жалко уезжать будет, как если бы в кульке учился.
— Куда уезжать? — не понял Генка, и Митя так же хмуро и взросло ответил:
— Куда может уехать человек с фамилией Гуревич.
— Так ты же Самохин, — растерялся Генка.
— По отцу, — криво усмехнулся Митя. — А по маме самый что ни на есть Гуревич. Ген, у меня маму зовут Дина Марковна, а бабушку — Роза Моисеевна, ты что, совсем не помнишь?
— Была же Роза Михайловна, — машинально сказал Генка, и Митя коротко невесело рассмеялся:
— Ну, теперь уже не Михайловна.
— А… — Генка помедлил секунду. — А когда?
— Весной, наверное. Мама уже уехала, у нее друг там. — Митя помолчал, сжав губы, потом неохотно поправился: — Муж новый. Работу ей нашел, дом они покупают… Мы с бабушкой распродадим тут все — и к ней, они как раз устроятся нормально. Бабушка не хочет спешить, ну и я не рвусь. Да и как она тут одна-то.
Генка молчал. Он как будто успел, сам того не заметив, увериться в том, что раз уж они с Митей снова встретились, то будут дружить долго. Теперь это «долго» осыпалось со звоном, как разбитое стекло, оставив торчать небольшой осколок — предстоящие осень и зиму. Дальше была пустота.
— Ясно, — наконец шевельнул Генка непослушными губами. Митя снова бросил на него быстрый короткий взгляд.
— До весны далеко, — вдруг сказал он, будто без пояснений догадался, о чем Генка думает. Может быть, и правда догадался.
Петроградская сторона давила каменной тяжестью, яркие пятна скверов между домами казались случайными кляксами на ровном темном фоне. Витрины круглосуточных точек, обклеенные рекламой, терялись среди серого камня, а бритых ребят в длинных кожаных куртках и тренировочных штанах здесь было куда как поменьше, чем в Купчино. Там-то они терлись стаями, болтались по району, время от времени подкатывали к путяге, выхватывая из толпы знакомых — или цепляя кого попало. Как-то один такой бритый подкатил и к Генке, предложил поработать по мелочи: он, мол, сойдет, высокий, мрачный, постоит молча и все, а поднимет за два часа столько, сколько так бы за неделю не заработал. Откуда ни возьмись появился Серый, положил Генке руку на плечо и доверительно сказал бритому: «Ты, Вить, не впутывай парня в свои дела. Он с одной матерью живет, если что — она не справится». Генку продернуло по позвоночнику холодом от этого небрежного «если что», а Витя только скривился: «Ссыкливые какие пошли, у тебя сестра, у этого мать, типа у меня не семеро по лавкам», — и отвалил.
«Посылай нахер, — сказал Серый и потянул Генку прочь со двора путяги. — Просто посылай, в драку не лезь. С этими связываться себе дороже, сядешь — пизда всему, нормальным уже не выйдешь. Даже если за хулиганку по дури, как Яковлев». Отца своего, к этому времени уже покойного, он никогда отцом не называл.
Вспомнив про Серого, Генка немедленно представил, что бы тот сказал про всю эту компанию из вестибюля «Черной речки», и снова собрался спросить, как Митю к ним занесло. Но Митя вдруг сказал:
— Пришли, — и свернул с Каменноостровского в высокую узкую арку. Генка едва успел сообразить, что они почти дошли до «Петроградской».
Раньше, в детстве, ему казалось, что все эти старые здания в центре — мертвые памятники другой жизни, нежилые декорации, музеи или, в крайнем случае, какие-нибудь конторы. Сложно было представить, что в старинных домах с высокими сводчатыми окнами кто-то живет, ставит чайник на плиту, выносит мусор или царапает ключами матерные ругательства на стенках подъездов. Потом он узнал, что во многих таких домах на самом деле коммуналки; у Серого была девчонка, которая жила на Итальянской, совсем рядом с Русским музеем. Как-то раз Серый с Генкой зашли к ней вместе, что-то забрать, и Генка так охренел от извилистой темной кишки коридора с развешанными по стенам тазами, велосипедами и санками, что едва в нем не заблудился, отправившись искать туалет. После этого он уверился, что в таких домах жить ничуть не лучше, чем в их панельной двушке, а то, может, еще и похуже.
— У тебя что, коммуналка? — спросил он у Мити, когда тот с усилием дернул тяжелую дверь подъезда. Митя недоуменно оглянулся:
— Нет, почему? У нас отдельная квартира.
Лифт в подъезде оказался очень старый, сетчатый, с двойными дверями. Генка шагнул было к нему, но Митя качнул головой:
— Да нам невысоко.
На просторной площадке третьего этажа он пошарил в кармане куртки и зазвенел ключами возле одной из двустворчатых дверей. Генка старался не таращиться по сторонам слишком заметно — таких подъездов он раньше не видел. У той девчонки с Итальянской в квартиру надо было заходить по черной лестнице со двора.
