daana

Мальчики-мажоры

Аннотация
Все мальчики-мажоры одинаковы? А вот и нет. Наш герой удивит любого- хотя бы тем, что закрутит роман с парнем ещё в те, советские времена. Но к чему это может привести обычного номенклатурного мальчишку, хорошо усвоившего правила игр детей советской элиты?

Я держу в руке черно-белую фотографию - старую, выцветшую, с трещинами на помятых уголках. Эта фотография не из тех, что хранят в семейных альбомах или ставят в рамочке на рабочий стол. Пожалуй, такое даже в бумажнике носить не стоит - лучше уж, если рука не поднимается сжечь или порвать и выбросить, спрятать куда-нибудь подальше и надеяться, что никто никогда ее не найдет.
На фотографии - совсем юный мальчик, худой, но не болезненно тощий, гибкий той юношеской гибкостью, которая безвозвратно пропадает годам к двадцати пяти, стоит спиной к фотографу и оглядывается через плечо, щурясь и то ли просто смеясь, то ли говоря что-то смешное. У мальчика нелепо и трогательно взлохмачены волосы, челка наполовину стоит дыбом, наполовину падает на глаза, и его взгляд, несмотря на прищур, кажется слегка расфокусированным. Это потому, что мальчик на фотографии пьян и счастлив. Но хранить в семейном альбоме ее нельзя не из-за этого - а из-за того, что мальчик совершенно голый, он держит себя двумя руками за ягодицы и разводит их в стороны жестом непристойным и приглашающим. Как будто этого недостаточно, на пояснице у него толстым фломастером написано Welcome, и стрелка под этим словом указывает на место, к которому относится приглашение, прямо и недвусмысленно.
Нет сомнений, что фотография любительская - в кадр попали какие-то вещи, видны спинка стула и свисающий с нее рукав рубашки, да и модель стоило бы поставить чуть подальше от объектива, чтобы кадр не казался обрезанным на уровне колен. Но нет также сомнений и в том, что юноша на фотографии всецело доверяет человеку по ту сторону объектива и нисколько не смущается происходящего.
На этой фотографии мне девятнадцать лет.
Сейчас мне тридцать пять - значит, с тех пор, как я в последний раз видел Грега, прошло шестнадцать.

Девятнадцать мне исполнилось в апреле восемьдесят шестого года - спустя год после смерти Черненко и последних похорон эпохи застоя. Впрочем, тогда еще никто не знал, что впереди нас ждет первый из концов эпохи, что преемник Черненко сделает слово perestroyka куда более популярным в мире, чем слова sputnik и matryoshka, что через пять лет Ленинград станет Санкт-Петербургом, а Советский Союз - достоянием истории. Мы, как и все девятнадцатилетние, верили, что мир принадлежит нам, и если кто его и изменит, то именно мы и исключительно для блага человечества.
Впрочем, с благом человечества я перебрал.
Однако в том, что наше будущее ясно и определенно, мы были абсолютно уверены - и надо сказать, у нас были для этого некоторые основания.
Мой отец был не последним человеком в Ленинградском горкоме КПСС - и, что еще важнее, остался им и после ухода Романова - а мать пела в Мариинке ведущие партии. Сам я учился на втором курсе факультета журналистики ЛГУ и большую часть своих однокурсников считал не слишком подходящей для себя компанией. Думаю, этого уже достаточно для того, чтобы представить, каким был мой тогдашний образ жизни и круг общения.
Я водил дружбу с такими же, как я, детьми номенклатурщиков, известных журналистов, актеров и одобренных властью писателей, обедал после лекций в “лягушатнике” на Невском - как же оно называлось на самом деле, это кафе?.. - ужинал в ресторане Домжура, или в ресторане гостиницы Прибалтийская, а после ужина, если нам не хотелось разъезжаться по домам, мы брали там же в ресторане несколько бутылок шампанского, ловили такси и требовали отвезти нас в Репино или Солнечное “за два счетчика”. Это было время невинного и нехитрого разгула, казавшегося нам тогда невероятно эффектным и впечатляющим. Впрочем, если сравнивать с тем, как жили остальные советские граждане, наш разгул, возможно, и вправду мог кого-нибудь впечатлить.
Свою компанию тех времен я почти не помню - это и неудивительно. Если тогда мы казались себе неким особенным братством, намертво спаянным своей избранностью, непохожестью на других и своими возможностями, серьезно превышающими средние, то уже через несколько лет стало понятно, что объединяло нас только сходное положение наших родителей. Когда оно изменилось, изменилось и все остальное. Смешно сказать, но из друзей юности я до сих пор поддерживаю какую-никакую связь только с Маринкой - впрочем, странно было бы не общаться с бывшей женой и матерью собственного ребенка. Все остальные связи порвались, растерялись во время эпохи перемен, и даже если я вижу фамилии тогдашних своих друзей в газетах и журналах или слышу по ТВ, эти фамилии никак не связаны для меня с теми юными и беззаботными мальчиками и девочками, которыми мы были. Думаю, моя фамилия звучит для них точно так же.
