JSt

Vivid Colors

Аннотация
Вирус может долго таиться, никак себя не проявляя.
Совесть может спать ещё дольше.
Но когда он объявится - твой мир уже не станет прежним.
Особенно, когда проснётся она.
Вторжение вируса - необратимо.
Диктатура совести - беспощадна.
Сколько времени у тебя в запасе?
И как ты потратишь его?


Посвящается Faith, с неизмеримой благодарностьюза многое – в том числе и за наши живые дискуссии.

    «…к нашему глубочайшему сожалению, мы не можем принять к показу на выставке предлагаемые Вами полотна – и содержание их, и качество исполнения не соответствуют стандартам нашей галереи. И это тем более прискорбно, ведь мы, далеко не единожды, успешно и плодотворно – для обеих сторон – сотрудничали с Вами. И, хотя бы в память о тех днях, уверяем – если Вы сумеете вернуть своему мастерству прежний уровень – мы всегда будем рады видеть Ваши творения у нас.
    Искренне Ва…»

    Мередит озлобленно смяла письмо, затем расправила и с ожесточением разорвала на мелкие клочки, полетевшие в закопчённый зев камина.
    Это уже пятое. Стоит ли просматривать остальные?
    Придётся. Кто знает, вдруг кто-нибудь – ну хоть кто-нибудь сумеет разглядеть…!

    Они не сумели. Никто из них. Ни один...!
    Что ж, наверное, этого стоило ожидать.
    Она угрюмо огляделась по сторонам. Всё те же стены, всё то же одиночество. Ещё совсем недавно этот затерянный в чащобе дом казался ей надёжным укрытием, но сейчас именно затерянность его лишь добавляла горечи в её и без того не слишком сладкую жизнь.
    За окнами весело синело летнее полуденное небо деревья, освещённые не видимым с этой стороны дома солнцем, красовались зеленью своих крон, но Мередит, вдохновлённой поначалу жизнеутверждающим буйством красок вокруг, в последнее время всё чаще и чаще хотелось выключить к чёртовой матери это лето – такое раздражающее своей беспечной весёлостью и насмешливо яркими цветами!
    От прекрасного утреннего настроения, когда она с радостным предвкушением летела на своём «танке» сквозь лес – за долгожданной почтой – не осталось и следа.
    И, будто стремясь сделать этот день ещё гаже, мерзко, словно издеваясь, запищал таймер.
    Мередит устало поднялась с пола и, шаркая ногами, подошла к буфету. Достала дозатор с лекарствами, а затем налила себе воды в высокий бокал, подобный тем, из которых раньше – о, какими же далёкими казались теперь те времена! – потягивала белое вино.
    Не без труда проглотив очередную порцию мерзких, так и норовящих прилипнуть к слизистой оболочке горла пилюль и запив их водой, она сморщилась. Раз от раза ей становилось всё труднее заставлять себя делать это.
    «…Это – не приговор», – сказал ей тогда усталый врач, повторяя эту фразу, наверное, в …-тысячный раз.
    «Да», – ответила она ему. – «Это всего лишь отсрочка».
    Позже, немного придя в себя после узнанного, Мередит, ни с кем не прощаясь и никого не предупредив, собрала немногие, казавшиеся ей теперь нужными, вещи и рванула сюда, в то место, что по-настоящему принадлежало ей.
    И, пробиваясь сквозь расплетения и переплетения дорог, порой практически непроходимых, она знала, зачем туда едет.
    Умирать. В одиночестве.

    Что ж, теперь, по прошествии времени, можно сказать, что план её наполовину выполнен – одиночество настало, окончательное и бесповоротное. Большая часть друзей отпала, как только они узнали о диагнозе. Тех, кого он не отпугнул, отторгло расстояние. А дружба по телефону не выдержала проверки отсутствием общих пересечений повседневности. Родственники? Ими Мередит не была обременена. Имелись, конечно, в наличии и мать, и отец, а вот братья-сёстры, дяди-тёти, кузены-кузины, племянники-племянницы остались в таком далёком прошлом, что ныне не стоили в большинстве своём и упоминания. Ненаглядный Майлз? Так он, узнав, как обстоит дело, бросил её и смылся в неизвестном направлении!
    Единственными, с кем Мередит общалась теперь «вживую», были сотрудники клиники, которую она вынуждена была время от времени посещать, и фармацевты – как прямое следствие этих посещений.
Да ещё немногочисленный, практически незаметный во время её ночных визитов, персонал молла, где раз в неделю она партиями закупала всё необходимое. Почту Мередит забирала из расположенного в трёх милях от дома – у более-менее сносной дороги – ящика.
    Оттуда, с предвкушением, она достала и сегодняшнюю пачку посланий, которая теперь унылыми обрывками валялась в камине, ожидая, когда его растопят, чтобы сгинуть в пламени.
    Совершенно разбитая, усталая и подавленная, Мередит отправилась в спальню – прилечь.