— Ну вот, — сказал Митя, справившись с замками. — Добро пожаловать.
И распахнул перед Генкой дверь в глухую темноту.
Генка сделал два шага и остановился, опасаясь на что-нибудь налететь. Митя вошел следом и щелкнул сперва замком, потом выключателем. И крикнул:
— Бабушка! Я дома! Иди сюда!
В тусклом свете далекой лампочки стал виден узкий длинный коридор, который из-за книжных полок по обе стороны казался совсем непроходимым. В конце коридора скрипнула дверь, и в проеме появилась объемистая фигура Розы Михайловны — Моисеевны, напомнил себе Генка.
— Это разве повод орать? — поинтересовалась Митина бабушка.
— Иди сюда. — Митя протиснулся между Генкой и вешалкой с куртками и плащами. — Смотри, кого я привел, не поверишь!
Генка слегка смутился, но тут Роза Моисеевна подошла ближе.
— Гена! — судя по голосу, она обрадовалась не меньше Мити. — Надо же, какими судьбами?
— Да мы случайно в метро встретились, — сообщил Митя, пока Генка только открывал рот. — Я наверх ехал, он вниз, представляешь? Ну, я закричал…
— Не сомневаюсь, что ты именно так и поступил, — заметила Роза Моисеевна, и Генка почти невольно улыбнулся. — А вы, значит, решили откликнуться, Гена? Чудесно.
— Бери тапки там внизу. — Митя уже бросил куртку на вешалку и разулся. — Пойдем, покажу тебе, что у нас тут где. Чаю хочешь?..
Роза Моисеевна пообещала поставить чайник и уплыла в коридорную даль, быстро исчезнув в полутьме.
— Это гостиная. — Митя завернул в первую же дверь, Генка шагнул за ним. — Тут, в общем, понятно что.
Прежде чем он хлопнул по выключателю, Генке успело показаться, что он смотрит на объемную гравюру: черные ветви деревьев за высокими окнами не пускали внутрь солнечный свет, в комнате было сумрачно и просторно, неровными темными пятнами проступали из полумрака очертания мебели. Вспыхнувший электрический свет превратил гравюру в обычную комнату. Почти обычную: уходящие под потолок книжные шкафы, овальный деревянный стол без скатерти, заваленный журналами в однотонных серых и синих обложках, глубокие кожаные кресла и легкие стулья на тонких гнутых ногах, расставленные по гостиной как попало, смотрелись слегка по-музейному. Сложно было поверить, что здесь занимаются обычными делами, читают газеты или смотрят новости — хотя черный округлый телевизор притулился в углу гостиной на низком столике, напротив него тянулся вдоль стены широкий, тоже кожаный диван. Под телевизором стояла плоская серебристая коробка — видик, сообразил Генка, — и лежало несколько стопок кассет без чехлов, с надписями от руки на белых узких этикетках.
— Здесь мы обычно собираемся, — сказал Митя, — потом расскажу. Пошли дальше.
Генке хотелось посмотреть на книги: столько сразу он раньше видел только в библиотеке. Митя поймал его взгляд, улыбнулся:
— Успеешь еще, не в последний ведь раз… Да?
Генка кивнул — и расстался с гостиной без сожалений.
В коридоре свет был тусклее, и пока они шагали дальше, Генке показалось, что он падает, как в мультике про Алису, вниз по кроличьей норе, и на книжных полках вместо пыльных корешков стоят банки с вареньем. Он моргнул, пригляделся: один из стеллажей и правда был забит банками с чем-то темным. Генка тихо хмыкнул под нос — и затормозил, едва не налетев на Митю, который остановился у следующей двери.
— Это дедов кабинет. — Он опустил ладонь на дверную ручку. — Там сейчас ничего… Ну, там все как было. Бабушка сказала, пусть так и остается.
В маленьком по сравнению с гостиной и тоже сумрачном кабинете Генкин взгляд сразу зацепился за узкую кушетку, обитую коричневой кожей: из-за нее и все остальное показалось каким-то больничным.
— У тебя дед что, дома работал? — удивился он.
— Не то чтобы работал. — Митя прошелся по кабинету, присел на край массивного темного стола. — Так, иногда смотрел пациентов. Кто уже выздоравливал или наоборот, предварительно. Он же хирургом был, дома не особо развернешься. Но он тут статьи писал, документы всякие. К лекциям готовился. — Митя кивнул на книжные полки. Здесь они тоже занимали все стены, но корешки за стеклом были строгими, одноцветными, с вытертыми золотыми буквами. — Он еще преподавал… немножко. Говорил, пустая трата времени, а сам любил. Студенты к нему ходили… — Митя отвернулся, провел кончиками пальцев по старомодной лампе на углу стола, потом легко оттолкнулся и выпрямился. — Пойдем?
