JSt

Несколько дней ближе к концу лета

Аннотация
Потеряв нежданно самого дорогого для тебя человека, ты пытаешься пережить случившееся, тревожа близких своим поведением. И постоянно задаёшь самому себе одни и те же бессмысленные вопросы - пока однажды, внезапно задав тот, что до сих пор ни разу не приходил на ум, начинаешь получать, один за другим, ответы и на все остальные.
Но при этом даже не подозреваешь, сколь высокой может оказаться назначенная за это цена.


    …Солнечный луч, светлой дорожкой пройдя по изумрудной зелени лужайки через ухоженный, изобилующий жизнерадостным многоцветьем клумб сад, принялся карабкаться вверх по стене красивого двухъярусного дома, несколько раз сверкнув попутно стеклом широкого окна на первом этаже, ярким бликом отражаясь от большого зеркала внутри, а затем, поднявшись ещё выше, сквозь окно поменьше проникнул в уютную, но не слишком прибранную комнату, и там, на смятой, скомканной постели, почти замер, коснувшись лица беспокойно разметавшегося во сне человека…    


    Разбуженный ярким светом солнца, Ален медленно открыл глаза – и тут же снова зажмурился, вспомнив, что сегодня за день. С губ против воли сорвался болезненный стон, а горло перехватило спазмом – предвестником слёз, пока ещё сдерживаемых, но готовых вот-вот просочиться сквозь сомкнутые веки.
    Как хорошо было бы заснуть обратно и проснуться вновь по прошествии долгого-долгого времени, когда боль невозвратной потери, выворачивающая наизнанку всё его существо, пусть не пройдёт – но хоть немного ослабеет!
    Только в самом ли деле время способно исцелять? Ведь и по сей день оно выказывает себя лекарем совсем никудышным…

    Ален поднял было руку – пригладить, как обычно, чёрт-те как разлохматившиеся за ночь волосы, чтобы не полезли в глаза сразу, как только он заставит себя принять хотя бы относительно вертикальное положение – но вспомнил, что не далее, как вчера вечером, поддавшись внезапному порыву, остриг свою роскошную шевелюру до колючего, еле заметного на поверхности черепа «ёжика», сам не зная, зачем это делает…
    Нет – знал, конечно. Ещё один способ выражения его глубокого траура. Ещё один символический знак непреходящей скорби...

    Он всё-таки поднялся и, приходя в себя после сна, машинально оглядел комнату…
Лучше б ему было подумать, прежде чем сделать это! Взгляд сразу наткнулся на большую фотографию в рамке, стоящую там, казалось, с незапамятных времён – хотя на самом деле и двух лет не минуло с тех пор, как…
    Со стоном, ещё более горьким, чем первый, Ален упал обратно на подушки, лицом вниз, и плечи его дрогнули. Ах, если бы слёзы хоть как-то смягчали ту боль, что притаилась, казалось, даже в каждом суставе, каждой жилке и при малейшем движении давала знать о себе! Но нет – не было облегчения в этих слезах. А ведь прошло больше двух месяцев… Три! Уже три!
    И почти два, как были прекращены поиски…
    
    Да за каким чёртом его понесло на ту проклятую рыбалку?! Останься он, как и планировали – ничего бы не случилось! Так нет! Видите ли, совесть замучила, что они с отцом последний год проводили так мало времени вместе – а скоро отъезд в колледж, «папа будет скучать…»! Теперь уж точно поскучает – так поскучает…!
    Что это с ним?! Мистеру и миссис Уэлти сейчас так же больно, как и самому Алену – если не хуже. Ведь Джош был их сыном.

    Джош… Открытое улыбчивое лицо, искорки в тёмных волосах на солнце, брови вразлёт над серыми с просинью глазами… Страстное слияние горячих губ, нежные касания сильных рук, жаркое дыхание в полумраке… И любовь. Их любовь. Которая по циничной прихоти твари-судьбы так безжалостно погребена была в холодных озёрных глубинах! О, Джош, Джош…!
    Сдержаться сейчас было превыше его сил.    