    Ближе к вечеру она проснулась, отдохнувшая и чуть посвежевшая. Прошла в кухню, заварила себе чаю, и, прихлёбывая его, лениво перебирала остальной почтовый хлам, что вынула сегодня из ящика. Реклама, реклама, опрос, реклама… Так, а это что тут у нас?
    Конверт форматом своим был раза в два побольше обычного письма, поэтому Мередит и отложила его ранее в сторону, приняв за очередной рекламный буклет. Однако, прочитав адрес отправителя, она чуть не поперхнулась чаем, отставила кружку и нетерпеливо вскрыла послание.
    Ну, так и есть. Строчки, как по линейке, каллиграфический почерк – стиль автора налицо. Тётя Эмили!
    Мередит вытащила открытку, как она была – изображением вниз – и, не глядя, что там, на лицевой стороне, раскрыла и с жадным любопытством углубилась в чтение.
    «Здравствуй, дорогая племянница!» – писала Эмили. – «Уважая твой странный каприз – поселиться в уединении в старом доме Апплдоров (за него, на мой взгляд, ты всё же переплатила), из средств связи имея в наличии только сотовый телефон, позвонив на который, можно пообщаться лишь с твоей голосовой почтой – мне пришлось прибегнуть к способу, который я использовала в молодости. Результат моих усилий ты и держишь сейчас в руках.
    Переходя к делу, уведомляю: я здесь, в Эшфорд-Фоллз. Решила ненадолго заглянуть в родное гнездо – «пригладить пёрышки» после своего недавнего развода. Да-да, ты всё верно прочитала, моя милая – именно развода. На этот раз мне просто надоело ждать, когда же мой драгоценный супруг оставит меня безутешной вдовушкой с приличной суммой по завещанию».
- Ой, тётя, ну Вы и …, – с оттенком восхищения произнесла Мерри, присовокупив про себя довольно сочное словцо, и тут же как будто наяву услышала мгновенный ответ: «Фи, Мередит! Нельзя быть такой вульгарной, дорогая».
- А как же Вас ещё назвать? – припомнилось вдруг, как Эмили выставила на аукцион детские каляки-маляки Мередит, найденные тёткой в какой-то пыльной коробке на чердаке собственного дома и уцелевшие там каким-то чудом. «Сама мне их дарила», – безмятежно парировала тётушка возмущённые нападки племянницы.
    «Вынуждена признать» – продолжила чтение Мередит. – «Что время летит всё быстрее и быстрее, превращая ожидание в непозволительную для меня роскошь. А бездействие становится ещё более непозволитель¬ным, и посему завтра-послезавтра я отбываю в Довиль. Или Сен-Тропе – я ещё не решила. Но перед отъездом хотелось бы увидеться – может быть, узнаю, наконец, что за события сподвигли тебя так изменить свою жизнь.
    Твоя тётя Эмили.
P.S. Надеюсь, выбранная мною открытка всё же стимулирует тебя к встрече».
Мередит перевернула открытку картинкой вверх, и от неожиданности чуть не выругалась.
Какая ирония! На открытке была изображена одна из её лучших работ раннего периода – «Город и радуга»!
Мередит всегда, до мелочей, помнила, как написала её – спонтанно, в тот момент, когда к ней пришёл успех – уже не первый, и даже не второй. Её не мучила тогда ни тоска по дому («чего?!»), ни тоска по близким («приезжали недавно»), и ей было совершенно непонятно, отчего рука вдруг сама собой потянулась к кистям и краскам. Закончив работу, Мерри, как обычно, отступила на пару шагов, окидывая получившееся критическим взглядом – и внезапно поняла, что вместо абстрактного по изначальному замыслу города изобразила свой родной Эш-Фоллз! Точнее, одну из его самых пыльных окраин, которая сейчас, на картине, антрацитово посверкивала превратившейся после ливня в непроезжую топь пылью. Но какая великолепная, яркая радуга блистала над всей этой грязью, над уныло ёжащимися мокрыми домами...! «Это я, – подумала тогда Мередит. – Сияю. Высоко над всем этим – и не касаясь всего этого… Я – радуга Эшфорд-Фоллз!».
Помнится, она с трудом удержалась, чтобы не назваться так в очередном интервью какой-то ушлой журналистке. Но это сильно смахивало бы на чванство, чего люди обычно знаменитостям не прощают – во-первых. Во-вторых, ей ли тягаться с Эвитой? А, в-третьих, вовсе незачем озвучивать название города, куда после этого могут нагрянуть толпы всевынюхивающих, жадных до сенсации «желтопёрых». Ведь были уже попытки – правда, закончились ничем. Эшфордцы болтать не любят. С чужими, по крайней мере. Однако рисковать всё же не стоило.
И вот теперь – это. «Радуга Эшфорд-Фоллз»? Да с чего бы? Как хорошо, что тогда, на интервью хватило ума промолчать. Что за глупость – сравнивать себя с радугой!
Но что-то ведь заставило её тогда написать именно это? И что бы в таком случае это могло быть? – Мередит в раздумьях наморщила лоб. – Попробуем метод соответствия.
Так. Эш-Фоллз. Радуга… Семь цветов... Красный, оранжевый, жёлтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый…