Генка замер на мгновение: полусонное оцепенение вдруг накрыло его снова. В этой старой, заполненной чужими жизнями квартире Митя показался таким хрупким, тонким, легким — непрочным. Растрепанные светлые волосы, бледные родинки на шее, худые руки с выступающими косточками на запястьях — весь он был как слабый солнечный луч, сквозь пыльное стекло упавший на мрачную тяжелую мебель: моргни — исчезнет.
— Ага. — Генка потер лицо, чтобы смахнуть сонливость, и отступил в дверной проем. — Пошли.
— Тут мамина спальня. — Митя махнул рукой в сторону следующей двери, но заходить не стал. — Здесь бабушкина.
Впереди коридор заканчивался, и Генка собрался уже спросить, где кухня и все остальное, — но оказалось, что дальше их ждет не тупик, а поворот под прямым углом. За поворотом Митя показал двери ванной и туалета, еще какая-то узенькая дверка рядом с ними не привлекла его внимания, а потом коридор вывел на кухню. Тут Генка осознал, до чего же высокие в квартире потолки — в комнатах побольше это было не так заметно, а кухня вдруг показалась узким пеналом, поставленным на попа. На газовой плите тихо шуршал пузатый серый чайник с ребристыми боками, пока что явно не собиравшийся закипать. Генка решил, что на этом квартира заканчивается, и ошибся.
— Ну вот, а это моя обитель, — с комической торжественностью объявил Митя и толкнул обеими руками двустворчатую дверь, которую Генка бездумно счел выходом на черную лестницу. Вместо лестницы за дверью оказалась до смешного маленькая комнатка, уступавшая в размерах даже кухне. Квадратов пять-шесть, не больше, машинально подумал Генка, сделав два шага и сразу оказавшись посреди комнаты.
Зато здесь хватало света: высокое, полукруглое вверху окно выходило на пустую спортплощадку, и никакие деревья его не загораживали. Широкий подоконник завален был конспектами и книгами — и неудивительно, вот уж сюда ни один книжный шкаф бы не влез. Хотя над головой, сильно выше роста, тянулась вдоль стены книжная полка.
— Думаешь, как туда добраться? — засмеялся Митя, когда Генка запрокинул голову. — Ну, я со спинки кресла нормально достаю. А иначе я бы тут головой об нее бился… У меня еще смотри что!
Исцарапанный и облезлый письменный стол почти полностью занимал компьютер — светло-серый, угловатый и странно неуместный в этой квартире. До сих пор Генка видел компьютеры только на информатике в путяге: там заставляли писать на черном экране зеленые строчки с командами, чтобы потом по экрану прыгал белый шарик, и это было довольно скучно. После занятия препод разрешал желающим поиграть во что-нибудь, но Генке обычно было не до того.
— Пентиум, — с гордостью сказал Митя.
— Зачем тебе? — поинтересовался Генка. Что можно делать с компьютером дома, он не слишком хорошо себе представлял. Не покупать же его ради дурацких игр в шарики.
— Ну, для всякого. — Митя пожал плечами. — В интернет выходить. Игры… Но вообще он мамин, ей нужно было для диссертации. А туда уже не повезла, неудобно, проще новый купить. Так что я забрал к себе.
— А чего ты в такой… кладовке? — не сдержался Генка, обводя взглядом все остальное: втиснутую от стены до стены низкую тахту с небрежно наброшенным на белье ворсистым покрывалом, широкое кресло перед письменным столом, стул возле кресла, такой же, как в гостиной, — деревянный, с гнутыми ножками и округлой тонкой спинкой. Видимо, чтобы кто-то мог сидеть рядом.
— А я сам захотел, — весело сказал Митя. — Да ты садись, чего мы стоим. — Он кивнул Генке на тахту, сам залез в кресло возле стола, устроился там с ногами, подобрав одно колено к груди. — Она такая, знаешь… Несуществующая.
— Это как? — не понял Генка. На краю тахты сидеть было неудобно, сразу хотелось прилечь и закрыть глаза. Так что он скинул тапки и поерзал, чтобы забраться поглубже и опереться спиной на стену.
— Ну, она не считается. По документам у нас четырехкомнатная квартира, а это идет как нежилое помещение. Вроде чулана с окном. Здесь раньше была людская, знаешь, комната для прислуги. То есть давно, еще до революции. У нас тут Мариша жила — а у меня тогда был отгорожен угол в гостиной. Ну, как отгорожен — там была такая фанерная стенка, с настоящей дверью. Считай, еще одну комнату выкроили. — Митя рассеянно осмотрелся по сторонам, как будто видел свою «несуществующую» кладовку впервые. — Но мне всегда эта нравилась. Видишь, она в самой глубине, вход не из коридора, не знаешь, так и не найдешь. Уютно.