    Мало-помалу, слёзы, излившись, высохли, всхлипы утихли. Ален по-прежнему лежал, уткнувшись в подушки, сдавшийся, устав сопротивляться, натиску упорно возвращающихся воспоминаний о тех, несмотря ни на что невероятно счастливых временах…


    …Сначала они были просто друзьями… Даже нет – не друзьями, а сотоварищами по команде. Джош вступил в неё намного позже Алена, и тот поначалу, чисто по-приятельски, взял над ним нечто вроде шефства. Однако через очень короткий срок оба с удивлением обнаружили, что, во-первых, ни в каком шефстве Джош более не нуждается, а, во-вторых, проведённое вместе время настолько сблизило их, что внезапное осознание этого здорово напугало обоих.
    И, в ужасе перед неведомым, их будто отшвырнуло друг от друга…
    Переживали, конечно, оба. Чуть ли с ума не сходили – но были твёрдо уверены, что поступают должным образом.
    Их отдаление заметили все – ну ещё бы, ведь не разлей вода были – и спрашивали, что за кошка между ними пробежала? Особенно интересовало имя той самой кошки. «Друзья на паузе» только вяло отшучивались, стараясь максимально соответствовать в своих отговорках версиям друг друга.
    Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы в конце концов не вмешался тренер. Позвал после тренировки к себе и обстоятельно поговорил, не вникая в суть их предполагаемого конфликта. Педагогом он был настолько же хорошим, насколько и спортсменом, и сумел, обходя рифы в тумане, коими было упорное молчание юношей о произошедшем между ними, довести до их сознания очень простую вещь: они – члены одной команды.
    А трения между товарищами по команде могли привести к плачевному результату для всей команды в целом, что было для обоих совершенно недопустимым.
    Пришлось как-то приспосабливаться.
    И первой в пыльный чулан на неопределённый срок хранения полетела их дружба – мера суровая, почти запредельная, но обоим столь, по их суждениям, необходимая.
    Со временем явная отчуждённость переросла в холодную, без негативных эмоций, обоюдную вежливость, и положение дел, так или иначе, выправилось.
    К тому же Джош вроде бы начал обращать пристальное внимание на Пенни Венникер, дочь главврача центральной городской клиники.
    Ну, ещё бы! – подумал тогда Ален, стараясь не вникать, отчего его так злит сей факт. – Пенелопа, помимо всего прочего – одна из первых красавиц школы. Не была бы настолько серьёзной в плане учёбы – вообще стала бы номером один! И Джош – ей под стать…

    Он очень и очень удивился, когда узнал, что у этой, казалось бы, созданной друг для друга парочки, в итоге ничего не вышло. Это рождало отчаянную надежду на… На что – он боялся признаться и самому себе.

    С Джошем, с которым во «времена Пенни» они практически не разговаривали – что приводило Алена в ещё большее уныние – дружба понемногу восстанавливалась. Но вместе с ней возвращалась и та, давняя, скрытая угроза…
    Они не знали, что с этим делать, как прекратить это безумие, превращаемое бушующими гормонами в настоящую пытку! Каждый взгляд мог показаться другому «особенным», каждая интонация – и это пугало, до дрожи, до полуобморока…!
    Почему им не хватило тогда смелости откровенно поговорить друг с другом о происходящем? Так боялись потерять то, что имели, ради чего-то сомнительного, вилами по воде писаного, да ещё столь непримиримо осуждаемого? Ведь окажись, что один из них ошибается – для него это закончилось бы такой катастрофой…! Нет – рисковать драгоценной дружбой они не хотели. Ни за какие лучезарные перспективы!
    И в конце концов им всё же удалось как-то взять себя в руки… Как они тогда полагали.

    А потом, после – когда никаких неясностей между влюблёнными уже не осталось, и они не только рассказали друг другу о страхах, так долго мучивших их, но и посмеялись над ними, посокрушавшись, разумеется, о том, сколько времени пропало зря – всё было так легко, так светло и безоблачно…
    Пока не наступил очередной учебный год.

    
    Время, проводимое в школе, стало для них сущим истязанием! После всестороннего обсуждения и по обоюдному согласию они решили не афишировать чересчур близкие отношения, и обоим теперь постоянно приходилось подавлять в себе жгучее желание взглянуть лишний раз на любимое лицо, не говоря уже о чём-то большем. А неизбежно сталкиваясь в коридоре или на школьном дворе, заставлять себя усиленно смотреть друг сквозь друга – или чуть в сторону, но никак не прямо. Любое неосторожное слово, жест, взгляд могли так легко их выдать, к чему они ещё совсем не были готовы…
    Влюблённые буквально повторяли путь, однажды уже пройденный ими, но теперь он был намного мучительнее, потому что в тот раз они действительно хотели быть подальше друг от друга, а сейчас – совсем наоборот!
    И это оказалось ещё тяжелее, чем представлялось изначально.

