За тонкой дверцей

Сборник рассказов:
1. Мишкина мама
2. Шаверма
3. Дошло и до Гореловки
4. Никто никого
5. Снегурочка
6. Внеклассные занятия

Истории про то, как не бывает никогда. Даже если очень хочется, чтобы так было - увы, не здесь, не сейчас и не с нами... Ну, разве что один разочек и потихоньку, за шторой, под одеялом, за тонкой дверцей на защёлке. И одного раза вполне достаточно.

Желаем приятного прочтения!

Мишкина мама

 
Мишкина мама, тетя Ира, она, мне кажется, немножко того. Без тормозов.
То есть, нет, так-то она нормальная, четкая тетка. Даже Малахова не смотрит. И на работе, она в ОВИРе нашем работает, у нее все по струнке ходят. И дома у них чистота, порядок, все блестит, и еда всегда есть. Вкусная. Уж я-то знаю, всю жизнь с ними дверь в дверь живу. А с тех пор, как моя родительница поехала в Штатах домработницей вкалывать, меня тетя Ира, считай, и кормит. Не задаром, конечно, я ей деньги даю. Ну, не ей, она бы не взяла - а Мишке даю. Все равно за продуктами обычно он ходит. Или мы с ним вместе. Идем, бывает, на рынок, пихаемся и ржем, как дебилы, а спроси - про что, так ведь не ответим, потому что сами не знаем. Лето, солнце, жара, можно бутылочными пробками в футбол играть, сейчас вот продукты домой оттащим, пойдем возьмем в стекляшке по пиву, и на речку, сидеть на обрыве и ногами болтать. От радости, в общем, ржем. Бывает такое.
Да, я ж не про то. И вообще не с того начал. В общем, с тетей Ирой нормально все, только вот Мишке она реально плешь проедает. Женить его хочет. При любом удобном случае - давай, говорит, Мишаня, порадуй маму внучками. Квартира, говорит, большая, все поместимся. Вы, молодежь, родите, да гуляйте дальше, а я хоть понянчусь. Вот, говорит, у паспортистки дочь, Женечка, чем тебе не пара? И умная, и красивая, и готовить умеет.
Ага, красивая. Видел я эту Женю, когда мы с Мишкой как-то к теть Ире на работу забегали. Красивая-то красивая, только двух стульев для такой жопы маловато. Это ж если ее в дом приводить, так все косяки расширять. А то не пролезет. А так красивая, ничего. И готовить явно умеет, сразу видно.
Ну и Мишка тоже - смеется и говорит:
- Мам, да я ж ее и не обхвачу, а уж залезть точно не залезу. Долго внучков ждать придется.
- Ах ты, - говорит теть Ира, и полотенцем его по кумполу, - ты что такое при матери говоришь, а?
И тоже смеется. Я ж говорю, так-то нормальная она.
А я на Мишку смотрю и думаю: точняк не залезет. Куда ему, он тоненький весь, будто вообще не жрет ничего, куда только теть-ирины борщи вливаются и беляши улетают. Тонкий, локти острые, колени вот-вот джинсы прорвут, и вообще так по виду и не скажешь, что парню за двадцать уже, ему даже бухло без паспорта не продают. Иди, говорят, мальчик, пусть папа сам покупает. Тут я подхожу. Ну, за папу-то я не сгожусь, я все-таки Мишке ровесник, но качалка, она даром не проходит. Да и в автосервисе работать тоже не хером по столу стучать. Мне, в общем, сразу продают. Нормально.
Но я опять не про то.
Короче, теть-Ира Мишке все время кого-нибудь сватает. Не Женю паспортисткину, так Таню с пятого. Ага, ту Таню поди сосватай, она на всех на нас смотрит, как на говно под ногами. Хотя пирожки теть-ирины только так уметает, когда в гости заходит. И казалось бы, чего мы ей сделали? Ну подумаешь, ржали, когда она в пятом классе мини-юбку носить начала, а ножки-то кривые, а жопка-то как дощечка. Это сейчас и ноги огого, и корма такая, что руки сами тянутся - а вот и хрен, ушел паровоз. Детские, блин, травмы. Психологические.
В общем, я чего рассказать-то хотел. Мишка это все сватовство терпел-терпел, лет так с шестнадцати и годиков так пять непрерывно - а потом накрыло его.
- Я, - говорит, - не могу больше. Расскажу маме, и пусть как будет, так и будет.
Это он у меня на кухне сидел, сбежал в который уж раз от мамкиной заботы. Возил по столу бутылкой "Арсенального", смотрел в клеенку - хотя чего в мою клеенку смотреть, там одни дырки сигаретные да разводы от бутылок - и бубнил под нос: не могу, мол, больше, не могу, сил нет, Валер, ну что ж делать-то, а?..
Валера - это я, в смысле.
Я его, конечно, успокаивал.
- Да забей, - говорю, - мать - она мать и есть. Конечно, внучков хочет, все бабы хотят. Чего уж. А может, - говорю дальше, - тебе и правда, того-этого... Ну, завести.
Мишка такой глаза на меня поднимает - и я, блин, себя чувствую, как щенка пнул. Вот умеет он так смотреть, зараза.
- Валер, - говорит, - ну ты чего? Ты серьезно?
А я что. Я дальше говорю, раз уж начал:
- Помнишь, - говорю, - Юльку Березину из параллельного? Она вроде как в Москву уехала, и я тут слыхал, что она с девкой живет. По-серьезному, как пара. Хозяйство ведут.
- Слышал, - бурчит этот страдалец и в бутылку одним глазом заглядывает, будто помощи там ищет. - А нам-то что с этого?
Ну, я это "нам" мимо ушей пропускаю, не люблю я такие разговоры, да тетя Ира-то не моя все-таки мать, а Мишкина, мне-то она плешь не ест. А моей-то, я думаю, и совсем похрен, что я там, с кем я - присылает иногда подарочки, джинсы на три размера меньше, чем мне надо, я их Мишке отдаю - а так-то даже письма раз в полгода пишет. И все о себе. Ну да и хорошо, что ей хорошо там, а уж я тут справлюсь. Тьфу, блин, опять занесло.
В общем, на Мишкин вопрос я отвечаю:
- Ну как что, там все-таки две бабы сразу. Аж двух детей могут родить. Одного себе возьмут, другого тебе дадут. Ну, теть Ире. Нормально, а? Им же тоже наверняка ребенок нужен, а у тебя, это самое, генофонд. Хороший.
Тут Мишка на стол пивом плюнул.
Я даже чуть не обиделся, но сперва решил за тряпкой сходить.
Пока я стол вытирал, Мишка прокашлялся и говорит:
- Ты, Валер, как скажешь иногда.
И больше ничего не стал объяснять. Я так и не понял, что не так-то с моей идеей, но решил не настаивать. Мишка умный, он в универе три года отучился, а теперь в компьютерах шарит, как билл гейц какой. Ну и правильно, чего ему еще делать, такому хилому, не мешки же таскать.
А он опять ныть начал. Скажу, мол, матери, да скажу. Не могу, мол, больше.
Я ему говорю:
- Терпи! Ты что, не мужик, что ли?