Так или иначе, к той истории компания, с которой я общался, отношения почти не имеет - разве что Маринка сыграла в ней не последнюю роль. Маринка, моя однокурсница и самый близкий друг, с которым мы ходили пешком под один и тот же стол - круглый, покрытый тяжелой темной скатертью стол в гостиной ее квартиры - то есть, квартиры ее родителей. Маринкин отец работал вместе с моим, а мать занималась домом, отдав трудовую книжку мужу и наверняка ни разу не поинтересовавшись ее дальнейшей судьбой. Жизнь моей матери состояла из репетиций, премьер, вечерних спектаклей и гастролей, и если в ней находилось немного места для мужа, то для сына его уже не хватало совершенно - поэтому сперва ко мне приглашали няню, а потом, когда кормление по часам перестало быть строгой необходимостью, хотели позвать воспитателя. Но Нина Викторовна, Маринкина мама, сказала, что прекрасно справится с двумя детьми вместо одного, и наши родители совместно решили, что это вполне подходящий вариант - и куда более демократичный, чем приходящий персонал. Поэтому большую часть своего детства я провел вместе с Маринкой, и когда мы стали старше, причин что-то менять не нашлось - мы учились в одной школе и в одном классе, сидели за одной партой, а потом поступили на один и тот же факультет одинаково легко - еще бы нам было не легко.
Маринка была моим вечным товарищем по детским фантазиям, неизменным партнером по теннису и бадминтону, моей “невестой” из дразнилки “тили-тили-тесто”, которая, разумеется, преследовала нас все детство и к которой мы относились с горделивым равнодушием. Я был для Маринки жилеткой, доверенным лицом, которому можно было поплакаться на сердечные неудачи - хотя победами она хвасталась намного чаще.
Маринка, в свою очередь, была единственным человеком, который знал мою тайну.
Сейчас эта тайна вряд ли кому-нибудь показалась бы страшной или серьезной - но то было время, когда часть 1 статьи 121 УК РСФСР еще не была отменена, и когда вопросы личной жизни решались либо заседанием партийной или комсомольской ячейки, либо товарищеским судом. Поэтому то, что в Декамероне и в древнегреческой литературе я рассеянно пролистывал большую часть разговоров о соитиях мужчин с женщинами, выискивая упоминания о мальчиках, подставляющих зады развратникам за деньги или из-за похоти, мучительно краснел, найдя искомое, перечитывал по несколько раз и запоминал, чтобы потом повторить безмолвно ночью под одеялом или еле уловимым шепотом вечером под душем; то, что обсуждая со мной своих мальчиков, Маринка прекрасно понимала, что я вполне в состоянии оценить их внешность; то, что сам я старался избегать слишком близкого общения с однокурсницами или просто приятельницами, изображая рыцарскую преданность подруге детства, потому что женщины интересовали меня куда меньше, чем должны были бы в соответствии с моим возрастом - все это следовало скрывать не менее тщательно, чем убийство старушки-процентщицы из-за гривенника. Да и мысли мои все это занимало, пожалуй, не меньше, чем Родиона - его преступление.
Маринка узнала об этом случайно - вернее, в ситуации, когда у меня почти не было выбора: мы уже пару месяцев как были студентами-журналистами, и я, не подумав, отговорился от очередной претендентки на мое общество тем, что собираюсь быть верен своей любви, несмотря на все ее развлечения, неизменно становившиеся достоянием факультетских сплетников. Претендентка решила поговорить об этом с самой Маринкой.
В результате после лекций Маринка поймала меня за руку, когда я уже собирался отправиться домой или куда-нибудь обедать, оставив ее в обществе очередного поклонника - и вид ее предвещал бурю. Она молча дотащила меня до сфинксов, прижала к граниту, навсегда выщербленному осколками фашистских снарядов, как будто собиралась отойти, примериться и расстрелять - и сказала:
- Ну и что это значит?
Я попытался сделать вид, что не понимаю, о чем речь - но попытка была жалкой и нелепой, и мы оба это прекрасно знали.
- Я надеюсь, ты несерьезно это сказал Фроловой? - спросила Маринка, и я молча кивнул.
- Тогда зачем? - она уставилась на меня вопросительно. - Мог бы и так отвертеться.
- Я хотел наверняка, - сказал я, чувствуя, как холодный ветер с Невы забирается под распахнутое пальто, и зная, что ветер этот несет с собой необратимые перемены, потому что Маринка не остановится, пока не вытрясет из меня всё, что я не скажу ей сразу. - Чтобы все на факультете знали...
- И к тебе не лезли? - уточнила Маринка. Я кивнул снова.
- Они же вроде не все страшные, - искренне удивилась она, и я невольно отвел глаза, хотя и знал, что это только усилит ее любопытство. Не знаю, возможно, я просто хотел кому-нибудь рассказать то, что мучило меня уже несколько лет - кому-нибудь, кому я мог доверять, то есть, Маринке. Да, скорее всего именно так все и было.
- Ну вот что, - сказала Маринка и машинально поправила мне воротник пальто. - Либо ты все расскажешь сам, либо все равно все расскажешь.
В детстве это означало, что она будет бить меня диванной подушкой до тех пор, пока не выпытает все секреты Родины. Не знаю, что она могла бы сделать в тот момент - но нам обоим было очевидно, что она справится с задачей. Поэтому я отошел от постамента, оперся локтями на парапет набережной, подождал, пока Маринка молча встанет рядом, и сказал, глядя на тяжелую серую воду:
- Мне не нравятся девочки. Вообще.