    Фиолетовый! Она словно увидела, сразу же – Дайана Кингсли…
    Нет! Нет! Не вспоминать…! – Мередит сжала голову руками.
    Но память с люто сволочной услужливостью уже подсовывала очередные цветовые ассоциации.
    Синий – глаза Марли на её свадьбе. Какой шторм ненависти бушевал в них тогда...!
    Голубой – Лили, «Лайл», как её называли в семье, обожала голубые джинсы – они так подходили к её огненно-рыжему водопаду волос…
    Зелёный – О’Доннеллы, и этим всё сказано…
    Жёлтый – золотисто-жёлтый блеск её обручального кольца, такого желанного и с таким трудом добытого…
    Оранжевый…
    На оранжевом память дала сбой и пошла дальше.
Красный – цвет мотоцикла Кеннета; ох и взбесился же супруг, когда она заставила его избавиться от этого железного чудовища...!
    Но оранжевый…?
- Оранжевый, оранжевый…, – произнесла вслух Мередит.
    И тут память, будто очнувшись, нанесла самый подлый, самый сильный удар.
    Томми Чейз!
- Нет! – прошептала Мередит, вспомнив. – Нет! – перешла с шёпота на крик она, но память, словно сорвавшись с цепи, подбрасывала всё новые и новые детали. Томми, Дайана, Кеннет – и остальные…
Воспоминаний становилось всё больше, несвязными, но отчётливыми фрагментами они начали кружиться в её сознании, и чем сильнее они множились, тем быстрее было это кружение, пока в какой-то момент их не стало слишком много, и Мередит с выкриком «Хватит!» не выбежала из сумрака прохладной комнаты под сияющее летнее солнце…
    Постояв немного на улице, она начала приходить в себя. В кронах деревьев шумел ветер, где-то перекликались птицы, солнечные лучи приятно грели кожу – всё здесь было прекрасно.
    Всё, кроме неё. Теперь, когда с антресолей её памяти свалился – и прямо на голову – сундук (похоже, основательно окованный железом) с высыпавшимися из него давними воспоминаниями, затолкать их обратно в подсознание она была уже не в силах.
- Как я могла? – удивилась она самой себе. – Как я могла быть такой…, – Мередит искала для себя эпитет похлеще, но никак не могла найти – даже самые оскорбительные слова были сейчас недостаточно сильны. – Зачем я всё это сделала? Почему?
«Почему?» – ехидно переспросил вдруг внутренний голос, о наличии которого в себе она до сегодняш¬него дня и не подозревала. – «Ты прекрасно знаешь, почему. Ты прекрасно знаешь, зачем. И тогда – в те вре¬мена – тебя это настолько не трогало, что ты с лёгкостью забыла обо всём, выпорхнув из Эш-Фоллз в “боль¬шой мир”!»
- Заткнись! – с ненавистью ответила ему Мередит, ощущая, что, кажется, начинает сходить с ума.
«Я-то заткнусь» – сразу же отозвался он с прежней глумливостью. – «А вот куда ты от воспоминаний денешься?»
    Мередит решила не поддаваться, и ничего не ответила.
«И знаешь ли ты, как сложились судьбы этих людей? Людей, которыми ты вертела, как расходными шахматными фигурами – ферзями, конями, пешками? Свою партию ты тогда выиграла – а что стало с проигравшими?»
- Никто не умер! – запальчиво крикнула Мередит и порадовалась, что на добрые мили вокруг нет ни единого человека – сюда даже туристы не забредали.