— И рядом с холодильником, — подсказал Генка. Митя рассмеялся.
— А Мариша теперь где? — полюбопытствовал Генка.
— У Мариши два года назад дочь родила, что ли, или племянница. — Митя пожал плечами. — Она уехала куда-то… такое смешное название. А, Будогощь! Уехала в эту Будогощь возиться с младенцем. А новую помощницу бабушка не захотела. Сказала, в ее возрасте такие отношения заново не заводят.
Представить, что Роза Моисеевна сама ведет хозяйство, было почему-то сложно. Митя глянул на Генку и, видимо, заметил его сомнения. Беспечно махнул рукой:
— Да что мы с ней, сами не справимся?.. Это когда нас тут четверо было, домашних дел было много. А теперь-то что.
Способность Мити справляться по хозяйству тоже вызывала определенное недоверие, но спорить Генка не стал. Огляделся по сторонам, чтобы сменить тему. Машинально разгладил покрывало рядом с собой — и нащупал в ворсистых складках непонятный предмет, узкий, в ладонь длиной. Сперва показалось, что это выкидной нож — но взяв его в руки, Генка понял, что ошибся. Повертел, надавил на торчащий из черной рукояти стальной хвостик, и опасная бритва плавно раскрылась, поймала лезвием уходящий солнечный свет и рассыпала по комнате блики.
— Золинген, — машинально прочитал Генка латинские буквы на лезвии. Попробовал на ногте — острое.
— Это дедушкина, — негромко сказал Митя. — Она у него всю жизнь была, еще до войны. Я… забрал себе. Потом.
— Используешь? — спросил Генка, вертя бритву в руках. Митя хмыкнул:
— Пытался, — вздернул подбородок, провел пальцем, показывая тонкий, едва заметный белый шрам вдоль линии челюсти. — Года полтора назад, когда, ну… уже понадобилось. — Он улыбнулся, пожал плечами. — Сперва нормально получалось, потом дернул рукой неудачно, ну и вот. Крови было — ужас. Бабушка пыталась у меня ее отобрать и спрятать, только я все равно нашел. Но как-то, знаешь… Больше не пробовал.
— И что ты с ней, спишь теперь? Чего она тут валяется? — Генка закрыл бритву и протянул Мите, бросать ее обратно на кровать не хотелось. Митя потянулся к нему, едва не выпав из кресла, зацепил бритву кончиками пальцев, ловко перехватил в ладонь и сунул на стол рядом с клавиатурой.
— Нет, это я что-то… — Он свел брови на мгновение. — Грушу резал утром, что ли. И забыл.
— Хорошо хоть, не открытую бросил, — буркнул Генка. Митя улыбнулся так, будто собирался сказать: «Ты как бабушка», — как когда-то в детстве. Генка отвел глаза.
В углу тахты, полускрытый покрывалом, притаился серебристый и длинный, похожий на обтекаемый снаряд, двухкассетный магнитофон. Рядом с ним валялась подставка-кубик со вставленными в щели на боках кассетами. Генка подобрал ее и закрутил перед глазами, машинально высматривая знакомые имена и названия — и не особо ожидая их встретить. Музыкой он почти не интересовался, так — смотрел иногда по ночам МТВ или слушал то, что слушает Серый. Ну, и еще в ушах оседала всякая ерунда из киосков. У Мити Генка не рассчитывал найти ничего подобного — но кое-что все же оказалось знакомым: после очередного поворота подставки взгляд наткнулся на такую же, как в развалах на кухонном подоконнике у Серого, кассету Цоя с черно-желтым затмением на обложке.
— О, — сказал Генка. Сдвинулся к другому углу и подтянул ногой брошенный на пол рядом с тахтой рюкзак — вдруг вспомнилось, что кассета эта вовсе не валяется на подоконнике: на последнюю халтурку они с Серым мотались вместе, там был чей-то хлипкий магнитофон, но почти не было кассет — и Серый ссыпал несколько к Генке, своя сумка у него была доверху забита всяким нужным барахлом. Так они там и остались.
Генка не смог бы объяснить, почему ему вдруг захотелось показать Мите такую же кассету — рука уже шарила по дну рюкзака, в пальцы лезла всякая ерунда: моток изоленты, промасленный кожаный сверток с гаечными ключами, холодный гладкий кусок железа…
— Смотри, — сказал Генка и вместо кассеты вытащил на ладони Митину заводную жабу.
В рюкзаке она поселилась вроде как по собственной воле: просто упала как-то со стеллажа в его раскрытую пасть. Генка сперва заметил пропажу на полке, собирался уже выяснять у матери, какого хрена та полезла в его вещи, но не пришлось: хватило ума сперва поискать как следует. Ну и ладно, решил тогда Генка, пускай там и живет. Иногда рюкзак приходилось менять, когда рвались синтетические лямки или ломались молнии, тогда Генка перекладывал жабу в новый — вперед всех других вещей, как запускают кошек в квартиру. Только кошек, Генка слышал, запускают, чтобы они потом умерли раньше всех, и это как-то не ахти, — а жабу он переселял просто так.