А он только смеется и это самое. Ну, как обычно. Ничего не могу с собой поделать, когда он так. Вообще башню сносит. Даже говорить неловко, так-то я спокойный, в общем. Даже если какие разборки на работе, я там не сразу завожусь. Все уже орут, а я такой тихий-тихий. Хотя гаечный ключ-то под рукой всегда, ну так это ж на всякий случай. А вот с Мишкой я что-то не спокойный ни хрена. Сам удивляюсь.
В общем, потом Мишка опять говорит: надо сказать. Пойдем, говорит, скажем.
Вот номер. А я-то что сразу?
Я говорю:
- Расстроится она, Мишань. Вот зуб даю, расстроится.
- Переживет, - хмуро говорит Мишка, и тут я вижу, что он точняк пойдет и скажет. Решил уже.
- Ну ладно, - говорю, - хрен с тобой, пойдем. Только это самое. Давай, что ли, без подробностей. Что, с кем - ну это ж твои дела, а? Ты взрослый уже парень, чего уж все-то вываливать.
Мишка на меня глянул только, а я по глазам читаю: ну же ты, Валерий Игоревич, и ссыкло.
И правда, думаю, чего это я.
- Ай, - говорю, - где наша не пропадала, пошли.
И пошли мы.
Тетя Ира там капусту в борщ крошит, а тут мы такие приходим. Она, конечно:
- Мальчишки, вы есть хотите? Ждать придется, борщ еще не сразу будет. Или бутербродиков каких порежьте.
Я чуть не повелся. Ну а что, пожрать-то тоже тема, и отвлечься можно. Но Мишка насупился и говорит:
- Мам, я тебе кое-что сказать хочу.
- Ой! - говорит тетя Ира и руками всплескивает так, что капуста с ножа сыпется. - Ты что ж, никак жениться надумал?
Вот бабы, а! Чуть что сказать - так сразу и жениться.
А Мишка сопит, но прет танком.
- Нет, - говорит, - наоборот. Я вообще никогда не женюсь.
- Пил? - спрашивает сурово тетя Ира и даже нюхать его идет.
- Да чего пил-то, - не выдерживаю я, - полбутылки пива выдул, вообще не деньги.
- А что ж ерунду городит? - это тетя Ира у меня уже спрашивает.
Ну, я молчу, а чего я сказать-то могу.
- Если тебя девочка какая обидела, так ты это брось, - говорит она Мишке. - Девочку мы тебе хорошую найдем, все обзавидуются.
- Мама, - говорит Мишка и уже чуть не плачет. - Не нужна мне девочка. Вообще не нужна. Я, - говорит, а у самого губы трясутся, - вообще мальчиков люблю. Я гей, мама, понимаешь?
Ну, и тут, конечно, немая сцена. Ревизор прямо. У Мишки губы аж скачут, я такой сижу, в холодильник спиной вжимаюсь, а тетя Ира посреди кухни стоит, и с ножа у нее падает последняя капустная лохмушка. И об пол в мертвой тишине - шлеп.
Я думал, она, может, кричать начнет. Или даже стукнет Мишку. Готовился ее ловить, если что. А то она женщина корпулентная, как стукнет в ажиотаже, так Мишка и сломается.
А она наклоняется, капустный ошметок подбирает, выпрямляется и спокойно-спокойно так говорит:
- Это ты зря.
Мы с Мишкой на нее оба вытаращились. Не ждали потому что такой реакции.
А тетя Ира капусту помяла в пальцах, в ведро кинула и говорит:
- И девочку-то хорошую найти сложно, а уж мужика хорошего и вовсе ищи-свищи. Влип ты, сынуля, вот что я тебе скажу.
И чего-то я тут не выдержал и заржал. Перенервничал, что ли. Сижу, заливаюсь, успокоиться не могу, чуть с табуретки не навернулся. Мишка посмотрел на меня и тоже засмеялся. Тихо так, но сильно, чуть не до кашля. А за нами и тетя Ира хохотать принялась. Упала на табуретку возле стола, нож бросила, сидит, слезы фартуком утирает.
Отсмеялись, в общем, как-то. И сидим друг на друга смотрим.
А потом тетя Ира спрашивает:
- Это ты серьезно или тебе разговоры мои надоели?
- Серьезно, - говорит Мишка, и опять у него губы трястись начинают.
- Ну, - говорит тетя Ира, - поставил ты мне задачу. Но варианты есть.
Мы с Мишкой даже не поняли сперва, о чем она.
А она дальше продолжает.
- Вот, - говорит, - в мэрии секретарь мэра нашего, знаешь его? Юрий Владимирович зовут. На вольво ездит на синей. Вот он, говорят, точно этот самый. А в целом солидный мужик, и работа денежная. Да наверняка ты его видел. Его тетка магазин держит, вечно к Марусе моей за справками бегает.
- Мама! - стонет Мишка и головой на стол падает.
- А что "мама"? - начинает раздражаться тетя Ира. - Что ж тебе теперь, одному жизнь коротать? Или на эти, тьфу на них, гей-парады в Москву мотаться? Ты мне не вздумай! Найдем тебе парня, не такая уж и беда. А с ребеночком разберемся, да хоть за деньги пусть шалава какая родит, только чтоб здоровая была!
- Мама, - говорит Мишка, - да не надо мне парня! Есть у меня!
И вот тут тетя Ира прямо как в стенку въехала.
- Что? - говорит она растерянно. - Парень у тебя есть?.. Это как же ты так по-тихому?..
А Мишка, зараза такая, молчит. Ну, тетя Ира на меня смотрит. Я думаю, ну все, попал, как партизан к немцам.
- Валера, - говорит она вдруг, и я чувствую, сама себя накручивает, сейчас кричать будет, - а ты-то куда смотрел? Ты ж с ним со школы дружишь! Ты ж каждый день с ним! Это, значит, он себе нашел кого-то, а ты их покрываешь?! И мне не слова?! Ну что ты рот открыл, дурья твоя башка?!
А я вот и открыл. Сижу с открытым ртом, аж сказать ничего не могу. Мишка то ли хрюкнул, то ли фыркнул тихонько - он всегда так делает, когда смех давит, с самого детства. Кашлянул и говорит:
- Мам, мы вообще-то с Валерой... Ну. Вместе.
Тут, я думал, она нас убьет. Ух как она орала. И что мы ей голову морочим, и что совести у нас нет, и что она как идиотка Мишаню сватает-сватает, а он уж сосватанный давно, и что мудозвоны мы, и даже хуже еще слова говорила. Только пидорасами не называла, хотя казалось бы, такой случай.
Мишка это молча слушал и даже кивал покаянно, а я все смотрел на него, как у него волосы ко лбу прилипли от волнения, и как он солонку по столу крутит, и думал, что даже вот пусть теть-Ира орет, и пусть я буду пидорас, по всем понятиям, а все равно нормально все вышло. Мне нравится.
Потом тетя Ира откричалась и к борщу вернулась. Капусту-то дорезать надо, борщ не ждет.
Ну, а мы сидим как дураки, и уходить вроде глупо, и говорить вроде не о чем. Но тут Мишка мне подмигивает - пойдем, мол, дадим мамке передохнуть после такого, это самое, стресса.
Я уже поднимаюсь - и тут тетя Ира ко мне поворачивается от кастрюли и так ласково-ласково говорит:
- Валерочка, так а что ж с ребеночком-то делать будем? Вы уж, мальчики, придумайте что-нибудь, порадуйте мать... И кстати, можешь меня мамой называть.
Тут я и понял, что теперь она вообще с нас не слезет. Я ж говорю - без тормозов, точно. А так ничего, нормальная, бывают и похуже тещи. Мне, если подумать, еще повезло. Так-то.
 