- Ох, - сказала Маринка и тоже стала смотреть на воду. Я ждал, что она скажет дальше, с каким-то обреченным сладковатым ужасом - вдруг она брезгливо скривит лицо, назовет меня каким-нибудь грязным, но справедливым словом, и нашей дружбе, которая в этот миг показалась мне хрупкой, как стеклянная вазочка, придет конец?..
- И что будем делать? - спросила Маринка и посмотрела на меня с интересом. Наверное, вид у меня был очень дурацкий, потому что она дернула меня за нос и засмеялась. От облегчения я сделал вид, что обиделся.
- Лёш, - Маринка перестала смеяться, - не дуйся. Просто что ж тебе теперь, дать обет воздержания? Ну... Ты же, наверное, не один такой?
И тут мне неожиданно для самого себя стало тошно. Да, я фантазировал на темы мужеложства в туманном и расплывчатом антураже древних Афин или средневековой Тосканы, но фантазии мои никогда не касались реальности и в них не участвовал ни один из знакомых мне юношей или мужчин. Стоило только подумать о других, как сказала Маринка, “таких”, и меня охватывало отвращение не меньшее, чем при мысли о женщинах.
- Ладно, - Маринка взяла меня за руку и повела вдоль Невы к Дворцовому мосту, - понятно все с тобой, романтик хренов. Время покажет.
Я почувствовал спокойствие и безграничную легкость, будто холодный ветер наполнял меня этой легкостью и готов был понести над Невой к низкому осеннему небу, а потом Маринка хихикнула и сказала:
- Слушай, а тебе какие мальчики нравятся? Ну вообще. Теоретически.
Следующие несколько часов мы бродили с ней по городу, выбирая места побезлюднее, и тихими голосами обсуждали мужские стати и достоинства - опираясь на теоретические знания с моей стороны и практические - с её, благодаря ее опыту, немалому для нашего возраста. Так Маринка стала моим доверенным лицом в полной мере - и из того, за что я благодарен ей до сих пор, это, пожалуй, самое главное.
Наш разговор случился осенью восемьдесят четвертого, когда мы были на первом курсе, и до мая восемьдесят шестого, когда приближение летней сессии уже наполняло большинство наших однокурсников ужасом, а нас радостью, поскольку им оно обещало волнения, бессонные ночи и пересдачи, а нам - полные пятерок зачетки и летние каникулы, эта тема не то чтобы больше не поднималась - поднималась, и довольно часто - но по-прежнему оставалась для меня вопросом чистой теории и полубредовых фантазий перед сном. Однако в последних числах мая, когда лекций уже почти не было, а экзамены, на которых нам надо было появиться хотя бы для проформы, еще не начались, все изменилось.
Субботним утром, одним из тех, что бывают в северной столице, как бы она ни называлась, только в конце мая - уже по-летнему теплым, но еще по-весеннему прозрачным даже ближе к полудню, мы сидели в “лягушатнике” на Невском и завтракали мороженым и молочными коктейлями, наслаждаясь прохладой мрачного зеленого зала и свободой предстоящего выходного дня, предвещающего бесконечную череду таких же дней. Маринка рассказывала мне какую-то ерунду, которая выветривалась из памяти сразу же, и сама смеялась своим историям, ковыряясь ложечкой в разноцветных холодных шариках, заполнявших ее креманку. Я лениво тянул молочный коктейль и разглядывал немногочисленных в этот час посетителей - несколько женщин и мужчин с детьми, тихими и ошарашенными роскошью “мороженицы”, несколько женщин без детей, явно собравшихся поболтать и обменяться новостями - ничего интересного, ничего, что отличало бы этих посетителей от любых других. А потом - Маринка продолжала болтать что-то о своем очередном мальчике, но ее голос отдалился и звучал легким гулом и позвякиванием у меня в ушах - в зал вошел человек, при взгляде на которого все мои бредовые фантазии померкли, поблекли и приготовились исчезнуть из памяти.
Потом я много раз пытался понять, почему Грег произвел на меня такое ошеломляющее впечатление в первую же секунду, когда я его увидел - и не находил ответа. Если бывает любовь с первого взгляда, то уж похоть-то тем более должна быть - а это была именно похоть. Я смотрел на узкие бедра, обтянутые джинсами - даже с моего места видно было, что это “фирма”, а не самострок, просто по тому, как они сидели - на белую рубашку с подвернутыми рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами, как будто обливающую широко развернутые плечи, на слишком длинные для тех времен волосы, убранные за уши и почти касающиеся плеч, и на лицо - светлое, но с темными глазами и бровями...
В общем, я просто неприлично пялился на него, пока он выбирал столик и садился, пока официантка подавала ему меню, пока он его листал - небрежными и расслабленными движениями крупной, тоже безупречно красивой кисти. Пялился и пытался подумать хоть одну связную мысль, хотя бы просто “интересно, откуда он вообще?” - мне почему-то сразу подумалось, что он иностранец. Наверное, потому, что я не мог поверить в существование таких красивых людей в границах Советского Союза. Маринка наконец заметила, что я даже не делаю вид, что слушаю ее, проследила за моим взглядом и сказала:
- Ох ты ж бля!
Выразив таким образом свое потрясение, она ткнула меня в бок - это было очень своевременно, поскольку сам я вряд ли бы смог отвлечься от разглядывания этого, как мне тогда показалось, образца совершенной мужской красоты.
- Рехнулся? - шепотом спросила Маринка, и я машинально кивнул.
- Бля, - на этот раз она выражала осуждение. - Ну и что теперь?