Пару лет назад, случайно оказавшись в субботу на Удельной, где разворачивала свои бесконечные ряды городская барахолка, Генка рассеянно побрел мимо одеял с радиоприемниками, пластмассовыми куклами, разномастной посудой, ржавыми солдатскими касками и черт знает чем еще — а увидев тряпку с грудой железной мелочи, присел возле нее и начал перебирать гаечные ключи, разнокалиберные винты, детали детских конструкторов и непонятные пружины. Маленький железный ключик с шестиугольной в сечении трубкой вместо бородки прыгнул ему в пальцы будто сам собой. Генка скинул с плеча рюкзак, сунул туда руку и наощупь поймал жабу. Вынул, проверил — ключ подходил к торчащему из жабы штырьку как родной, даже если и был от другой заводной игрушки.
— Почем? — спросил Генка у бородатого мужика, сидевшего возле тряпки на раскладном стульчике и молча наблюдавшего за его манипуляциями. По карманам, если поскрести, нашлась бы мелочь — не больше, чем на пачку сигарет, — но вряд ли такая ерундовина могла стоить больше.
— Да бери так, — неторопливо сказал мужик, пожевав губами в бороде. — Раз ты эту бомбошку с собой таскаешь, значит, надо тебе. Ну и бери. Пусть работает.
— Спасибо, — удивленно пробормотал Генка. Сунул ключ и жабу в отдельный карман рюкзака, застегнул на молнию — чтобы крошечная железка не потерялась. Дома завел и пустил прыгать по полу. На линолеуме жаба не так грохотала, как на дощатом полу Митиного чердака, зато прыгала ровнее. Генка проследил за ней, пока завод не кончился, потом снова убрал и жабу, и ключ в рюкзак — и больше ни разу не заводил. Незачем было.
Теперь Митя смотрел на жабу так растерянно, что у Генки захолонуло сердце: неужели он тоже, как мать когда-то, решил, что Генка ее спер.
— Я ее в лопухах подобрал тогда, ты потерял вроде. — От смущения слова высыпались торопливо и прозвучали жалко, будто он оправдывался. Зачем оправдываться за копеечную игрушку, если ты ее не крал и вообще не виноват?.. Следом за смущением накатила внезапная злость.
— Я не терял. — Митя вдруг улыбнулся, и эта короткая улыбка на мгновение как будто осветила все его лицо. — Я ее специально оставил, думал, может, ты найдешь. Раз уж мы не увиделись. Хорошо, что ты нашел.
Злость отступила так же стремительно, как нахлынула, Генка приоткрыл рот, собираясь ответить, и не нашел, что сказать. Митя выскользнул из кресла и подошел. Взял жабу с его ладони, покрутил перед глазами, щелкнул по облезлому носу и сунул обратно Генке.
— Оставь у себя. Пусть… так там и живет. — Он кивнул на рюкзак и улыбнулся снова. Генка подумал, не сказать ли, что ему повезло найти подходящий ключ, но это было бы совсем уж нелепо. Жаба плюхнулась из его руки в рюкзак и тихо звякнула обо что-то на дне. Об инструменты, наверное.
— Поставить что-нибудь? — Митя тем временем успел взяться за кассетницу. — Пусть играет тихонько. Ты что хочешь?
Генку спасла Роза Моисеевна — стукнула в дверь со словами: «Молодые люди, ваш чайник почти выкипел».
— Потом, — сказал он и поднялся с тахты, едва не задев Митю плечом.
Кран на кухне подтекал, и уже давно: вода успела прочертить на раковине длинную рыжую полосу до самого слива.
— Тут бы сантехников, — неопределенно высказался Генка, но Роза Моисеевна отмахнулась:
— Вы думаете, я их не звала? Сперва пришел один молодой человек — без инструментов, без всего. Сказал, просто посмотреть. На следующий день — двое. Тоже посмотрели. Потом у них, видимо, закончилась рекогносцировка, и они назвали мне цену. И знаете что, Гена. — Роза Моисеевна развела руками. — За такую цену пусть хоть потоп, вот что я думаю.
— Да тут всех дел — прокладку поменять, — не выдержал Генка. — Может, у вас есть? Бывает, что запасные где заваляются.
Оказалось, что узкая дверь рядом с туалетом ведет в чулан — глубокую нишу с самодельными полками по всем трем стенам. Чулан этот был забит невообразимым барахлом — как у всех. Генка подвигал полуразвалившиеся коробки с гвоздями и облезлые кожаные сумки с разномастным инструментом, наглотался пыли, попытавшись вслепую пошарить за пишущей машинкой с выбитыми клавишами, и наконец вытянул на свет божий еще одну коробку — со скрученным ребристым шлангом для душа, несколькими железными вентилями для кранов и прочей сантехнической ерундой. Прокладки в этой коробке тоже нашлись, даже в отдельном пакетике.