Шаверма

 
Шаверма у Рустема была огромная. Больше Максим нигде таких не видел. Не только в хипстерских кафешках, где в авторские шавермы пихали то оленину с брусникой, то ананасы с креветками, но размером каждый такой шедевр был с пол-ладони, но и в обычных тоже. В шаверменную Рустема — три пластиковых столика, неизменный железный прут с валиком куриного мяса, холодильник с пепси — Максим зашел случайно. Искал наобум, где бы пожрать в обед — контора только-только переехала с Волковской поближе к центру, в глухие дворы Лиговки. Ни одного нормального кафе поблизости не оказалось, а салаты в коробках из какого-нибудь «Дикси» Максим не любил, все они были сто лет назад просроченные. Так что он побродил в сером ноябрьском свете между грязных желтых домов, быстро навевающих депрессняк, и толкнул стеклянную дверь первой же попавшейся тошниловки с вывеской «У Рустема». У кого бы еще, не у Владимира же, подумал Максим и сам себе рассеянно улыбнулся. Черноволосый смуглый парень за стойкой улыбнулся ему в ответ.
— На тарелке, — сказал Максим, даже не глядя на куцее меню. — Но с собой.
Сидеть над едой в этой убогой пародии на заведение совершенно не хотелось.
Парень кивнул, достал из-под стойки белый плоский контейнер для горячего и отвернулся к мясу. Максим уткнулся в телефон, перелистал обновления каналов в Телеграме и поднял голову только когда продавец — сам он, интересно, был Рустем, или какой-нибудь папа-дядя его?.. — уже упаковывал контейнер в полиэтиленовый пакет.
— Питу не надо, — сказал Максим и полез за бумажником.
Потом он притащил свою шаверму в офис, сам чувствуя, как запах распространяется вокруг — и к Тоне-секретарше, и к разрабам, и в их дизайнерскую. На кухне плотно закрыл дверь и достал контейнер из пакета. Белая мягкая крышка тут же отскочила — мяса, картошки и салата в контейнере было столько, что закрывался он с трудом.
— Нихера себе порцайка, — пробормотал Максим и подозрительно решил, что наверняка там что-нибудь несвежее. Обнюхал, но пахло вроде нормально. Шавермой. Он взял тарелку, отвалил себе половину содержимого и заварил чай. Шаверма оказалась вполне свежей и на вкус получше, чем много где.
Оставшаяся половина в итоге отправилась в холодильник до вечера — и очень даже пригодилась, когда Максим застрял в офисе почти до полуночи.
На следующий день он ничего искать в обед не стал — сразу пошел к «Рустему». Парень за стойкой оказался тот же и улыбнулся, явно Максима узнав. Это было приятно, Максим любил, когда его узнавали случайные люди — продавцы в «ночнике» возле дома, кассирши в супере, где он затаривался раз в неделю, тетка в кофейне на Волковской, где он раньше перехватывал пожрать в обед — эх, как она там теперь?..
— Мне как обычно, — небрежно сказал Максим, пряча любопытство: кивнет парень или переспросит? Тот улыбнулся снова, кивнул и полез за контейнером.
Пока он строгал шаверму, а Максим опять листал каналы, в забегаловку протерся какой-то соплеменник парня, только низкорослый и в кепке. Позвал: Рустем!.. — и дальше хала-бала по-своему. Значит, все-таки Рустемом был сам продавец. Нормально так, вот бизнес у чувака, тошниловка два на два метра на улице Боровой, прямо развернулся, не зря приехал со своих гор. Рустем, не отвлекаясь от готовки, заговорил тоже не по-русски, голос у него был мягкий, но уверенный, будто он соплеменника увещевал и в то же время от чего-то отказывался. Денег тот просил, что ли. Наверное, его собственная тошниловка уже прогорела. Соплеменник еще похалабалакал, махнул рукой и ушел — а Рустем, улыбаясь, завернул контейнер в пакет и подал Максиму. Питу класть не стал — тоже запомнил.
Секретарша Тоня покосилась неодобрительно, когда Максим снова проволок за собой запахи жареной курицы и соуса, но ничего не сказала.
Шавермы опять хватило на два раза.
Через неделю Тоня пришла на кухню, когда Максим как раз перекладывал половину своей слоновьей порции на тарелку. Потянулась за кружкой, но отвлеклась, распахнула глаза. Сказала:
— Боже, Максик, ты что, по две за раз жрешь?
— По три,- хмыкнул Максим, закрывая контейнер с остатками. — Это одна такая, прикинь. Мне еще на ужин хватит.
— Двойная, что ли? — Тоня взяла кружку, нашарила в шкафу чайные пакетики. — Здоровая какая.
— Да нет. — Максим вздохнул, сдавать козырное место почему-то не хотелось. — Просто у парня порции такие. Это у нас тут рядом, «У Рустема» называется.
— Ой, всё. — Тоня вдруг стукнула кружкой от стол. — Я твои запахи неделю терплю. Теперь посмотрела — и не могу больше. Пойду тоже куплю. Этой ужасной вонючей еды, от которой уже через три куска дышать тяжко.
— Безумству храбрых, — пробормотал Максим и открыл в телефоне читалку.
Когда Тоня вернулась, он уже доел и допивал чай. Тяжесть в желудке была приятной, мысль, что вечером тоже будет что пожрать, успокаивала. На кухне крутился разраб Серега, разогревал себе в микроволновке гречку с мясом: он был семейный и носил из дома ланчбоксы.
— Знаешь что, Максимушка, — подозрительно ласково сказала Тоня, шлепнув об стол своим пакетом. — Ты бы сразу сказал, что это не для всех местечко.
— А? — не понял Максим, с трудом выныривая из реальности Уркаинского уркаганата. — Ты о чем?
— Шавермахер твой, — проворковала Тоня, — что-то не всем так щедро отсыпает. Или ты все-таки две берешь? Зачем тогда было голову морочить, блин. Стесняшка какая.
И сунула ему под нос свой контейнер. Шавермы там было ровно столько, сколько у всех бывает. Максим даже моргнул, не понимая.
— А может, он этот самый? — с надеждой предположил Серега, который искал «этих самых» повсюду вокруг себя, чтобы их немедленно обсудить и осудить. Максим с Лешей, другим дизайнером, иногда ржали, что Серега и в дизайнерскую контору пошел, чтоб на геев попялиться, да вот не повезло. — Может, он к тебе, Макс, шары подкатывает. Охмуряет.
— Бабушка меня так охмуряла, — буркнул Максим. Поднялся и понес тарелку и чашку в раковину, мыть. — Только она еще надо мной стояла и в рот смотрела.
— Так это ты у него там не ешь, — язвительно заметила Тоня. — А то он бы, может, и смотрел.
— Лол, — хмуро сказал Максим. — Нет, ротфл. Идите в жопу. В плохом, блин, смысле.
Сполоснул посуду и ушел за комп.
Работа не ладилась, мерзкая мысль так и застряла в голове. Нахрен этому жителю гор насыпать ему порцию вдвое больше? За те же деньги-то. Максиму вспомнилась сдержанная улыбка Рустема — на которую он сам уже начал привычно улыбаться в ответ. Да нет, не может быть. Херня какая. У них там вообще геев нет, им за это сразу харакири. То есть, не харакири, а что там у них положено за такие дела. Наверное, у них там если мужик на мужика так посмотрит, как вот Рустем на него, то сразу всё. Может, он потому и свалил со своих гор. Чтоб тут кому попало улыбаться.
На следующий день Максим купил по дороге на работу пару дошираков и за обедом выходить не стал. Не хотелось что-то.
С Рустемом он столкнулся через три дня: пошел в метро не на Лиговку, как обычно, а на Маяк, по Боровой было короче, и Максим машинально двинул туда. В вечерней сырой темноте вывеска мигала дешевой красно-синей подсветкой, делая забегаловку еще более убогой. Рустем стоял у входа, прислонившись к стене, и курил — Максим увидел его метров за десять, переходить дорогу было тупо, разворачиваться обратно еще тупее.
— Привет, — сказал Рустем, когда он проходил мимо. Совсем без акцента, не так, как обычно говорили продавцы в шаверменных.
— Привет, — неловко пробормотал Максим. Остановился.
— Чего не заходишь? — спросил Рустем, глядя себе под ноги, на блестящий от недавнего дождя асфальт. Вот теперь акцент проскользнул — нэ заходыш. Как в анекдотах про хачей. — Если что, я могу так. Не проблема, деньги потом занесешь.
Вот опять. Нэ проблема. Дэнги. И этот бизнесмен засранный что, решил, что Максим на копейки живет, как он сам?..
— Худею, — резко сказал Максим. — На органическую овсянку перешел. А что?
Рустем вскинул голову, взглянул на него, провел глазами с ног до головы — словно переспросил: худеешь?
Худеть Максиму было не надо.
— Да ничего, — сказал Рустем. Снова без акцента. — Ну, бывай.
Бросил окурок в лужу, оторвался от стены, ссутулился и толкнул дверь.
Еще через две недели на Тюшина открылась хипстерская бургерная, и про дошираки можно стало забыть.
 