- Ничего, - шепнул я, наконец заставив себя отвести взгляд и внимательно рассматривая оседающую молочную пену на дне высокого бокала. - А что тут может быть.
- Ну мало ли, - невнятно пробормотала Маринка, засунув в рот сразу пол-шарика мороженого, а потом зашипела и замахала руками, когда оно обожгло ей зубы и язык холодом. Сказочный красавец отвлекся от меню и с любопытством посмотрел на нас.
Я снова уткнулся в коктейль, схватил трубочку и попытался сделать глоток - но коктейль почти закончился, поэтому вместо глотка вышел нелепый громкий звук. Я подумал, что худшего впечатления мы, наверное, произвести не смогли бы, даже если бы старались - и тут же напомнил себе, что это не имеет значения: я ведь не Маринка, чтобы рассматривать хотя бы даже теоретическую возможность знакомства.
Когда я, наконец, рискнул оторвать глаза от останков пены, то увидел то, что ожидал увидеть меньше всего: Маринка приняла охотничью стойку. Я слишком хорошо ее знал, чтобы не понимать, что значат заблестевшие глаза и легкая, почти неуловимая улыбка, рассеянный взгляд куда-то в сторону и задумчивое покручивание в пальцах ложечки.
Предательство ошеломило меня едва ли не больше, чем явление прекрасного принца, так что я даже не нашел слов. Покосился в сторону объекта Маринкиного кокетства - и с тоскливым обреченным разочарованием понял, что он смотрит на нас - то есть, разумеется, на Маринку: ее охотничья тактика почти не давала сбоев.
- Я сейчас, - хрипло сказал я и неловко полез из-за столика. Мне одновременно хотелось уйти куда-нибудь подальше, хоть ненадолго, и не хотелось мешать Маринке. В конце концов, если уж оценивать ситуацию реально, думал я, не обижаться же мне по-настоящему. А если мое отсутствие поможет им договориться, то может быть, она потом расскажет мне что-нибудь, что станет пищей для моих фантазий.
В мужском туалете было совершенно пусто, я ушел в кабинку и закрыл дверь. Прижался лбом к гладкому прохладному дереву перегородки, закрыл глаза и стоял так несколько минут, стараясь уговорить себя, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Потом решил, что уже достаточно успокоился, отлил, дернул цепочку сливного бачка, послушал рев воды и вышел.
В соседнем помещении, в котором находились писсуары и раковины, моя ожившая мечта стряхнула последние капли, небрежным движением убрала орудие в ширинку и застегнула молнию. Я замер в дверном проходе. Красавец развернулся и окинул меня изучающим взглядом.
“Наверное, прикидывает, кем я прихожусь Маринке”, - успокоил я себя, машинально отмечая, что брови у него густые, но не сросшиеся, глаза темно-карие, а волосы почти совсем черные.
- Малчик, - вдруг сказал принц с характерным акцентом и интонациями жителей южных республик нашей родины. - Зачэм смотриш? Пацелават хочиш?
Я вздрогнул, охваченный необъяснимым, иррациональным отвращением, и даже, кажется, сделал шаг назад, не заметив того. В то же время холодная паника сжала мой желудок - неужели по мне так хорошо все видно, в ужасе подумал я, а ведь мне-то казалось, что я держу себя в руках!
Грег потом говорил, что в этот момент по моему лицу можно было прочитать все мысли в подробностях - и у меня нет оснований ему не верить.
Я не мог заставить себя отреагировать или сделать хоть что-нибудь - и мой собеседник вдруг хмыкнул.
- Молодой человек, - сказал он с легкой насмешкой, и его произношение было безупречно чистым, лишенным какого бы то ни было акцента или говора. Он говорил тем самым дистиллированным русским языком, который теперь называют “петербургским”. - В Советском Союзе все нации равны, и все люди братья. А вы ведете себя как какой-то расист с обличительной карикатуры в газете “Правда”. Возмутительная картина.
Вероятно, облегчение, отразившееся на моем лице, выглядело комически, потому что он вдруг расхохотался - как мне хотелось верить, легко и совсем не обидно. А потом развернулся и пошел к раковине, мыть руки. Я несколько секунд медлил, но мне нужно было сделать то же самое - поэтому я заставил себя дойти до длинного ряда раковин и открутить кран над одной из них - не слишком близко к соседу, я бы не вынес случайного прикосновения локтем, но и не слишком далеко, чтобы это не выглядело демонстративной попыткой отстраниться. В тусклом, покрывшемся патиной и какой-то мутной пленкой зеркале отразилось мое лицо, показавшееся мне слишком бледным, почти в прозелень - но возможно, дело было в неярком свете. Я покосился на отражение соседа и чуть не зажмурился: от одного его вида у меня начинался неостановимый мандраж, мороженое и коктейль в ужасе метались в желудке, угрожая его покинуть, а ноги цепенели так, будто я их отсидел и теперь не чувствовал. Говорят, нечто подобное подростки испытывают, например, перед выпускными или вступительными экзаменами или на первых сессиях - в общем, когда с ними начинает происходить что-то по-настоящему важное, сменяющее детские беды вроде двойки в журнале, влияющей на оценку в четверти. Однако мне по стечению жизненных обстоятельств не довелось испытывать экзаменационного ужаса, я всегда был уверен в предполагаемых результатах и на экзамены ходил так же, как на занятия в школу, а потом в университет - без особого энтузиазма, но и без страха. Никаких других катаклизмов, которые могли бы принести в мою жизнь настоящие “взрослые” чувства, со мной тоже не происходило, разве что ощущение свободы во время нашего наивного разгула казалось нам вполне взрослым - и поэтому к ощущениям, нахлынувшим на меня в тот день в туалете кафе на Невском, я оказался совершенно не готов.