Пока он снимал кран и заодно прочищал узкую старую трубу, Митя крутился рядом, то и дело заглядывая через плечо — как когда-то над велосипедом. Генке снова, как тогда, показалось, что Митя мерцает — то исчезает, то появляется. Роза Моисеевна вернулась на кухню под конец ремонта, одобрительно посмотрела, как ровно и без подтеков идет из крана вода, и опустила ладонь на плечо Мити, успевшего присесть на кухонную табуретку.
— Ну, Гена, вы у нас мастер на все руки. Забирайте королевну, с вами не пропадет.
— Бабушка!.. — сказал Митя тихо и зло — злее, чем того стоила шутка, пусть и сомнительная.
— Я бы забрал, — весело согласился Генка, обтирая руки ветошью. После хорошо сделанной работы на него всегда накатывала лихая удаль, как на других после выпивки. — Так вы ж за меня не пойдете, Роза Моисеевна.
Митя, успевший плотно сжать губы, фыркнул от неожиданности и расхохотался, следом за ним улыбнулась и бабушка. Генка ухмыльнулся тоже.
— Еще и дипломат. — Роза Моисеевна кивнула на кастрюлю в дальнем углу плиты. — Ну, хоть от обеда-то не откажетесь?
— Не откажусь. — Генка бросил ветошь в сумку с инструментом и сел за стол напротив Мити. Жрать и правда хотелось страшно.
Полторы тарелки макарон по-флотски произвели убойный эффект: Генку разморило окончательно. Стоило бы поехать домой, чтобы не отрубиться прямо здесь, на кухонной табуретке, но сил не было даже встать.
— Да оставайся, — предложил Митя, собирая в раковину тарелки и чашки. — Ты же говорил, ты без планов на вечер? Можешь тогда придавить часа три, а там потом народ подтянется, познакомишься нормально.
— Какой еще народ? — вяло пробормотал Генка, сделал вслед за Митей два шага в его комнату и сел обратно на тахту. Поерзал, чтобы снова опереться об стену, и почти уже потянулся расстегнуть ремень, чтобы не давил, но вовремя вспомнил, что он все-таки не дома.
— У меня тут что-то вроде клуба, — невнятно пояснил Митя, возвращаясь на свое место в кресле.
— Ночного? — хмыкнул Генка.
— Круглосуточного. — Митя улыбнулся. — А ты что, ночные предпочитаешь?
— Ну, так, — неопределенно сказал Генка. — Бывает иногда.
На самом деле ночные клубы он не любил. Пару раз ходил с Серым в «Метро», и впечатление осталось мутное. Сперва они долго топтались перед клубом в очереди, вяло просачивавшейся через фейс-контроль. По какой логике этот контроль работал, Генка не понял: прямо перед ними пропустили в хламину пьяного парня, который шатался при каждом шаге и едва не рухнул на одного из охранников, но завернули чистенькую приличную парочку мажоров. С наркотой пришли, что ли, успел подумать Генка, и тут подошла их очередь. Охранник покосился на них с Серым краем глаза и махнул рукой: проходите. За дверью клуба было темно, на Генку сразу обрушились оглушительные басы, замигали перед глазами бело-синие пятна стробоскопа: освещение во всем клубе было бесчеловечное. Лица встречных ребят и девчонок в нем казались масками зомби, неестественным фиолетовым светились белые тряпки и белые зубы, все остальное пропадало во мраке. Серый протерся к бару, таща Генку за собой на буксире, взял по пиву, сунул одну из бутылок Генке и проорал в ухо:
— Чилаут наверху! Пойду биться в дэнсе!
Генка не успел переспросить, что такое чилаут, — Серый мгновенно растворился в толпе. Генка ткнулся туда-сюда, протиснулся в сторонку от бара. Рядом был проход на танцпол, оттуда тяжелыми волнами катилась музыка совсем непереносимой громкости. Генка потоптался и пошел бродить в толпе, надеясь найти лестницу и выяснить, что же там наверху такое. Лестница нашлась быстро, по ней текли вниз и вверх потоки клубных мальчиков и девочек, и Генка встроился в один из них. Наверху тоже оказалось полутемно, но слабый свет мерцал как-то помягче. У стены из темного стекла стояли диваны, навалены были подушки: чилаут оказался местом отдыха. Народу, правда, там было не меньше, чем внизу. Генка со своей бутылкой прислонился к стеклянной стене, посмотрел на ночной Лиговский с размытыми пятнами фонарей — и заскучал. Вокруг него терлась какая-то публика, парень с девицей прижались к стене совсем рядом и принялись тискаться. В свободной от пива Генкиной руке вдруг ловко устроилась чья-то задница. Генка успел стиснуть пальцы и оценить задницу как тугую, а сюрприз как приятный, а потом повернул голову и выяснил, что к нему жмется парень — мелкий, длинноволосый и в пропотевшей насквозь белой футболке с принтом. Генка отдернул руку так быстро, что парень пьяно и визгливо расхохотался — но говорить ничего не стал, мгновенно исчез в толпе.