Дошло и до Гореловки

 
Конец света начался не с Гореловки. По телевизору Киселев надрывался, что это все пиндосы: мол, химоружие у них, для нас готовили, да не удержали, вот им и кара божья. Но дядя Миша, Михин крестный, говорил, врет Киселев. Говорил, пиндосы такие хитрожопые суки, никогда бы они сами себя не потравили, быстрее перестрелялись бы. Миха дяде Мише верил — тот был полкан в отставке, коммунист, гонял танки по Братиславе и еще в сопливом Михином детстве все ему правильнее всех рассказывал: и что Гагарин жив, и что Ленин еврей был, и что за длинным рублем погонишься — в овраге закопают.
Так что и тут он наверняка прав был — да что там, точно был.
Еще валили на муслимов, но и тут неясно было, их ли рук дело. Муслимы были и раньше конца света, взрывали там, стреляли у себя где-то в Палестинах. Дядя Миша говорил, они вообще не люди, что эти аллахакбары, что негритосы. А то бывает, что и муслим, и негритос одновременно, тогда вообще край. Тогда наверняка еще и пидор. На пидоров, к слову сказать, тоже валили, эти их парады — одно слово, похабень, тут и до конца света недалеко.
Негров и пидоров Миха лично не видел, а муслимов-то до хрена встречал, в райцентре на рынке. В Гореловке даже жил один Ашот — может, его и не Ашотом звали, но как дядя Миша назвал, так он и стал Ашотом. Женился на Маринке, ну так, по-простому женился, без росписи. Кто б его в избу-то прописал, Ашота. А Маринка была здоровая баба, в теле, и Ашот с нее ни глаз, ни рук не спускал. Парни ржали, он за ней как на веревочке приволокся из райцентра и на рынок свой уже не вернулся — лишь бы за сиську подержаться давали. В Гореловке Ашот обжился быстро, потому что пил по-черному, как русский. Перебрав лишнего, правда, начинал орать по-своему и глазами вращать, за ножи хватался. Мужики-то за топоры обычно, а он все за ножи, видно, что чужой. А потом взял да зарезал Маринку, с белых глаз решил, что она с лысым Васей крутит. Тоже ясно, чужой, местные все знали, что с лысым Васей ни одна баба не закрутит. Ну и посадили его.
Юрась тогда хмыкнул и сказал непонятно: «Вот же отела». Миха не понял, но спрашивать не стал: когда он спрашивал, Юрась все равно морщился и не объяснял нихера. Говорил: не так уж это и важно, — и уходил в свою читальню.
Юрась вообще был малахольный слегонца. Книжки читал. Кому нужна читальня в Гореловке, недоумевал Миха, двести живых душ, из них сто пятьдесят квасят синьку, а остальные с пузом ходят. Не до книжек. Вот Юрась днями и сидел в читальне как сыч, и ночевал вроде там же, хотя считалось, что он у Михи угол снимает, горсовет за него аж деньги Михе переводил. Юрась городской был, культурный. Училище закончил библиотечное. Миха сперва обижался, спрашивал: чего, мол, не подходит тебе, культурному, моя изба, — даже морду бить хотел. Но то ж Юрась, как ему морду бить — он только улыбался и руками разводил: понимаете, Михаил, я засиживаюсь допоздна, не хочу вам мешать, а в библиотеке вполне удобный диван… Никто Миху не звал Михаилом кроме него, даже отец Феоктист. Так и говорил — опять ты, раб божий Миха, синий лик свой господу являешь, иди проспись. А Юрась и не поп, а эвона как — Михаил. Ну Миха и отстал. Тем более, толку с Юрася было мало, пить он не пил, жрал редко и все какую-то ерунду, овощи, он вроде как против мяса был. И против телевизора. Миха не знал, как это связано и почему такой культурный парень, как Юрась, телевизором брезгует, да не спрашивал. Своих дел хватало.
Так и вышло, что когда оно все началось, Юрась-то и не в курсе был. Все деревенские знали, что могут мертвяки прийти, пиндосские там, муслимские или еще какие, главное, что дохлые, и надо будет их дрекольем да топорами гонять. Уже и топоры наточили, и колья навырубали, даже старой бабке Ильинишне, которая топор бы и поднять не смогла, Миха сходил наточил — и ножи столовые заодно. Поднимет, не поднимет — уж ее дело, а пусть будет, ежели чего. А Юрась вот не знал. Сидел в своей читальне, а там про мертвяков-то и не пишут, только про отелу всякую. И вот он вышел под вечер, воздухом дыхнуть, он выходил так иногда, Миха когда через забор видел, всегда с ним шел: деревня небольшая, а мало ли что случиться может, лучше проводить городского-то. Ну вот и пошел, как обычно. Но топор с собой взял. А Юрась ему: Михаил, а топор-то вам зачем? По дрова собрались, что ли? Сразу видно, городской: кто ж на закате по дрова ходит. Ну, Миха и сказал: от мертвяков, значит. Прийти потому что могут, со дня на день ждем. А Юрась головой своей книжной покачал и говорит: что-то вы, Михаил, перебираете слегка. Миха хотел ему сказать про Киселева да про телевизор, а потом понял: не поверит. Юрась никогда не верил, когда Миха ему рассказывал, что по телику увидел. Кривился да башкой мотал. Ну Миха и промолчал. А как дошли до околицы, там уж и говорить не пришлось, смотрит Миха: идут. Закат на них красным светит, а они пылят по проселку толпой, и сразу видно — мертвые. Морды синие, зубы торчат, руки вперед вытянуты. Миха топор сжал покрепче и говорит: Юр, пойдем-ка домой, нечего тут. А Юрась ему: что такое, Михаил? Это ж, если меня глаза не обманывают, соседи ваши, из Низовки. Вероятно, говорит, самогон у них закончился, и судя по лицам, невовремя.
И вот как ему такому объяснишь? Миха его взял за руку и к дому потащил. Юрась задергался, да куда ему от Михи вырваться, хлюпику, так и проволокся по деревне прицепом. Миха еще соседям говорил, кого видел: идут, мол, закрывайтесь, готовьте топоры. А как Юрася на двор втащил, так отпустил, чтоб ворота запереть покрепче, и Юрась гневный такой: что вы себе позволяете, Михаил?! Ну, Миха ему сказал, чтоб он завалил немного и не отсвечивал, пока Миха сообразит, все ли заперто как надо. И, видно, так сказал, что Юрась заткнулся и в дом ушел, в тот угол, который вроде как снимал. Миха проверил все, топорики подтащил, и в сени, и в залу один принес, и колья в сенях оставил, и двери запер все, и решил, что нормально, пронесет. Посмотрят мертвяки, что жрать нечего, да и дальше пойдут, а там уже не Михина забота.
Пришел он в дом, говорит Юрасю: пойдем, мол, на чердак, позырим. А Юрась хмурый такой, напряженный, словно Миха ему денег должен. Если вы, говорит, что-то задумали со мной сделать, Михаил, так лучше не пытайтесь. Миха аж оторопел: что ему с Юрасем-то делать, чай Миха не пидор, а Юрась не баба. Хотя так посмотреть, на бабу Юрась похож был, маленький, тоненький и лохмы стриг только тогда, когда совсем уж на шею слезали, да и тогда не коротко. И глаза у него были как у бабы, да не у всякой, а из телика, которым он брезговал, — большие и с ресницами как щетки. Миха иногда пялился и думал: зачем мужику такие ресницы? А что поделаешь, отросли — так не выдергивать же. Но что там Юрась себе про него подумал, это даже обидно было. Так что Миха обиженно сказал: очень ты мне нужен, пойдем, говорю, на зомбаков смотреть. Юрась опять башкой покрутил, но на чердак с Михой поднялся. Пробрались через завалы всякого дерьма, журналов старых, инструмента ломаного, и к слуховому окошку подлезли. Смотрит Миха на улицу — и точно, не отмахалась бабка Ильинишна, жрут ее, прямо на дороге вот и жрут. Тогда-то Юрась уж поверил. Задрожал рядом так, что аж какие-то бутылки в углу зазвенели. Ну тихо, тихо, сказал Миха и руку ему на плечи положил. Тихо, Юр, я ж с тобой. Я тебя в обиду не дам.
Ждал, что опять этот умник дергаться начнет, да Юрась не начал. Привалился к Михе, к плечу прямо головой, и глаза закрыл. И так сразу уютно стало, что какие там мертвяки — жрут себе и жрут, чего на них смотреть. Миха обнял Юрася покрепче и подумал: раз конец света, так можно, наверное, и в пидоры податься. Чего уж теперь-то.
 

Никто никого

 