    Зато их встречи наедине искупали все эти мучения с лихвой!
    Теперь, пожалуй, было и не припомнить всех, до конца, подробностей большинства из них – осталось лишь незабываемое впечатление чистого, бескрайнего счастья и захватывающего дух радостного ощущения полёта высоко в солнечном поднебесье…!

    А тот субботний день трёхмесячной давности запечатлелся в его памяти с пронзительной детальностью, как выжженное калёным железом замысловатое клеймо.
    Но он не будет вспоминать сейчас о нём – хотя бы сейчас…!
    
    Первые полтора месяца после случившегося выпали из его памяти почти полностью. Каким чудом сдал выпускные – сам до сих пор удивлялся. Может быть, преподаватели были к нему более чем снисходительны, зная, «как дружны были они с…»? А, может быть, подсознание сделало всю работу за пребывавший в полуотключённом состоянии мозг?
    Да какое это теперь имело значение! Какое значение теперь имеет вообще всё – или почти всё?!

    Услышав шаги на лестнице, Ален быстро накрыл голову подушкой – неважно, мать явилась или отец, ни к чему им видеть, в каком он состоянии. Это только расстроит их ещё сильнее, да и взвинтит куда как больше. И без того в последнее время смотрят на своё чадо так, словно выискивают в его облике признаки безумия…
    И, в конце-то концов, почему бы им всем не оставить его в покое – он никого не хочет видеть! По крайней мере, в эти минуты…


    Хлоя замерла, не решаясь постучать в дверь комнаты сына. С одной стороны – ему давно пора вставать, если он не хочет опоздать к началу. С другой – нужно ли ему на самом деле всё это?
    До чего же она бесполезна, беспомощна – видеть своего мальчика таким надломленным, беспрестанно терзаемым болью потери, не зная, как и чем облегчить эту боль…
    Сердце матери полной мерой сострадало сыну. Плакало в унисон от печали по его утрате. И по тому, кто был этой утратой.
    Но не довольно ли жалоб и причитаний? Если Ален сейчас так хрупок и уязвим, им с Марселем необходимо быть как никогда сильными, храбрыми – пусть даже у неё это не слишком хорошо получается – чтобы продолжать поддерживать его, не заходя при этом в своём усердии за грань. А слезу уронить она всегда может и в уголке где-нибудь, пока никто не видит…

    Хлоя потёрла лоб, поправив заодно выбившуюся из причёски длинную тёмную прядь. Им скоро выходить – а она до сих пор не привела себя в порядок. Она, прослывшая если и не самой красивой, то определённо самой изысканной женщиной города – во всяком случае, часто её титуловали именно так. Не сказать, чтобы они были так уж неправы – помимо прочих несомненных достоинств, в свои давно уже не двадцать Хлоя всё ещё выглядела великолепно и в зеркало смотрелась без страха или уныния. С удовлетворением. И уверенностью в себе, которую не могла поколебать такая мелочь, как еле заметные «гусиные лапки», что расходились от уголков глаз цвета мёда, лучащихся теплотой… Глаз, повторившиеся в их с Марселем сыне, который в последнее время заставлял тревожиться за него много больше, чем за все предыдущие восемнадцать лет…