Я опустил глаза и смотрел, как течет в пожелтевший сток вода, тщательно намыливал руки, смывал пену, намыливал снова... Он отошел и щелкнул кнопкой сушилки для рук, и я сообразил, что мне нужно заканчивать с мытьем, иначе это начнет выглядеть совсем нелепо. Я закрутил кран, вытянул из кармана носовой платок и вытер им руки, чтобы не идти к сушилкам, расположенным слишком близко одна к другой. Поднял глаза - и то ли сердце у меня провалилось в желудок, то ли желудок подскочил к горлу: красавец подходил ко мне, небрежно протягивая руку для приветствия. Поймав мой взгляд, он сказал:
- Григорий. Можно Грег.
Это нерусское сокращение русского имени меня странным образом успокоило: в нашей компании было принято сокращать имена как раз так, это считалось своего рода шиком, и представившись Грегом, новый знакомый стал как будто понятнее и проще.
- Алексей, - сказал я. - Можно Алекс.
И почти спокойно ответил на рукопожатие - оно оказалось крепким, сухим и коротким, как я и ожидал.
Если бы тогда я знал, насколько различаются его “можно Грег” и мое “можно Алекс”, я бы, наверное, умер на месте, поняв, как нелепо прозвучал мой подростковый выпендреж - но мне показалось, что в его приветственной улыбке сквозит то же понимание и определение меня как представителя “своего круга”, которое ощущал, довольно безосновательно, я сам. Впрочем, следующие его слова вновь, как на американских горках, уронили меня вниз с той высоты облегчения, на которую я успел забраться.
- А твоя девушка, - Грег засунул большие пальцы в петли для ремня на джинсах и склонил голову набок, глядя на меня с благодушным любопытством. - Она... твоя девушка?
Ну конечно, подумал я, он знакомится со мной, чтобы познакомиться с Маринкой.
Мне стало так тоскливо, будто я уже навыдумывал себе неизвестно что - хотя ни о чем таком я и подумать не успел.
- Нет, - сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком хмуро. - Просто подруга.
- Я так и понял, - удовлетворенно сообщил Грег. - Тогда пошли знакомиться.
И мы пошли - я впереди, он следом. Теперь я знал, как его зовут, и моя ладонь еще ощущала прикосновение его ладони, но хрупкая, невозможная, сказочная картинка, которую я видел несколько секунд, когда он только вошел в зал кафе, уже развалилась на осколки, превратилась в пыль, и мир стал таким же обычным, как прежде. Нет, намного хуже, чем прежде. Теперь я просто вел случайного знакомого за собой, чтобы представить его своей подруге - и тем поспособствовать их знакомству, столь же случайному, но куда более естественному.
Мы пришли к столику, я представил Грега Маринке, а Маринку Грегу - а дальше он взял разговор в свои руки, и это стало облегчением для всех нас: Маринка могла теперь войти в привычный охотничий режим, Грегу, похоже, было не впервой управлять беседой и вниманием компании, а я - я умел поддерживать необязательную болтовню, думая в это время о своем или вообще ни о чем не думая, так что я тоже участвовал в разговоре, но не запомнил ни слова из того, о чем мы говорили. Вскоре Грег заявил, что сидеть в кафе в такую погоду преступно - помню, что слово “преступно” заставило меня вздрогнуть так, будто меня в самом деле в чем-то обвинили, но Грег этого то ли не заметил, то ли сделал вид, а Маринка покосилась на меня с беспокойством. Она-то понимала, не могла не понимать, как я себя чувствую, и наверняка искала какую-нибудь возможность избавить меня от дальнейшей необходимости присутствовать в компании - но сам я пребывал в странном состоянии упорного отчаяния и, понимая, что только растравляю себя, все же никакими усилиями не мог заставить себя выдумать какое-нибудь дело и легко, по-приятельски распрощаться. Грег, видимо, заметил наши бестолковые переглядывания, потому что быстро заявил, что раз у нас нет никаких других планов, то сейчас мы все поедем на Залив, и чтобы никто даже не думал отказываться; мы расплатились и вышли, и я уже ждал, что мы будем ловить такси, не сходя с места - но Грег зачем-то потащил нас по Невскому в сторону площади Восстания, продолжая рассказывать то ли анекдоты, то ли анекдотические истории из жизни; возле Елисеевского гастронома, называвшегося тогда Центральным, он небрежно повесил Маринке на плечо свою куртку, которую до того нес в руках, сказал “минуту” и исчез внутри.
- Хитрый, - заметила Маринка, поцарапав ногтем джинсу куртки. - Это он чтобы мы не сбежали.
- Чтобы ты не сбежала, - пробормотал я, глядя себе под ноги и ненавидя себя за эту фразу. Сейчас Маринка даст мне понять, что я прав и мне-то как раз пора исчезнуть с горизонта - и у меня не найдется возражений.
- Дурак ты, Леша, - неожиданно мрачно сказала Маринка и уставилась на афишу Театра Сатиры. Реплика была не той, которой я ожидал, но возражений у меня все равно не нашлось.