— Если бы я хотел трахнуться с парнем, — лениво сказал Витек, — я бы трахнулся с тобой.
Косяк затрещал от его затяжки, по комнате поплыли вялые струйки дыма. Сеня сидел на продавленном диване и смотрел на босую ногу Витька. На желтоватую пятку, которой тот упирался в край облезлого кресла, на лучи косточек под кожей, на черные волоски на большом пальце, похожем на крепкий гриб-боровик. Остальные пальцы были маленькие и казались нелепо беззащитными, особенно по сравнению со всем остальным Витьком, с его костлявыми локтями и коленями и тяжелым крупным лицом. Смотреть на круглые бледные шишечки пальцев было неловко, но Сеня все равно смотрел. Иногда он представлял, как Витек прикасается ногой к его члену. Проводит большим пальцем по головке, шероховато и грубо, потом всей стопой прижимает ствол. Именно правой ногой — левая была некрасивая. На ней Витьку раздавили пальцы как-то в драке, скин — уебок — наступил с размаху своим гриндером, а Витек был в легких кедах. Скины до Витька вечно доебывались — такой же русский как водка, он на вид был как черный: и волосы темные, и нос не прямой, и кожа смугловата, хер его знает, кто подосрал с такими генами. В общем, пальцы расплющили в мясо, потом они зажили, конечно, но остались плоскими и широкими. Витек после этого стал слегка прихрамывать, и на погоду, говорил, ноют какие-то там мелкие косточки, а так ничего. Поэтому левую ногу Витька Сене было жалко — а правую он любил. Охотно бы трахнул. Он представил себе, как говорит: а я бы трахнулся с твоей правой ногой, Вить, — и тот отвечает, кривя морду в ухмылке: что, как собачка?
— Але, — сказал Витек, и Сеня понял, что задумался слишком крепко. — Я про родную тетку сознался, а вы?.. Чего, Сень, поебался бы со мной, а? Если б мы были пидорами.
— Ну, — хрипло сказал Сеня. Почувствовал, как воздух дерет пересохшую гортань. — Смотря кто кого.
Витек захохотал, откидывая голову на спинку кресла. Со спинки упала какая-то легкая тряпка — наверное, халат Нинки, младшей сестры. Нинка вечно где-то болталась, то на лекциях, то у подружек, и Сеня ее видел хорошо если раз в неделю, хотя у Витька ошивался постоянно. Зато Нинкины вещи ровным слоем покрывали всю квартиру: в ванной под зеркалом всегда лежала обвитая длинными волосами расческа, с бельевой корзины свисали какие-то кружева и пестрые, явно девичьи носки, на полках громоздились разноцветные флаконы. Кружка с медвежонком на кухне, конспекты и учебники на столе в проходной комнате — Нинка была во всем, даже когда ее здесь не было. Сеня бы тоже так хотел: все время быть вокруг Витька, рядом с ним, у него под рукой, быть запахом дешевых духов, мягкостью фланелевого халата, шлепком тетради, съехавшей на пол с неровной стопки… Вообще-то ему было похер, кто кого. Вообще-то он бы даже хотел, чтобы Витек — его. Но о таком и в шутку-то не скажешь.
— Ну-ка. — Витек отсмеялся и наклонился к Сене, уронив ногу с кресла. Протянул беломорину. — Дерни, а то ты как не здесь.
— А так-то я сразу здесь буду, — пробормотал Сеня, вызвав у Витька новый приступ хохота, и глубоко затянулся. Прокашлялся от горячего сухого дыма, дернул еще раз. Вернул папиросу и нащупал рядом с диваном бутылку пепси, залил прямо в горло, не чувствуя вкуса.
— Дикий ты, Сень, — медленно сказал Витек, разглядывая тлеющий конец косяка. — Можно и никто никого. Шкурку погонять друг другу, да и все. Ну, голубцы так делают. Знаешь, берут друг друга, как Басков — микрофон, и давай наяривать. Или в рот. Не, ну в рот-то если только по-честному. По обмену. Ты мне, я тебе. Что, скажешь, никогда не думал, как оно вообще — хер во рту подержать?
Дым явно уносил его все дальше от реальности, низкий голос звучал почти мечтательно.
— Думал, — сказал Сеня. Или ему только показалось, что он проговорил это вслух, а на самом деле слово застряло в горле, толкалось изнутри в губы. Член бы толкался снаружи — наверное, так же округло, мягко и мокро. Сеня бы приоткрыл рот, чтобы плотная упругая головка шлепнула по нижней губе, а потом поймал и слегка сдавил бы. Это было бы как мармелад — почему-то ему так казалось. Дешевый, обсыпанный сахаром мармелад — если облизать с него сахар, он становится мутновато-прозрачным, желтым или зеленым, и одновременно гладким и упругим. Головка, наверное, такая же, но не сладкая. С чего бы ей быть сладкой. Его что-то дернуло, голова закружилась. Сеня понял, что успел закрыть глаза, задумавшись о мармеладе, и теперь надо их открыть. Оказалось, что он стоит рядом с диваном, и Витек стоит вплотную к нему, крепко держа за плечо.
— Совсем ты уехал, Арсений Виталич, — тем же низким тягучим голосом сказал Витек. — Замечтался, что ли?
— Замечтался, — согласился Сеня, теперь точно вслух. — Так чего?
Прозвучало непонятно, даже глупо. Может, Витек уже забыл, о чем говорил, и сейчас начнет переспрашивать, или просто потащит Сеню на балкон, продышаться.
— Так давай, — сказал Витек. — Ты, я смотрю, не против.
И прижал ладонь к Сениной ширинке. Погладил там, сжал — и стал растегивать джинсы. Ловко так, вяло подумал Сеня, как не в первый раз. Хотя какая разница, джинсы-то у девок такие же. Уж всяко не в первый.
Сам Витек был в трениках, и можно было просто сунуть руки за резинку. Сеня так и сделал — сунул зачем-то сразу обе, мешая Витьку возиться с молнией, и потрогал там — одна ладонь попала на выпирающую кость сбоку, зато вторая легла куда надо, трикотаж трусов был мягким и горячим. Ну, горячим-то был член под ним, конечно. Раньше Сеня никогда не трогал чужой член; представилось, как можно было бы сейчас вскрикнуть «А, блядь, что это?!» и отдернуть руку, — и стало так смешно, что Сеня вдруг заржал, трясясь и не выпуская из ладони ствол Витька.
— Вот ты пидор гнойный, — добродушно сказал Витек. — Что ты там смешного нашел, дятел? — И просунул пальцы в расстегнутую наконец ширинку.
Сене сразу стало не до смеха. Он чувствовал, как твердые крепкие пальцы гладят и сжимают, и хотя само по себе это вроде бы было привычно, девки тоже так делали, но тяжелое дыхание Витька над ухом и его запах — сигареты, шмаль, олд спайс, застиранная футболка, — били по мозгам, словно напоминая, что в прикосновениях нет ничего нормального.
— Давай это, — хрипло сказал Витек, — разденемся. Интересно же.
Сеня подумал: может, попросить, чтоб он меня ногой потрогал, или вообще пиздец будет? — и от этого член набух совсем тяжело и горячо, Витек пробормотал: «ого» — наверняка решил, что это предложение раздеться так сработало. Отпустил Сеню и потянул с себя футболку.
Сеня как-то механически сдернул свою, стянул расстегнутые джинсы к коленям и стоптал их на пол. Витек сдернул треники, и они снова остановились напротив друг друга — в одних трусах и носках Витек выглядел особенно худым и мосластым, Сеня тоже был не жиробас, но кости у него не торчали так заметно.
— Гладенький ты какой, — сказал Витек странным голосом, Сеня никогда у него такого не слышал. Потом понял, замедленно и ясно: он же, наверное, девкам так говорит, — но было уже поздно, Витек притянул его к себе, закинув на шею руку и зажав загривок локтем так, словно собирался сделать подсечку и ткнуть Сеню головой в диван, и полез целоваться. Они терлись членами через трусы и мокро сталкивались губами, хватали друг друга ртами, как воду из-под крана, тугую и ускользающую, и Сеня так в этом всем залип, что пронзительный крик из коридора — «Витяааа! Ну блядь, опять на всю квартиру шмалью тащит!» — проткнул его ржавой иглой и пригвоздил к месту. Витек шарахнулся в сторону, посмотрел на Сеню бешеными темными глазами и вдруг широко ухмыльнулся. Заорал в ответ:
— Нин, не входи только! Мы тут с Арсением дрочим!
— Идиоты, — крикнула Нинка, хлопнула какой-то дверью и яростно зашумела водой — то ли на кухне, то ли в открытой ванной.
— Так вот оно бывает, — сказал Витек с неловкой веселостью и наклонился за своими трениками. — Это, Арсений Виталич, знак свыше.
— Какой еще знак, — оцепенело пробормотал Сеня. Поправил член и почему-то взялся сперва за футболку. Бросил ее, подобрал джинсы.
— Боженька нас остановил, — сообщил Витек, щелкнув резинкой штанов. — Чтоб мы в пидорстве не погрязли.
— А, — сказал Сеня и стал медленно натягивать джинсы. Было холодно и колко, словно воздух стал острым и царапал кожу.
— А ты, я смотрю, так и уехавши, — продолжал говорить Витек. Нырнул в футболку, вынырнул из ворота. — Не, можем в другой раз попробовать. Если так же снесет. Пойду Нинке халат брошу, а то сюда вломится. Пиво будешь?
Сеня кивнул, посмотрел вслед Витьку и с трудом отвел глаза от закрывшейся двери. Натягивая футболку, тоже колючую и как будто жесткую, подумал: другого раза не будет. Хорошо, что и сейчас-то херни не вышло.
 