    О том, кто есть Ален, они догадались едва ли не раньше, чем он сам. Переживали, конечно – и из-за самого факта, и из-за неизбежно предстоящих сыну столкновений с обществом, настроенным дружелюбно далеко не всегда. И из-за отсутствия внуков – хотя это было уже на втором плане, да и, к тому же, времена изменились, и возможны различные варианты… Переживали, в общем, пока не поняли, что им, в сущности, не то, чтобы всё равно, но ради счастья любимого сына они могут принять и не такое. А «такое» – так почти с лёгкостью. Ни Марсель, ни Хлоя не отличались тем антагонизмом, что иные испытывают к подобным Алену. Марселю помогло знание медицины. Хлое – жизненные перипетии, с которыми ей пришлось столкнуться в молодости, работая в кризисном центре. Где, собственно, она и познакомилась с молодым врачом, по стечению обстоятельств тоже французом, и уже через полгода из мисс Лоран превратилась в миссис Делакруа…
    Когда сын впервые привёл наконец-то в их дом своего «лучшего друга», чтобы познакомить, сияющий вид обоих сразу рассказал Хлое с Марселем всё, о чём умолчали и разговорчивый больше обычного Ален, и смущённо улыбающийся Джош, которого они, сами того не ожидая, очень скоро после знакомства стали воспринимать почти как второго сына. Если уж судьбе угодно было сделать Алена немного иным, Джош – лучшее, что с ним могло случиться.
    Последние из барьеров, веками воздвигаемых авторитарным деспотичным обществом главенства диктатуры патриархата, пока ещё не преодолённые обоими супругами, порождали постоянно обновляющееся чувство смущения и крайней неловкости, сводящее практически к нулю решимость быть откровенными, и Хлоя с Марселем старательно делали вид, будто ничего не знают о том, что на самом деле происходит между их сыном и его «лучшим другом». К счастью, им не приходилось решать, как поступить, если вдруг Джош захочет остаться переночевать – оба парня явно понимали, где пока ещё проходит граница, и не торопились форсировать события, встречаясь где-то в другом месте. Хотя иногда материнское сердце начинало нашёптывать Хлое – пусть уж лучше будут здесь, что называется, «на глазах», чем неизвестно где и неизвестно с какими последствиями… Однако «последствий» никаких не было – и она успокоилась. В конце концов, и Джош, и Ален были на удивление благоразумны, несмотря и на возраст, и на ту беспечность, что присуща зачастую только-только разгоревшейся большой, взаимной любви…
    Тем больнее ударило неожиданное известие о случившейся трагедии. От всей души Хлоя сочувствовала сейчас Луэнн Уэлти – потерять сына…!
    А милый, дорогой Ален… Его случившееся просто сокрушило. Ввергло в странную, сомнамбулическую апатию. Хорошо, Марсель, пристально понаблюдав и посоветовавшись с коллегами-специалистами, успокоил.
    Зато теперь – новая фаза переживаний. Муж ещё пристальнее стал наблюдать за состоянием Алена, но пока, похоже, причин для особого беспокойства не обнаруживалось…

    Сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в бассейн с высоченной вышки, Хлоя решилась, наконец, постучаться. И, получив в ответ нечто неразборчивое, очень мало похожее на разрешение войти, всё же проигнорировала сложность интерпретации услышанного и открыла дверь, страшась того, что ей предстоит увидеть – переполненный болью взгляд Алена.

    Глаз его она не увидела – сын спрятал голову под подушку. Может быть, из сострадания к ней. Или, что более вероятно, не желая никого сейчас видеть.
    Очертания его тела чётко проступали под лёгким одеялом.
    Как он вырос! Скоро отца своего догонит. Не только ростом, но и фигурой.
    До чего же ей хотелось отбросить в сторону эту чёртову подушку, обнять своего драгоценного мальчика, потрепать его по голове, ещё сильнее взлохмачивая вьющееся золото почти точь-в-точь отцовских волос… Но как он отреагирует сейчас на подобное? Не примет ли за излишнее проявление жалости? Нет, пожалуй, от порывов своих ей лучше воздержаться.

- Ален, – негромко позвала Хлоя. – Пожалуйста. Пора.
    Из-под подушки донеслось нечто среднее между стоном и рычанием.
    Она оглядела комнату, и ей в глаза сразу бросилась стоящая на столе большая фотография Джоша…
    С разбитым стеклом!
    Хлоя еле сдержалась, чтобы не броситься собирать осколки, складывать и подсчитывать их – все ли на месте?
- Что… что произошло с портретом? – выдавила она из себя вместо этого.
- Случайность, – крайне недовольно отозвался всё из-под той же подушки Ален, ругая себя последними словами за то, что вчера, в миг внезапно нахлынувшей злости на скотскую несправедливость произошедшего, запустил сникером в стену, откуда она срикошетила прямёхонько в портрет, что вызвало новые слёзы – и глубокое чувство иррациональной вины перед Джошем…
- Это не случайность, это – ненормальность! – теряя самообладание, повысила голос Хлоя, сама отчётливо расслышав прозвучавшие в её крике панические нотки.
    Ален понял, что пора расщедриться на нечто большее, чем разнообразные звуки и односложные предложения.
- Мам, я в порядке. То есть, нет, совсем не в порядке, но вешаться, резать себе вены или глотать снотворное горстями не собираюсь – пожалуйста, поверь и успокойся!
- Я успокоюсь, когда увижу тебя внизу, за завтраком. И попробуй только вымолвить чёртово «я не голоден» – от этой заезженной сериалами фразы так и хочется растерзать кого-нибудь голыми руками!
- Хорошо, – смирился Ален. – Минут через десять буду.
- Уж, пожалуйста – будь. Тебе нужны силы для…
- Мама! – против воли почти улыбнулся под подушкой он. – Это – вторая по степени заезженности сериальная фраза!
- Ах ты ж…! – воскликнула Хлоя, шёпотом добавив по-французски нечто не вполне цензурное уже за порогом комнаты…