«Ой ли? Физически – да, никто. А как насчёт растоптанной веры, уничтоженной любви, умершей надежды? Ты убийца, Мередит, убийца не плоти – но души!»
- Ах-ах! – иронично отозвалась она. – Душа-душа! Ненаказуемо – и не смертельно. Поболит и пройдёт.
    Тут внутренний наглец просто рассвирепел.
«Пройдёт, говоришь?! А то, что это оставит шрам на всю жизнь – не видимый, но ощущаемый?!»
- Все мы живём каждый со своими шрамами. И почему мне должно быть дело до их шрамов – ведь о моих-то никто не печалится?!
«Да кому печалиться, если ты никого не любишь?!» – изумился голос.
- Как это, не люблю? Люблю. Очень даже люблю. Папу с мамой – где-то… Тётю Эмили люблю. Мужа – любила…
«О, да! Его – особенно!»
- А что такое?
«Сама знаешь!»
- Ладно, с этим соглашусь, но поначалу-то…
«Мередит! Когда ты лжёшь мне – ты ведь лжёшь самой себе! И родителей ты любишь издали – как же, пара провинциалов, куда им до тебя, “превеликой” нашей! А твоя тётя Эмили – … ладно, смягчим: порхающая бабочка. Ленточник Тополёвый».
- Они у нас не живут! – рассмеялась Мередит.
«Вот и мотыляет по европам!» – подхватил голос с прежней язвительностью.
- Не любишь ты её, – укорила она.
«А ты – ты кого любишь? Чего молчишь? Ответить нечего?»
- Я…, – начала было Мерри, но умолкла.
«Вот-вот», – тут же подтвердил пакостник. – «Никого. А хочешь, чтобы они любили тебя».
- Да на кой мне сдалась эта их любовь?! – возмущённо воскликнула Мередит. – Была она у меня – да сколько раз – и к чему всё привело?!  Таблетки, небось, вместе со мной глотаешь, а… и вообще – «Любя, любви в ответ не требуй»!
«А не любя – тем более! Однако ты – смеешь!»
- Чего это? – удивилась она. – Кого это я…
«Ты не любишь людей – и хочешь, чтобы они полюбили твои картины? Пойди – и посмотри на них!»
- Но…
«Иди-иди! Или не хочешь понять, за что получила сегодня столько оплеух, задушевно упакованных в конверты?»
    Этого Мередит вынести уже не могла, и, снедаемая каким-то неосознанным, но отчётливо неприятным предчувствием, медленно прошла обратно в дом и посмотрела на выставленные вдоль стены отвергнутые работы – плоды трудов её за последние полгода.
    Боль, ярость и отчаяние – вот что выплёскивала она из себя, работая над ними.
    Боль, ярость и отчаяние – вот из чего теперь состояла её жизнь, перескоками от одного к другому в хаотичном порядке.
    Боль, ярость и отчаяние – вот, что отражали её полотна, абстрактное месиво, напоминающее человеческие внутренности, разлетевшиеся гангренозного цвета ошмётками от взрыва чего-то густо-чёрного и потёкшего чем-то тёмно-красным.
«И как тебе?» – не унимался инквизитор. – «Знаешь, что это? Это же… сплошная мертвечина! Мёртвые идеи, мёртвые образы. В них нет ничего живого – потому что нет души. Боль, ярость, отчаяние – но нет веры, нет любви, нет надежды. И пока ты не обретёшь понимания, что на самом деле значат эти слова – ты будешь мёртвыми красками малевать свои мёртвые картины!».
    Содрогнувшись, она метнулась к своим рукотворным уродцам – но уничтожить их рука не поднималась, и Мередит просто собрала их в увесистую стопку, чтобы позже, собравшись с силами, отправить в самый тёмный угол просторного сарая.