Снегурочка

 
— Дед Мороз нам нужен, вот что я думаю, — сказал Гриня. Прищурился, окидывая взглядом окна соседних домов — кое-где уже мерцали гирлянды, хотя декабря оставалось еще две недели, — и сплюнул вниз. — Тупо по приколу. Что скажешь?
Леха не нашелся, что ответить: не так уж часто Гриня спрашивал его мнения. Затянулся, выдохнул в холодный воздух полупрозрачное облачко дыма, глубокомысленно протянул:
— Н-ну-у…
— И Снегурка, — продолжил Гриня так же деловито. — Смотри, короче, план такой. Прикиды я у матери в школе возьму. Подарки скажем, чтоб клали все в кучу, потом в мешок сгребем. Ну и короче, как будет эта ебола вся, презик, куранты — по-тихому выходим, переодеваемся и заходим обратно. Типа — хо-хо-хо, детишечки. Поржем, повеселимся, нормально будет. А?
Что-то с Гриней было не то. Он как будто волновался, что Леха ему ответит. Даже курил резко, дергано, а не как обычно. На общем балконе двенадцатого этажа они стояли вдвоем: Маркелов зимой менял сиги на вейп, чтоб не мерзнуть, Ирка на вейп вообще перешла пару лет назад, остальные в компании не курили. Только Гриня с Лехой все еще дымили по старинке, поэтому ходили на балкон парочкой.
— Погодь, — Леха сосредоточился, — ну, дедом ты, это понятно, а Снегуркой-то кто будет? Чего ты мне…
Он хотел сказать, что Грине надо было звать секретничать Ирку или Юльчу, но не успел: Гриня покосился на него, в полутьме балкона глаза блеснули искрами чужих новогодних гирлянд, и вдруг усмехнулся:
— Так ты будешь. Я ж говорю, поржем.
От новой затяжки во рту остался горький дымный привкус, Леха подавился и закашлялся. Гриня хохотнул, хлопнул его по спине, изображая, что помогает продышаться.
— Тупо, — сказал Леха, перестав кашлять. — Тупо, тупо, тупо. На меня это ебучее пальто-то налезет? Снегуркино?
Он бы сам не смог сказать, какого хера согласился.
Чтобы не таскаться с голыми ногами, Леха стащил у сестры лосины, ярко-голубые. Они нормально налезли, только были ему короче, чем Таньке, но Гриня сказал, если под снегуркину шубейку надеть обычные боты-говнодавы, будет ржачно и стильно, а боты у Лехи были высокие. От лосин все чесалось, особенно пока они были под джинсами, и все начало вечеринки Леха себя ощущал хуже некуда. Лосины будут выглядеть по-пидорски, снегуркин прикид — вообще пиздец, парни оборжут не по-доброму, выйдет херово. Это все крутилось у него в голове, пока девчонки заканчивали с салатами и нарезками, звали парней то помочь порезать, то открыть вино — «чтоб подышало», то сожрать что-нибудь по-быстрому. Юльча совала всем в рот куски колбасы — соблюдая очередность, чтоб никто не обиделся. Ирка сурово охраняла недорезанный оливье, но Гриня, тершийся над ними безмятежно и бодро, таскал у нее с доски длинные ломтики соленых огурцов. Леху пристроили чистить яйца, он хрустел скорлупой и исподтишка косился на Гриню — такого невозмутимого, будто никакой ебанины он и не задумывал. Впрочем, ему-то что, он дедом будет, нечего париться. Дед из Грини должен был выйти хороший — высокий, широкоплечий, с густым «сказочным» голосом. Сам-то Леха при нем будет клоуном, конечно. Он опять пожалел, что подписался на все это дело, но откатывать было поздно и не по-дружески.
Так что когда до полуночи осталось десять минут, все уже сидели за столом и по телику начал по-рыбьи открывать рот гарант — звук ему отключили, чтоб не мешал, — Гриня подмигнул Лехе и полез из-за стола.
— Эй, куда? — возмутился Маркелов. — А разливать кто будет?
— Разливайте, — великодушно разрешил Гриня. — У нас дельце.
— Для дельца надо одеяльце, — вполголоса пробубнил Игорек, страшный пошляк и долбоеб. Девчонки прыснули, Леха почувствовал, что краснеет, и торопливо свалил из гостиной вслед за Гриней.
— Давай, — прошипел Гриня в маленькой комнатке, заваленной барахлом: он ее использовал как кладовку, один-то в трешке — чего нет. — Разоблачайся.
И вытряхнул из пакета бело-голубой ком. В куче мелькнули желтые волосы — парик с косами. Леха вздохнул и начал расстегивать джинсы. Увидев его лосины, Гриня присвистнул и одобрительно сказал:
— Молодца! Хотя волосатые мослы тоже ничего бы были.
— Холодно, — буркнул Леха. Скинул свитер, оставшись в футболке, и напялил на себя снегуркин голубой халат, расшитый блестками и белым синтетическим мехом. Гриня тем временем одевался в красное. Когда Леха кое-как нацепил косы, а поверх — голубую шапочку, Гриня, уже в своем малахае, но еще с бородой в руке, скомандовал:
— Покажись-ка. — И метнул непонятный темный взгляд, когда Леха распрямился перед ним, опустив руки. — Красава, хуле. Все парни твои.
— Завались, — буркнул Леха. Гриня нацепил бороду и колпак, прихватил красный мешок с уже собранными подарками и выглянул из комнаты, проверяя, не бродит ли кто в коридоре. Велел:
— Пойдем на площадку. Потом в дверь позвоним, пусть открывают, хуле. Хо-хо-хо!
И ломанулся вперед. Леха поспешил за ним, в прихожей торопливо нацепив говнодавы, и потом они топтались за дверью, пока Гриня смотрел на телефон, выжидая время. То и дело он отвлекался и Лехе подмигивал. В снегуркином наряде было неуютно. Гриня сказал, в школе эти костюмы ежегодно в химчистку сдают; хотелось бы в это верить.
Они произвели фурор. Леха даже не ждал, что всех так пропрет: народ ржал, кидал в них серпантином и фантиками от конфет — и охотно вылезал в центр комнаты, чтобы прочитать стишок или спеть песенку. Юльча, страшно фальшивя, спела «мама, айм ин лав виз э криминал», кокетливо косясь на дедушку Мороза. Маркелов рассказал несколько стишков-пирожков, Игорек попытался прочитать на память что-то длинное и матерное, а когда девчонки зафыркали, заявил, что это Пушкин. Гриня всех трепал по головам рукой в огромной варежке, раздавал подарки из мешка и постоянно гудел свое «хо-хо-хо». Леха топтался рядом с ним, стараясь не выглядеть совсем уж мебелью, смущенно теребил конец косы, а когда Гриня обращался к нему с вопросами типа: «Ну что, внученька, отдадим подарок?» , отвечал: «Чего ж не отдать, дедушка, раз заслужили детишки, давай уж отдадим».
Игорек даже изобразил, что хочет к нему подкатить, и Леха, войдя во вкус, отмахнулся от него косой, а потом пообещал заморозить. Гриня немедленно влез и пообещал, что кто будет приставать к его внучке, тот всю жизнь будет ледяными яйцами звенеть.
В общем, вышло неплохо, отлично даже вышло.
Когда все навеселились и захотели уже нормально жрать, Леха решил переодеться. Очень уж чесалось все-таки от лосин. Гриня сообщил, что ему в шубе жарко, и пошел следом.
В маленькой комнатке, освещенной только светом из соседних окон — штор в ней не было, нежилая же, — он собрался включить свет, но Гринина рука, уже без дедовской варежки, вдруг легла поверх его ладони. Леха не понял, хотел обернуться. Гриня обхватил его сзади и притянул к себе. Прошептал на ухо:
— Что, внученька, уважишь дедушку? — и Леха сперва подумал, что он тупо, в игорьковом духе, шутит. Шутка была хреновая, а от шепота окатило холодом и жаром одновременно.
— Извращенец ты, деда, — огрызнулся он, и сам услышал, каким хриплым стал его голос. Лучше некуда, блядь.
— Погоди-ка, — Гриня извернулся, не выпуская его, металлически щелкнул защелкой на двери. — Так-то получше будет. Давай, внученька, пошалим немного.
Вообще Леха думал, что Гриня по девкам. То, что сам он не особо по девкам, он компании не палил, ну его нахер, да и думать об этом было тошновато, будто он больной какой. Ну, и никто ничего не знал, а уж Гриня точно наверняка не знал, что Леха бы с ним да. Так что с чего решил полезть — хер поймет, но выходило очень, очень скверно. Сейчас он поймет, что я… — в паническом оцепенении успел подумать Леха, а потом ладонь Грини потянула вверх подол снегурочкиного халата и заскользила по лосинам. Под лосинами уже все было однозначно.
— Ого-го, — прошептал Гриня снова на ухо, нащупав Лехин позорный стояк, и прижал его к себе спиной еще крепче. — Да ты ж развратница какая, моя девочка.
Лехе стало так хорошо и так мерзко, что он забился в крепкой хватке, попытался высвободиться, отстраниться — и не преуспел. Гриня тискал его, сжимал плечо — как обхватил, поперек груди — а другой рукой наглаживал прямо по лосинам. И шептал:
— Да ты же хочешь, да? И еще как хочешь. Я ж тебя сейчас выебу, девочка моя, рачком нагну и выебу.
На шутку это уже ни хрена, просто ни хренашечки не тянуло.
— Отпусти, блин, — прошипел Леха, дернулся снова. — Гриня, ну блядь!
— Тихо, тихо. — Гриня снова погладил его, прижался сзади. — Я ж тебя тоже хочу, ну? Давай, Леш, ну пожалуйста.
Это «пожалуйста» — в тот момент, когда он не выпускал Леху из рук и держал за хуй в прямом смысле, — прозвучало издевательски. Стало еще жарче, еще холоднее — еще хуже и еще лучше.
— Перестань, — просипел Леха почти безнадежно, — ну, ты чего? Ну, Гриня!..
Гриня вдруг убрал руку с его члена, и Леха почти решил, что он реально решил перестать, — когда крепкие пальцы ухватили его запястье и потащили за спину.
У Грини под джинсами тоже было что пощупать.
— Ты хочешь, я тоже хочу, что тут такого? — шептал Гриня, заставляя Леху как следует приложиться ладонью к его члену, изрядно здоровому и твердому. — Ну, не хочешь ебаться, давай подрочим? А поебемся потом.
От этого «потом» у Лехи чуть колени не подкосились.
— Ты же по девкам, — жалко выдавил он. — Ты же…
— А ты мне нравишься, — просто сказал Гриня. — Давно уже. А тут новый год, мечты сбываются.
Леха почувствовал, как яростно горят щеки, и длинно выдохнул сквозь зубы. Ответить ему было нечего.
Гриня развернул его к себе и поцеловал — грубо и жадно, совсем не заботясь о том, чтобы Леха мог ответить. Его губы на вкус отдавали сигаретами и коньяком, весь он пах какой-то терпкой туалетной водой, свежим еле уловимым потом, химической отдушкой от новогоднего костюма. Лехе хотелось цепляться за его плечи и скулить от желания, но все это было стремно, ненормально и безумно.
— Пусти, — пробормотал он, когда Гриня на мгновение перестал терзать его губы. Гриня посмотрел ему в глаза и неожиданно ясно и твердо сказал:
— Нет.
Леха сдался и поплыл по течению.
Течение принесло его на заваленную тряпками кровать, уронило на что-то твердое, нахлынуло сверху Грининым тяжелым мускулистым телом, смяло крепкими горячими руками. Эти руки содрали с Лехи лосины и распахнули снегуркин халат, шапка с косами пропала в каком-то водовороте еще раньше. Леха то погружался с головой, теряя воздух и захлебываясь, то выныривал на поверхность и шептал: отпусти меня, отпусти, ну? — но Гриня уже не отвечал и даже, наверное, не слышал, нависал над Лехой темным и тяжелым утесом, твердым посреди этой бешеной, захлестнувшей их волны, и Леха цеплялся за него, потому что больше было не за что. Он сам не понял, в какой момент вместо «отпусти» начал требовать «выеби меня», но это Гриня услышал, вздохнул глубоко и тяжело и на мгновение отвлекся, зашарил по карманам.
Потом было страшно, больно и стыдно, и еще невыносимо, нестерпимо хорошо. Гриня затыкал ему рот ладонью, потому что он, кажется, пытался то ли орать, то ли скулить, и вколачивал в кровать так, что башню отрывало, а огни соседних домов неслись перед глазами бешеной каруселью.
Потом они лежали рядом на куче вещей, полуголые, потные и липкие.
— Будем еще ебаться? — спросил Гриня, и, поскольку Леха молчал, потрогал его за голое бедро неожиданно ласково и осторожно. — А? Леш?
Леха хватанул сухими губами воздух, зажмурился и поймал Гринины пальцы. И шепотом сказал:
— Будем.
 