    Через несколько минут после того, как за матерью закрылась дверь, Ален вытащил голову из-под своего укрытия и перевернулся на спину, уставившись в потолок.
    Что за странные мысли вдруг одолели его таких здравомыслящих обычно родителей? Покончить с собой? Нет! Как бы ни было сейчас невыносимо, этого он делать не станет! Хотя бы потому, что Джош за одну только мысль о подобном так отдубасил бы его, что мало б не показалось!
    Джош… Пора собираться. Сегодняшняя служба в местной церкви будет посвящена ему. Не его памяти, нет – ведь он пока что «пропавший без вести», а не… Ален что есть сил стиснул ладонями голову, закрывая пальцами глаза.
    Встать. Привести себя в порядок. Поесть. Одеться. И в путь. Ради Джоша – только ради него.
    Ален – что вполне объяснимо – с некоторых пор воцерковлён не был. Но сегодня он почтит это место своим присутствием. И родители пойдут – не только из уважения к горю сына. Пусть вслух они этого почти не признавали, Джош очень им нравился, очень. И Марсель, и Хлоя быстро привязались к парню. Его смерть – а разве кто-то ещё верил в обратное? – стала страшным ударом и для них… Стало быть – пойдут и ради Джоша тоже, хоть и совершенные агностики оба.


    Когда Ален спустился, родители уже позавтракали, предоставив ему столь желанную сейчас возможность поесть в одиночестве. Он, стараясь управиться до того момента, когда отец с матерью вернутся – судя по закипавшему чайнику, испить чаю перед выходом – быстро, не без аппетита, перекусил, окончательно разрушая воспетые сериалами стереотипы о еде, «безвкусной от горя», и только поднялся из-за стола, как в кухонных дверях возникли те, встречу с которыми Ален предпочёл бы оттянуть по меньшей мере до выхода из дома.
    Накануне он вернулся поздно, от ужина отказался, и изменённой причёски Хлоя с Марселем до сего момента лицезреть не могли. Даже не знали о ней – Ален не потрудился сообщить им о своём намерении. А зачем? Это его волосы, ему и решать. Но всё же предполагаемая реакция волновала, и довольно серьёзно.
    И вот теперь напряжённо, немного воинственно он смотрел на родителей, ожидая, как же те отреагируют – мать с отцом составляли, пожалуй, солидную часть того, что сейчас ещё значило для него хоть что-нибудь.
    Оба супруга Делакруа предсказуемо уставились во все глаза на его новый облик, осознавая значение отсутствия на голове их сына уже ставшей за прошедшие годы привычной золотистой копны длинных волнистых прядей, с которыми так любил поиграть первый встречный ветер.
    Это рождало сомнения и заставляло допускать нечто, совсем нехорошее, становящееся по мере продвижения в раздумьях всё хуже и хуже. Хлоя не выдержала первой:
- После вот этого я беспокоюсь за тебя ещё больше! Сегодня волосы остриг – а завтра что? Начнёшь… – нет, я даже не могу подумать об этом, не то, что выговорить!
- О чём это ты? – Ален недовольно наморщил лоб.
- О самоповреждении, – пришёл на помощь жене Марсель, поняв её с полуслова.
- Звучит не очень, – скривил губы Ален. – Однако хочу напомнить – это всё моё, и делать я с ним буду то, что сочту нужным!
- Рене Ален Делакруа! – прикрикнула Хлоя. – Не сметь! Даже думать об этом – не сметь!
- «Об этом» я и не думаю, – буркнул Ален. – Вообще.
    Мать называла его полным именем только в тех случаях, когда он действительно переходил все допустимые границы. И этот же её вскрик вызвал новые воспоминания – и новый приступ тупой, пронзившей всё его существо боли в душе…