Серый говорил, что в «Метро» легко можно снять девку на ночь и даже имени не спрашивать, девки за тем туда и ходят — но Генке что-то не хотелось. Не было в этом мигающем свете, в тяжко стучащем в виски ритме, в пьяных мордах вокруг ничего увлекательного. Даже в круглосуточном магазине возле дома, куда по ночам в выходные ходил за добавкой весь микрорайон, знакомиться было поприятнее — тоже все бухие, но хоть поговорить можно по-человечески и посмотреть друг на друга. Весной Генка подснял там молоденькую училку младших классов из собственной школы, Екатерину Олеговну — заглядывался на ее сиськи еще в выпускном классе, а она гоняла свои табунчики малышни, стуча каблуками по коридорам, и старшеклассников игнорировала. В «круглосутке» она была совсем не такая строгая: в красных спортивных штанах и мятой футболке покупала с подружкой водку, смеясь и кокетничая с сонным продавцом. Похоже, училкам не хватило «Алазани», подумал Генка и подошел с вопросом, не помочь ли чем.
— Твой, что ли? — пьяно спросила подружка. Екатерина Олеговна засмеялась:
— Ты что, мои вот такие, — и махнула рукой на метр от пола. — Куда им к теткам ночью лезть… И чем вы нам поможете, молодой человек? — скептически поинтересовалась она у Генки, но шестым чувством Генка понял: не пошлет.
— А вот бутылочки поднесу, — дружелюбно сказал он. — Вы ж еще запивку возьмете, а она тяжелая.
— Катя, — сказала Екатерина Олеговна и деловито сунула ему прямую ладонь. — Ну, поднесите, что уж. А там посмотрим.
В итоге вышло неплохо; с тех пор Генка то и дело ходил к Кате и Свете — ее подружке — субботними вечерами, уже с Серым, и училки тоже называли их посиделки клубом — «по интересам», как они говорили, переглядываясь с глубокомысленно-неприличным видом, а потом смущенно хихикали. Обычно это происходило за стопку-две до того, как разойтись по комнатам.
Но сейчас Генка сильно сомневался, что Митин «клуб» был из таких же.
— И что вы тут делаете? Ну, когда собираетесь? — спросил он.
— Да когда как, — пожал плечами Митя. — Кино смотрим на видике, бывает, что песни поем. В словески водимся. — Он явно заметил Генкино непонимание, махнул рукой: — Потом увидишь. Ну, или так просто разговариваем. Ничего особенного.
— А Роза Моисеевна к этому как? — не выдержал Генка. — Ну, что ходят все время, шумят. Не мешают ей?
— Бабушка говорит, лучше пусть я своих юродивых домой вожу, — весело сказал Митя, — чем сам с ними неизвестно где шастаю. Так что не мешают.
— Юродивых? — переспросил Генка. Митя скроил одну из своих гримас, означавших то ли «а что поделаешь», то ли «самому смешно».
— Прямо скажем, они ей не сильно нравятся. Ну, она говорит — не учатся толком, не работают, занимаются не пойми чем, имена странные, выглядят как… Как черт знает что. Но вроде не наркоманы, и то ладно. Но она их даже не запоминает толком, всех зовет «добрый вечер».
Генка коротко хмыкнул, не сдержавшись.
— Ты не представляешь, как она была рада тебя видеть. — Митя подмигнул и безжалостно добавил: — Особенно после крана. Он же у нас второй год подтекал.
Слышать, что Розе Моисеевне он нравится, оказалось так же приятно, как в детстве; ради этого можно было и еще что-нибудь починить. Но в лоб спрашивать, что еще у них тут не работает, Генка не стал, спросил про другое:
— Почему Тиль?
— А. Ну… — Митя как будто смутился. — Так вышло. Так принято, знаешь. У всех свои имена, не паспортные.
— Прозвища? — сонно уточнил Генка. Митя мотнул головой:
— Прозвища со стороны дают, а имя сам себе выбираешь. Ну там… Любимый персонаж какой-нибудь, или кого ты играл и он к тебе пристал как родной, или еще как-то. А я когда с ними познакомился, как раз Уленшпигеля перечитывал, ну и… Надо было как-то назваться, так вышло. Я уже и привык.
— Понятно, — кивнул Генка, хотя на самом деле ничего толком не понял. Просто сонное марево уже окутало голову, вся эта ерунда становилась далекой и неважной.