Внеклассные занятия

 
Клей «Момент» покрывал пальцы тонкой пленкой, как будто резиновой, и отдирался крошечными мутными лоскутками. Из открытого тюбика пахло химически и странно притягательно. Видимо, так казалось не только Паше — Ленка Митрофанова из параллельного одиннадцатого «Б» подняла голову от недоклеенного фонарика и спросила:
— Слушайте, а мы тут не нанюхаемся? Это ж «Момент» нюхают, чтоб улететь? Тим?
Когда девчонок интересовало что-нибудь опасное, из другой жизни, они всегда обращались к Тимуру Зотову. Их можно было понять: Паша бы тоже к нему охотно с чем-нибудь таким обратился.
Тимур лениво качнулся на стуле, не переставая обрезать снежинку по нарисованному контуру, и так же лениво уронил:
— Нюхать устанешь. Если вот так, просто на столе лежит, то никакого выхлопа.
Он всегда говорил врастяжку, и у доски, и в обычной школьной болтовне. И двигался тоже как будто врастяжку, неторопливо и плавно, даже стометровку на физре как будто не бегал, а плыл, хотя и приходил одним из первых.
— Ну, Тима. — Это вступила Лора Китаева, их с Тимуром одноклассница, сощурила густо подведенные глаза, как будто пыталась подчинить Тимура взглядом. — Расскажи нам, как это делается? Ты же наверняка знаешь.
Выразительные взгляды на Тимура Зотова не действовали, хотя девчонки не оставляли надежд. Он дорезал снежинку, расправил, осмотрел, убеждаясь, что нигде не прорезал лишнего, — и отпустил с ладони в стоявшую возле парты коробку, где этой цветной бумаги уже была полная куча. Почесал ножницами висок и наконец снизошел:
— Незачем вам. Не знаете — и не надо.
Девчонки обиженно поджали губы, Тимур усмехнулся — и вдруг подмигнул Паше так заговорщицки, будто они вместе хранили какую-то тайну. Жаль, что на самом деле это было не так. Но Паша постарался криво и понимающе усмехнуться в ответ.
Тимур-то наверняка все это знал, конечно, и про «Момент», и про другие способы улететь: он жил на Железке, в хреновом районе, в последние годы ставшем еще более хреновым. Сам этого никак не проявлял, в школе выглядел прилично, готовился поступать в питерский политех, но репутация «мальчика с Железки» тащилась за ним чуть ли не с младших классов, окутывая тревожной темной аурой возможной угрозы и скрытой опасности. Девицы наверняка велись именно на это. Хотя Тимур и сам по себе был ничего. С таким именем можно было подумать, что он откуда-нибудь из южных республик, но скуластым костистым лицом и широко расставленными светлыми глазами под косым крылом челки, тоже светлой, он напоминал скандинава. Они учились в одном классе с началки, так что Паша знал, что зовут Тимура в честь героя Гайдара, — это рассказала Татьяша, Татьяна Николаевна, когда их всех принимали в пионеры. Давно это было, все изменилось с тех пор — кроме самой Татьяши.
Это из-за нее они все здесь и сидели. У Татьяши вечно было, как она сама говорила, «планов громадье», и все какие-то пионерские: вот и теперь она нашла в ближайшем к их райцентру поселке какой-то детский дом, в котором держали убогоньких, и сгоношила десятые и одиннадцатые классы устроить им новый год. Мол, больше некому, областная администрация занята тем, чтоб разворовать то, что не разворовали до них, денег нет, ничего нет, так давайте им хоть праздник сделаем, бумажные игрушки, спектакль, подарки. Десятые классы готовили елочное представление, на подарки собрали понемножку со всей школы, игрушки достались выпускникам. Те, кто не успел от Татьяши увернуться, — четверо девочек, обожавших всю эту оргработу, и Паша, втихую надеявшийся на четверку по литре в аттестат за хорошее отношение, — теперь сидели в пустой темной школе, сдвинув несколько парт в своем классе в огромный рабочий стол, клеили фонарики и цепочки, вырезали снежинки. То, что к ним присоединился Тимур, оказалось неожиданностью для всех: с аттестатом ему проблемы не угрожали, в активисты он не лез с тех пор, как характеристика перестала иметь значение для поступления, так что по правде говоря, делать ему тут, за заваленным резаной бумагой столом, было нечего. Но он пришел, кинул в угол школьную сумку и невозмутимо уселся. Подтянул к себе зеленую папку с цветной бумагой и ножницы, выбрал один из трафаретов для снежинок и взялся за карандаш. Девчонки потаращились на него ошалело, переглянулись между собой и, наверное, решили, что он пришел из-за кого-нибудь из них. Паша угадал это по особым взглядам, по нервным и почти взрослым движениям, которыми они принялись поправлять волосы и осматривать грудь — не насыпали ли обрезков на свои пушистые свитера из цветной ангоры. Ради Паши они этого не делали, и слава богу. Вышло бы неловко.
Он уже два года все про себя точно знал. Прочитал в «Спид-Инфо». Там была история про парня, который не понимал, что с ним, у него был стояк на физре, и ему было неловко прикасаться к парням, а девчонки его не интересовали, и ему иногда снились сны про него самого и других парней, и он так мучился до института, а потом переехал в Москву, и ему там в общаге быстро объяснили, в чем дело, и научили краситься и крутить задом. Паша надеялся, что краситься ему не придется и крутить задом тоже, по крайней мере, прилюдно: уже сами мысли об этом вызывали острый стыд, иногда смешанный с болезненно горячим волнением. Но, по крайней мере, стало понятно, что он такой не один, и что это если и не нормально, то по крайней мере, известно науке — и газете «Спид-Инфо», а значит, вообще много кому. То есть он и до этого слышал про пидоров, но это все были грязные ругательства или огрызки чужих разговоров про зону, у них на площадке был сосед-сиделец, — а про нормальных людей такого не говорили. А оказалось, что такое бывает не только с сидельцами. Это как-то успокаивало.
За два года Паша успел почти привыкнуть к мысли, что он вот такой вот, и даже почти смириться. Все бы было еще проще, если бы ему не нравился Тимур Зотов. Это Паша понял примерно тогда же. Раньше ему казалось, что он хочет с Тимуром дружить: нормальное желание, Тимур крутой, кто угодно захотел бы такого приятеля. Но другие одноклассники терлись вокруг него, перекидывались шутками, просили скатать домашку, звали погонять мяч или плющить монеты на железной дороге, а Паша даже подойти стремался. От одной мысли о том, чтобы с Зотовым заговорить без крайней надобности, сжималось горло и слабели колени. Зато можно было на него смотреть, он сидел от Паши вперед на две парты и наискосок, и видна была резкая линия скулы и, когда он зачем-нибудь разворачивался, плавно скользящая над глазами челка. За среднюю школу Паша так привык то и дело находить Тимура взглядом, что когда тот изредка заболевал и пропускал неделю, Паша терялся, словно из привычной картины мира пропадало что-то большое. Словно что-нибудь вроде новой девятиэтажки на полпути из школы домой или огромного раскидистого дерева у подъезда, которое было огромным всю Пашину жизнь, исчезало как не было, и никто кроме Паши этого не замечал.
Если бы не «Спид-Инфо», он бы так и не понял, что это значит.
Последние два школьных года он старался просто держаться от Тимура подальше: до леденящего оцепенения, до сосущей пустоты в животе было страшно, что кто-нибудь догадается. Или, еще хуже, что сам Тимур догадается. Так что Паша разрывался между необходимостью вести себя как все и стремлением закрыть глаза и спрятаться, исчезнуть, оказаться в другой школе, в другом городе, лучше всего — в другом мире. Он позволял себе перестать прятаться, скрывать даже мысли от самого себя, только несколько минут по вечерам под душем или уже в постели, когда можно было зажмуриться и отчаянно, яростно и жадно вообразить, что Тимур рядом; потом он себя просто ненавидел.