Грег появился из высоких дверей с какой-то сумкой полуспортивного, полухозяйственного вида. В сумке звякнуло, и мы с Маринкой переглянулись. Для того, чтобы зайти вот так в Центральный и выйти через пять минут с продуктами, нужно было быть кем-нибудь особенным - но не кем-нибудь вроде нас: нам всё привозили домой.
- А теперь такси, - сказал Грег и махнул проезжающей волге с шашечками. Машина остановилась, Грег заглянул в окно, сказал что-то водителю и открыл заднюю дверцу перед Маринкой. Я сел следом за ней, а Грег занял место рядом с таксистом. Мы тронулись с места, и Невский рванулся мимо нас назад. Промелькнули мосты, Нева, Петроградская сторона, опять мосты - в другое время я бы смотрел на них, поездки по Ленинграду на машине были одним из любимых моих развлечений и никогда не надоедали; но тогда я видел только темный затылок Грега и думал, что я, наверное, конченый человек, несмотря на все свои возможности и перспективы. Окружавший нас серый камень сменился нежной майской зеленью: мы ехали знакомой дорогой в сторону Солнечного. Я покосился на Маринку, но она беспечно смотрела в окно, наматывая на палец прядь волос. Я был совсем один со своим преступным бредом, и не было никого, кто мог бы поддержать меня хотя бы сочувствующим взглядом. В девятнадцать лет такое случается практически со всеми, и часто по совсем незначительным поводам - но тогда, разумеется, я был уверен, что моя проблема несравнимо серьезнее любой другой. Это тоже случается в девятнадцать лет.
До Солнечного мы не доехали - Грег остановил такси прямо на трассе, расплатился прежде, чем я успел даже достать бумажник, и весело предложил нам “вытряхиваться”.
- Почему именно здесь? - капризно спросила Маринка, подходя к краю дороги и глядя на канаву, которую нам предстояло преодолеть, чтобы попасть в негустой просвеченный солнцем сосновый лес.
- Здесь будет пусто, - Грег легко перепрыгнул канаву, опустил звякнувшую сумку на траву и протянул руку, предлагая Маринке на нее опереться. - Или ты в толпу отдыхающих хотела?
- Ну ладно, - с королевским достоинством кивнула Маринка. Ухватилась за руку Грега и мгновенно оказалась на другой стороне канавы. Грег придержал ее за плечо, не позволив потерять равновесие, и тут же отпустил. Обернулся.
- Помочь? - усмехнулся он, и тут я сообразил, что глупо перетаптываюсь на краю дороги, будто жду, что он подаст руку и мне.
- Обойдусь, - буркнул я с нелепой и неожиданной обидой и прыгнул вперед, к ним. Под подошвами ботинок заскользили прелые сосновые иглы, и я с трудом удержался на ногах. Маринка бросила на меня очередной беспокойный взгляд, Грег подхватил сумку и пошел туда, где сквозь сосны виднелись бледные невысокие дюны.
Здесь действительно было пусто: отдыхающие, приезжавшие на электричках, располагались ближе к станциям, а те, кто добирался на машинах, въезжали в лес там, где позволяла дорога. Мы же оказались в равноудаленном от всех ближайших поселков месте, поэтому, пройдя лесок и поднявшись на песчаный гребень ближайшей дюны, обнаружили перед собой совершенно пустой пляж, на котором не было даже следов человеческого присутствия в виде старых кострищ или неубранного мусора. Залив блестел под солнцем голубыми и зелеными искрами, неизбежный ветер рвал волосы и заставлял воротник рубашки Грега трепетать и прижиматься острым углом к подбородку. Я засмотрелся.
- Давайте здесь, - Грег кивнул на низинку между двумя дюнами. - На пляже костер не разведем.
В низинке ветра не было - от него защищали песчаные холмы. Мы быстро натащили сушняка, которого было полно кругом, а потом Грег порылся в сумке и неожиданно бросил мне коробок спичек.
- Умеешь? - поинтересовался он весело и слегка насмешливо. - Зарница, турслеты, лагеря труда и отдыха?..
Я неопределенно пожал плечами: разводить костер я умел не слишком хорошо, но, разумеется, не чувствовал в себе сил в этом признаться. Впрочем, Грег, видимо, опять понял все по моему лицу.
- Ясно, - он аккуратно вытянул коробок у меня из пальцев. - Новый Свет, Форос, Планерское. Комфортабельные ведомственные дома отдыха с четырехразовым питанием. Или даже Болгария, а?
- Не каждый год, - хмуро сказал я, чувствуя, что готов обидеться по-настоящему: Грег говорил так, будто считал подобный отдых чем-то предосудительным и достойным только презрения.
- И как, нравится? - Грег опустился на одно колено возле сложенного домиком хвороста и уже чиркал спичкой.
- Не особо, - я почти ненавидел себя за демонстративно утомленный тон, но сменить его не мог - презрение Грега задело меня сильнее, чем я готов был признать даже перед собой. - Скучно там.
- Ну еще бы, - непонятно пробормотал Грег.
- Ух ты! - вклинилась Маринка, глядя на загоревшийся с одной спички костер с преувеличенным восхищением. - Ну ты даешь!