— Тебе тоже надо какое-нибудь имя, — задумчиво сказал Митя. — Ну, не то чтобы надо, но просто… С цивильным именем ты вроде как цивил, чужой. А с таким сразу будешь свой.
Генка чуть не сказал, что он и есть цивил, но решил не нагнетать обстановку. Он бы предпочел ходить в гости к Мите как сейчас, без лишней компании — но раз Митя собирался втянуть его в этот свой кружок, значит, наверное, хотел видеть чаще. Генка задумался и думал минуты две: ничего стоящего не приходило на ум. Из любимых персонажей вспомнился сперва капитан Блад — это показалось совсем тупо и по-детски; потом Иоганн Вайс из «Щита и меча» — это было уже чуть лучше. «Вайс», — примерился Генка, вроде звучало нормально. Хотя эти, из Митиной компании, наверное, не по таким книжкам. Мысли двигались вяло, цеплялись одна за другую; надо как-то так придумать, — вдруг решил Генка, — чтоб они не знали откуда, а он знал, сократить как-то… «Гай», — сказал неуправляемый голос в голове, и Генка, не ища логики, согласился: нормально. Гай. Пусть будет.
— Это как Гай Гисборн? — уточнил Митя. — Или как Гай Юлий Цезарь?
Генка пожал плечами, растолковывать было лень.
— Ну… — Митя задумался. — Просто какое же это имя, если ты не можешь объяснить, почему оно. Может, еще подумаешь?
Генка упрямо нахмурился, баба Настя это называла — «уперся рогом». Он не хотел никакого выдуманного имени, но раз уж надо — пусть будет то, которое он уже придумал. Митя секунду смотрел на него, потом пожал плечами:
— Ну ладно. Значит, Гай. Дать тебе плед?..
Генка согласно что-то промычал и повалился набок, метко попав головой на прятавшуюся под покрывалом подушку. Он еще слышал, как Митя тихо засмеялся, потом стало тепло, темно и спокойно.
Страницы:
1 2
Вам понравилось? +25

Рекомендуем:

Попутчик

Лето

На горизонте

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

6 комментариев

+ -
+18
Кот летучий Офлайн 5 июня 2019 02:40
Считайте, что снова настал март. Потому как Коту хочется орать и шататься по крышам. Там всё-таки звёзды рядом... Потому что в глупое маленькое кошачье сердечко не помещается весь этот текст. Того и гляди, разорвёт в клочья, мяукнуть не успеешь.
Как всё хорошо начиналось, а? Какая была прекрасная история! И что же это с вами случилось, глупые мальчишки? Ах, да, говорят, именно это и называется "жизнь". Или нет? Или всё-таки взрослые люди могут не калечить свои души и не выкидывать на помойку детские мечты вместе с поломанными игрушками?
Кот вот представил на мгновенье: взять бы тех мальчишек, что клеили самолётик, да привести бы на балкон, где эти взрослые словно знакомятся заново... Чтобы одни посмотрели, какими они станут, а другие вспомнили, какими они были. Кто бы из них первым сиганул вниз головой, а?
+ -
+5
Maks SG Офлайн 5 июня 2019 14:19
Потрясающе обалденная работа!
Автору моё почтение!
+ -
+11
Енисей Офлайн 7 июня 2019 09:56
Изумительный финал. Ну правда, это такая дерьмовая ситуация, что ни выбери, всё будет нехорошо, неправильно, и с таким шлейфом вины и горечи, что лучше уж вот так. Хотя бы одному стало спокойно. Большое спасибо автору за очередное душевное потрясение.
И отдельное спасибо Коту-пилоту за комментарии. Удовольствие читать их не меньше, чем от текста. И ни убавить, ни прибавить, остаётся только поставить плюсик и идти дальше по следам кошачих лапок в поисках, что бы почитать.
+ -
+2
daana Офлайн 12 июня 2019 23:36
Кот летучий, Maks SG, Енисей, спасибо, автору очень приятно)
+ -
+8
Jenny Офлайн 14 июня 2019 02:50
Ощущение будто это меня сейчас пырнули осколком в грудь - иначе почему так трудно дышать?
+ -
+8
Владимир Офлайн 16 июня 2019 08:12
Я бы читал это только из-за стиля написанного. Вот это мастер-писатель (или писательница)!!! Правда, таким стилем не пишут хэппи-энды, но здесь он неуместен. Сюжет чем-то напомнил "Лето в пионерском галстуке", ранее опубликованное здесь, но там сладкая сказка с практически нереальной историей, здесь же драма, которая вполне могла быть. Не долюбили родители, а раасплачиваться пришлось детям. И, наверное, соглашусь с Енисеем: лучший финал из возможных: скальпель хирурга, а не медленная гангрена.
Наверх