Он продержался так весь десятый класс и половину одиннадцатого. А теперь, за три дня до конца четверти и за шесть — до нового, девяносто третьего года, в котором все они должны были закончить школу и наконец расстаться навсегда, Зотов пришел, сел напротив него за стол с новогодней бумажной ерундой, и все покатилось под откос.
Паша заставлял себя не смотреть, и все же смотрел: и на руки, крепкие и крупные, с твердыми и длинными, уже по-взрослому грубоватыми пальцами, с выпуклыми костяшками; на жилистую шею в распахнутом вороте рубашки, ослепительно белой над острым узким вырезом черного свитера; на челку, то и дело закрывающую светлые прохладные глаза, а потом взлетающую на мгновение, когда Тимур дергал головой, чтобы ее отбросить. Сосредоточенно вырезая завитушки и острые тонкие углы снежинок, он приоткрывал рот и чуть-чуть высовывал язык; заметив это, Паша не мог уже перестать видеть торчащий между ровными белыми зубами розовый кончик, казавшийся неприлично и постыдно беззащитным. Он испортил красно-желтый фонарик, склеив его шиворот-навыворот, порвал несколько колечек разноцветной бумажной цепи, за которую взялся, решив, что с ней будет попроще, и весь обляпался клеем. Теперь он обдирал с пальцев пленочки «Момента» и думал, что нужно срочно, сию же минуту пойти в туалет и спустить, иначе он кончит прямо в штаны, и это будет позорище, после которого лучше сразу повеситься; но для начала надо было встать и свалить так, чтобы никто не понял, что с ним. Хуже всего было то, что Тимур то и дело сам на него поглядывал. Может быть, заметил, как Паша на него таращится.
— Тима, все неправильно! — вдруг воскликнула Лора Китаева. — Ты не туда режешь, развалится же!
— Да нормально все, — лениво протянул Тимур и снова усмехнулся Паше, словно приглашая его в заговорщики. — Сойдет для сельской местности.
— Дай, я покажу, — потребовала Лора. Поднялась, отряхнула юбку от обрезков (еще и подметать потом придется, — рассеянно, словно издалека подумал Паша) и обошла Тимура так, чтобы встать у него за спиной. Наклонилась, почти легла ему на плечо всей своей пушистой синей ангорой и потянулась взять его за руки. Остальные девчонки уставились так, будто пытались взглядами разжечь под ней костер. Лучшего случая свалить могло и не представиться.
— Я сейчас, — еле слышно пробормотал Паша, скрипнул стулом — на него даже никто не обратил внимания, может быть, только Тимур метнул короткий взгляд, показавшийся Паше странно растерянным; хотя Паше сейчас уже и гоголевские черти вместе с панночкой могли показаться, он бы не удивился. Класс литературы же.
В школе было пусто и полутемно: вечером половину ламп в коридорах выключали, оставляя ровно столько света, чтобы всякие кружковцы или приговоренные к дополнительным занятиям не сгинули во мраке. Из далекого класса математики, где занимались олимпиадники, раздался дружный хохот, гулко разбивший тишину; смотрите, какой синус, обхохочешься, — представил себе Паша их развлечения и нырнул в мужской туалет. Неизвестно, кого стоило благодарить за то, что хотя бы на этаже старших классов кабинки были с дверями; сиди они этажом ниже, и Пашу ждали бы фанерные стенки между унитазами и вид на забеленное краской до половины окно. А так он смог закрыться в кабинке, упереться лбом в исписанную именами и разрисованную хуями фанеру, вдохнуть ядреный аромат хлорки, почти забивающий неизбежный застарелый запах туалета, и расстегнуть штаны. Член налился кровью так, что трогать его было почти больно, как что-то воспаленное, но сжав его в кулаке, Паша глухо застонал от облегчения — и сразу же закусил предплечье другой руки. Еще не хватало, чтобы сюда кто-нибудь приперся, хоть из веселых математиков, и его услышал.
Он едва успел сделать пару движений по стволу, от которых разошлась по всему телу жаркая температурная дрожь, как снаружи, из-за тонкой фанерной дверцы донеслись какие-то звуки. Это кровь в ушах шумит, — беспомощно понадеялся Паша, но под чужими шагами хрустнули полурасколотые плитки пола, а потом по дверце кто-то сухо и коротко стукнул. Паша заледенел, не в силах ни разжать пальцы, ни выдавить хоть звук. Подумал: так и импотентом можно стать.
Стук повторился.
Паша с усилием заставил себя выпустить закушенное предплечье — на руке наверняка остались следы зубов — и просипел:
— Занято!
Это было бессмысленно: рядом стояли нараспашку еще три свободных кабинки, так что неизвестный визитер пришел не за этим.
За дверью кашлянули, и Паша вздрогнул как от короткого разряда электрического тока, узнав пришедшего за мгновение до того, как тот заговорил.
— Кононов, слушай… Это я, — сказал Тимур так медленно и неуверенно, будто сам не понимал, что говорит и зачем. — Ты там, ну… В порядке?
Заебись, — безнадежно подумал Паша. Он что, решил, что нужна помощь? Типа там, понос пробрал, или запор, таблеточку дать? Заебись, лучше некуда.
— В порядке, — резко сказал он. Почти выкрикнул. — Тебе чего?
Стало стыдно: даже если Тимур пришел с тупым вопросом, не помочь ли просраться, он же все равно хотел помочь.
— Если я ошибся, это пиздец, — проговорил за дверью Тимур так же медленно. — Но я, блядь, не могу больше. Кононов, ты там дрочишь?
Паша вытаращил глаза и уставился на расплывающуюся от близости надпись «А.К. + В.С.= отсос». На мгновение он даже почти угадал, кто могут быть эти А.К. и В.С., но дурацкую, ненужную догадку смыло жаром и яростным шумом крови в ушах. И горячей твердой тяжестью в сведенной панической судорогой ладони. Похоже, импотенция ему не грозила.
— Молчишь, — сказал Тимур. — На хуй не посылаешь. Уже хорошо. Помочь? Открой — помогу.
Паше показалось, что он ослышался. В ушах уже ревело, а не шумело, фанера, на которую он опирался, казалась колючей и шершавой.
— Кононов, — сказал Тимур как-то устало. Паша расслышал шорох: наверное, он съехал спиной по стенке и присел рядом с дверью. — Ты на меня пялился весь вечер. А сейчас сбежал со стояком. А до того отводил глаза, как эта… тургеневская девушка. Скажешь, нет?
Глаза защипало горячим, Паша глубоко и шумно вздохнул: еще не хватало разрыдаться.
— Не скажешь, — подытожил Тимур после недолгого молчания. — Открой, а? Ты мне тоже, ну… Нравишься. Давно. Я серьезно.
Он, кажется, и правда говорил серьезно. Да и вообще не славился шутками такого рода. И все равно — оторвать руку от фанерной стенки и дотянуть до защелки оказалось сложнее всего, что Паше Кононову доводилось когда-нибудь делать в жизни. Пока он дергал железный рычажок, быстрый шорох за дверью повторился снова. Встал, что ли, — подумал Паша и толкнул хлипкую дверь. Только увидев Тимура перед собой — напряженного, с закушенной губой и острым, как иглы циркуля, взглядом, — Паша понял, что так и держит в руке член. Тупее некуда, — сказал он себе, а потом Тимур шагнул в кабинку, почти наощупь дернул защелку обратно и втиснул Пашу в угол между стеной и унитазом. И положил руку поверх его кулака. Паша уставился на него, в эти его невозможные светлые глаза, всхлипнул, задрожал и кончил, горячо и быстро.
А он-то думал, что тупее было некуда.
Тимур вдруг дернул его к себе, обнял и ткнул головой себе в плечо. Пробормотал:
— Придурок ты, Кононов, и чего тянул? — и Паша вздрогнул от мягкой, томительно взрослой нежности в его голосе.
Может, на самом деле все это было не так уж и тупо.
Вам понравилось? +30

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Наверх