Грег коротко посмотрел на нее снизу вверх, и по этому взгляду было ясно, что Маринкино желание сменить тему не осталось незамеченным - но потом выпрямился, развел руками и мирно улыбнулся.
- Просто повезло. Давайте выпьем, что ли, не зря же я все это тащил.
Из сумки появились бутылки - “Хванчкара”, “Алазанская долина”, “Ркацители”, привычный и стандартный набор для нехитрых посиделок; из кармана куртки Грег достал раскладной нож со штопором и справился с пробками легко и не без некоторой лихости. Протянул нам с Маринкой по бутылке, еще к одной приложился сам - и импровизированный пикник выровнялся, пошел своим чередом по знакомому пути: за этими бутылками последовали другие, в сумке нашлись еще сосиски, которые мы жарили на костре, обстругав гибкие молодые ветки и превратив их в шампуры; Грег с Маринкой болтали о вещах неважных и случайных - о вине, о Крыме и крымском портвейне, о книгах и фильмах, знакомых обоим - они были знакомы и мне тоже, но я почти не принимал участия в беседе: мне не хотелось разговаривать, не хотелось делать вообще ничего - хотелось просто сидеть и смотреть, как плавно и лениво Грег двигается, как рассеянно улыбается или поднимает брови в ответ на Маринкины реплики, как щурится и смотрит в небо, когда пытается вспомнить имя режиссера или коллизию книжного сюжета. Я старался смотреть незаметно, но несколько раз все же сталкивался с Грегом глазами - и каждый раз сердце мое обрывалось, проваливаясь в желудок, и я с паническим ужасом ожидал какого-нибудь язвительного комментария или, что еще хуже, тени отвращения на лице Грега, если бы он понял, почему я смотрю на него так внимательно и неотрывно.
Однако Грег просто окидывал меня непонятным взглядом, а потом отводил глаза, возвращаясь к разговору с Маринкой и позволяя мне рассматривать его дальше.
Вино пилось легко и как будто не производило совсем никакого эффекта - однако когда солнце начало клониться к закату, а тепло весеннего дня сменилось неожиданной прохладой, я понял, что пьян гораздо сильнее, чем мне казалось все это время; еще я понял, что сижу последний час почти неподвижно, только иногда делая очередной глоток из очередной бутылки, и смотрю на сбегающие по склону дюны тонкие ручейки песка, сброшенного ветром с песчаного гребня. Я не смог бы вспомнить, о чем говорили в этот последний час Маринка и Грег - но они о чем-то говорили, иногда посмеиваясь. Я осторожно повернул голову в их сторону - и первым делом увидел, что у Маринки на плечах куртка Грега, в которую она кутается изящно и слегка кокетливо. Это тоже было естественно, это был понятный и очевидный ход, ведущий к дальнейшему их сближению - и мне опять стало так тоскливо, будто я и вправду мог на что-то рассчитывать.
- Ты снова с нами? - вдруг спросил Грег, разглядывая меня прищуренными глазами, и я понял, что мое состояние не осталось незамеченным. Я пожал плечами вместо ответа и допил то, что еще оставалось в бутылке.
- Ну, пора и честь знать, - Грег поднялся и потянулся, сцепив пальцы и вскинув руки над головой. - Прохладно становится, а нам еще до города добираться. Сворачиваемся, а?
Маринка тоже поднялась, грациозно пошатнувшись, и Грег, разумеется, галантно поддержал ее. Они начали собирать пустые бутылки и остальной мусор, а я все сидел, уговаривая себя, что нужно встать и помочь, и опасаясь, что если встану слишком резко, то не смогу удержать равновесие.
- Ну что? - сказал Грег, когда весь мусор был собран. - Костер тушим по-пионерски? Дамы не участвуют, - он поклонился в сторону Маринки, как будто извиняясь. - Мы тебя догоним.
Маринка кокетливо улыбнулась и пошла в сторону шоссе, по-прежнему кутаясь в куртку Грега. Я собрался, наконец, попробовать встать, но не успел - Грег остановился передо мной и наклонился, чтобы заглянуть мне в лицо.
- Ты как, в порядке? - спросил он почти без насмешки. - Перебрал, что ли?
- Нормально все, - пробормотал я, в очередной раз ощущая неловкость и обиду - теперь я должен был выглядеть в его глазах мальчишкой, который даже пить не умеет.
- А если нормально, то вставай, - Грег протянул мне руку, и жест этот был настолько естественным, что демонстративный отказ от предложенной помощи вышел бы глупым и невежливым. Я ухватился за теплую сухую ладонь, Грег дернул меня вверх - и я, разумеется, потерял равновесие: ноги затекли и не послушались, от вина закружилась голова, и я почти упал на Грега, уткнулся носом ему в плечо, почувствовал тепло кожи под рубашкой, ощутил запах одеколона - явно дорогого и вполне приличного - и заставил себя отстраниться только сознательным усилием, равного которому мне не приходилось прикладывать никогда и ни к чему.
- Хорош, - сказал Грег, разглядывая меня с непонятной улыбкой. - Ничего, бывает. Сам стоять-то сможешь?
- Смогу, - я выдернул руку, и к счастью, действительно смог устоять на ногах.
- Тогда заливаем, - Грег развернулся к догорающему костру, одновременно расстегивая ширинку. Меня охватила мучительная неловкость, которую еле удалось скрыть, и я последовал его примеру в каком-то оцепенении, дернув непослушными пальцами язычок молнии. В ушах звенело, перед глазами мелькали темные и светлые пятна и все происходящее казалось крайне неприличным и постыдным. Грег, впрочем, то ли не заметил моей заминки, то ли решил не обращать на нее внимания.