    Когда она покончила с этим, была почти уже ночь. Над лесистыми вершинами повисла восходящая луна – круглая и оранжевая.
Как волейбольный мяч, подумалось Мередит, который она заметила, проезжая мимо, на одной из школьных площадок, во время очередного вынужденного визита в город.
«Счёт – 14:0», – прошептала она луне.
Как давно всё это было…
Давным-давно – ну прямо как в одной из тех сказок.
Мередит даже представила первую букву текста этой сказки – тяжеловатую, причудливую, изукрашенную ярким орнаментом и витиевато оплетённую изящными вензелями.
«В некотором царстве, некотором государстве жила-была одна девочка…»

…И была она… Умной? Весьма. Красивой? Пожалуй. И хоть не было у неё, как у принцесс из сказок, несметных сокровищ папы-короля, обладала она сокровищем куда как более ценным. Ей, избранной, был ниспослан Дар.
Когда маленькая Мерри нарисовала свою первую картинку, её папа с мамой умилились, как и любые родители. Когда она, не такая уже и малышка, нарисовала неизвестно какую по счёту – удивились уже многие, включая её преподавателей. Им явлен был бесспорный талант, который всенепременно следовало пестовать, холить и лелеять.
Что все они и сделали. Семена упали на благодатную почву, и дар художника расцветал в юной Мередит всё ярче и ярче.
Расцветала всё ярче и сама девушка. И становилась всё более… Умной? Определённо. Красивой? Бесспорно. Правда, красота её была не тех слащавых шаблонов, что набивают оскомину уже со второго взгляда, а ум…
Ум…
Всем прекрасно известно, что у розы есть шипы. Но, любуясь красотой распускающегося бутона, вдыхая его дивный запах, разве думаешь о том, насколько те шипы остры и как больно могут ранить? А ведь это – всего лишь цветок…
    И свой последний школьный год Мередит начала пусть и не почитаемой, но достаточно уважаемой окружающими. Без «большой любви», но с небольшими «приключениями». Без близких друзей, но и без откровенных врагов (завистники – не в счёт). Смышлёная, общительная, дружелюбная…
    А сивиллы как были персонами древними, почти мифическими, так ими и остались, посему и не предвозвестилось: «Остерегайтесь юных дружелюбных талантливых существ! Ибо вы для них – лишь средство достижения, да и то – в лучшем случае. Им нет абсолютно никакого дела до вас. Они живут в своём мире, по своим правилам – и по ним же действуют в мире реальном. Их слова – медоточивая ложь, а мысли – остро отточенные обсидиановые лезвия. Берегитесь их. Нет, не всех, далеко не всех, разумеется – но иных из них! Умейте разглядеть, кто перед вами, и…»
    Немы пифии, безмолвствуют оракулы…
    Да и кто, тем более в столь юном возрасте, принимал когда в расчёт какие-то там предостережения?

История не сохранила достоверных сведений о том, кому именно из скучающих гранд-дам Эшфорд-Фоллз забрела в голову нетривиальная идея, как сделать более эффективным сбор средств на одной из бесконечных благотворительных акций, устраиваемых этими особами. Проще некуда – даже внеся не слишком большую сумму, можно стать претендентом на грант, обеспечивающий своему ребёнку подходящего возраста – при наличии у него соответствующего таланта – полный курс обучения в лучшем артистическом учебном заведении страны по профилю.
Убеждённые в безусловной гениальности своих чад, гордые родители валом хлынули на мероприятие, с лихвой оправдав замысел устроительниц.
Вопреки опасениям некоторых скептиков, дамы честно выполнили условие. При участии городских властей и независимых экспертов-корифеев была создана специальная комиссия – решить, кто же в итоге получит вожделенный грант. И через какое-то время, преодолев потоки слёз и соплей отсеянных кандидатов, железной поступью пройдя по напрасным чаяниям многих, комиссия эта подошла к финальному выбору. Конкурентов осталось только двое – и Мередит Черрилл по праву была одной из них.
Картины Мерри они посмотрели – и искренне восхитились ими. Но оставалась вторая кандидатура – Дайана Кингсли, «которая поёт»…

Семь проклятых цветов, во мгновение ока перестав быть единой многокрасочной дугой, распались на самостоятельные, взвились трепещущими лентами, вскружились замысловатыми извивами, сплетая в фантасмагорическом действе этом нескольких из себя воедино…

Полностью вы можете прочитать роман в электронных версиях для скачивания.

Вам понравилось? +11

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Наверх