Костер мы затушили; потом Грег закинул на плечо сумку с пустыми бутылками, и мы отправились догонять Маринку - я смотрел под ноги, стараясь шагать ровно и не скользить на сосновых иголках, и думал о том, что странный, мучительный и все же счастливый день все-таки подходит к концу и вряд ли когда-нибудь повторится.
Я ошибался - но тогда мне это даже в голову прийти не могло.
Когда мы вышли на шоссе, Грегу достаточно было просто поднять руку, чтобы возле нас тут же остановилась машина - не такси, просто случайные жигули. Грег перекинулся парой слов с водителем, кивнул мне на переднее сиденье, а сам сел с Маринкой назад. У меня уже не было сил даже на новый приступ тоскливого разочарования, так что я просто прикрыл глаза и понадеялся, что меня не укачает.
К счастью, меня и вправду не укачало - но и протрезветь я не успел. Поэтому когда машина остановилась неподалеку от дома, в котором жили мы с Маринкой, Грег сунул водителю сложенную вчетверо купюру и помог Маринке выйти из машины, я выбрался со своего места с явным трудом. Жигули уехали; мы остановились в неловком молчании на краю тротуара.
- Леш, - вдруг с беспокойством сказала Маринка. - Как же ты в таком виде домой-то?..
Я прикрыл глаза. Не то чтобы я ни разу не напивался раньше, но до возвращения домой мне обычно удавалось прийти в себя.
- Может, ко мне? - неуверенно начала Маринка, но сама же покачала головой. Действительно, если бы Нина Викторовна, ее мама, увидела меня в подобном состоянии, то вряд ли нам удалось бы уговорить ее не рассказывать ни о чем моим родителям. Я потер лицо, стараясь сосредоточиться и решить, что теперь делать.
- Вот что, - неожиданно сказал Грег спокойно и по-деловому, - ты, Марина, иди домой, а Алексея я приведу в порядок. Пусть воздухом подышит. Или его искать будут?
- Не будут, - откликнулись мы с Маринкой одновременно. Наши родители, в общем, не возражали против периодических наших ночевок у друзей, и не приходить домой вовсе было разумнее, чем прийти в таком состоянии.
- Я зайду, скажу, что ты у ребят завис, - быстро предложила Маринка. - Скажу, сели пулю расписать, а мне не хотелось.
Я кивнул, найдя версию подходящей: у нас была компания, в которой мы регулярно играли в преферанс, и компания эта не вызывала неодобрения ни у кого из родителей. Маринка преферанс любила не слишком, так что и то, что она вернулась домой, а я засиделся в гостях, тоже не должно было вызвать ненужных вопросов.
- Значит, так и сделаем, - подвел итог Грег. Маринка отдала ему куртку, еще раз окинула меня беспокойным взглядом, точного значения которого я понять не смог, пошевелила пальцами в воздухе и зашагала к нашему подъезду. Я посмотрел ей вслед, а потом перевел взгляд на Грега, чувствуя себя нелепым и неловким. Из-за того, что я не уследил за собой и выпил лишнего, Грегу предстояло теперь со мной возиться, ожидая, когда я протрезвею достаточно, чтобы вернуться домой. Он, впрочем, не выглядел сильно расстроенным такой перспективой - однако меня это не утешало.
- Пройдемся? - Грег кивнул куда-то вперед, и мы побрели по Кировскому проспекту - Каменноостровским он снова стал только пять лет спустя - в сторону Невы. Возле первой же урны Грег избавился от бутылок и мусора, постоял секунду, а потом свернул опустевшую сумку и тоже сунул в урну.
- Только руки занимает, - рассеянно пояснил он в ответ на мой недоуменный взгляд. Я пожал плечами - судьба сумки меня совершенно не волновала.
Страницы:
1 2
Вам понравилось? +15

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

3 комментария

+ -
+11
Кот летучий Офлайн 7 июня 2019 22:48
На этот раз Кот не собирается ударяться в воспоминания и ностальгировать по давнопрошедшим временам. Когда люди были порядочные и благородные, а отношения - чистые и высокие.
Разные были и люди, и отношения. Описанный вариант ещё довольно мягкий, поверьте... Коту просто стыдно. Он был тогда ничуть не лучше главного героя. Нет, не фарцевал и не мажорил, но уж точно вёл себя некрасиво.
Так что всё - правда, рассказчик нигде не врёт и не преувеличивает. Только кому теперь эта правда нужна, спрашивается? Всё прошло, никого не жалко, все получили своё. Спасибо автору, что напомнил. Отдельное спасибо, что мягко и аккуратно, без жёстких моментов и жестоких картинок.
Скоро это совсем уйдёт в историю... так что читайте, пока есть те, кто в этом участвовал. Ну хотя бы лапу приложил. Потом это будет казаться трагикомическим фарсом и выдумкой. И слава Богу.
+ -
+2
daana Офлайн 12 июня 2019 23:35
Кот летучий, вам спасибо, автор рад, что понравилось.
+ -
+10
Владимир Офлайн 16 июня 2019 09:42
Daana, Вы меня убили! Четыре выстрела - и все в "яблочко"! Вы где пишете?
Наверх