    Он ненавидел своё первое имя – всегда пользовался вторым. «Ален», по крайней мере, означает «прелестный» – а что такое «Рене»? Правда, за «прелестного», стоило лишь ему по глупости озвучить это в свой первый школьный день, он начал огребать почти сразу же. Но потом подрос, вытянулся, окреп, и научился «прелестно» давать сдачи. И его не то чтобы зауважали, но в покое оставили.
    А «Рене»… Только один человек мог называть его так, не вызывая всплеска буйного недовольства в ответ. Джош. С самой первой минуты их знакомства. Правда, тот совсем не знал французского, понятия не имел о произношении и вместо того, как следовало бы, произносил на тягучем диалекте южной ветви своих предков «Ри-инэ-эй», что звучало для Алена дивной музыкой, наполняя всё его существо безотчётной восторженной радостью.
    Да только смолкла навек та музыка. А собственное сердце представлялось теперь Алену высохшим ручьем с серым, потрескавшимся комковатым дном, по которому ветер уныло гонял стайки такой же серой пыли…

- Я очень рад, если ты говоришь правду – что и не думаешь о саморанении, – с заметным облегчением обратился к нему Марсель. – И, что бы ты там себе в мыслях не накрутил, нам искренне, неизмеримо жаль, что с… Джошем случилось такое несчастье…
    Он до сих пор не может выговорить простое «с твоим парнем», горько усмехнулся Ален. Про «любимого», конечно, не стоит даже и думать. Принятие тоже имеет свои границы?
-…Но видеть, как ты изводишься этим – буквально разрывает на части! Скажи, просто скажи, как и чем мы можем помочь тебе?
- Я искренне, неизмеримо ценю вашу обеспокоенность на мой счёт, вашу заботу и желание оказать мне всяческую помощь. Но вы ничем не сможете помочь, пока честно, до конца, сами перед собой не осознаете, кем он были мы друг другу и что друг для друга значили.
    Ален кивнул им и, повернувшись, направился к себе в комнату – переодеться к предстоящему, не переставая спрашивать себя – а не слишком ли многого он ждёт от отца с матерью?
    Нет, пожалуй, не слишком. В таких делах паллиативы и полутона лишь портят всё, фильтруя и вуалируя саму суть в угоду мнимой успокоенности. Или – или. Третьего – не дано.


    Проводив сына взглядами, по-прежнему полными беспокойства за него, Хлоя и Марсель переглянулись.
- Ты ведь сразу стёр ту запись на автоответчике? – приглушённо, чтобы сын даже случайно не услышал их, повернулась к Марселю взволнованная жена.
- Разумеется. До чего же злы бывают люди – иногда их и людьми-то язык не повернётся назвать! – едва ли не сплюнул супруг.
- Какое счастье, что Ален тогда на неё не наткнулся! – облегчённо выдохнула Хлоя. – Сейчас ему было бы ещё больнее…


    Служба была… обычной. Самой обычной – Ален ожидал большего. Сам не зная, чего именно – но большего. А тут… как обычно. Разве что имя Джоша упомянули – с прискорбием, но не без надежды. Хотя, какая уж тут надежда! Разве что, безумная…
    Он хотел пристроиться где-нибудь на задних рядах, чтобы покинуть церковь одним из первых – не смотреть в глаза, не отвечать на вопросы… Однако не получилось. Свободные места к приходу семьи Делакруа оставались только в середине – и Ален всё это время просидел между Хлоей и Марселем, благодарный им за то, что успевает вытереть непрошеные слёзы до того, как они могли бы быть замечены посторонними. Отец обнял его рукой за плечи, когда происходящее стало совсем уж невыносимым, а мать время от времени нежно сжимала ладонь Алена в своей.

    Едва всё закончилось, он, пряча сердитые, покрасневшие глаза за нацепленными тут же солнцезащитными очками, поспешил к выходу, едва ли не расталкивая толпу, только чтобы не слышать назойливых, сводящих с ума пересудов, неотступно сопровождающих его до самого выхода.
- Бедные Уэлти! Так убиваются, так убиваются – до сих пор…
- Сейчас ещё ничего – а вот сразу после трагедии Фрэнк никак успокоиться не мог, всё повторял да повторял: «Проснулся я – а Джоша нигде нет, только лодочка пустая посреди озера качается…».
- Жуткий случай! Парень молодой, здоровый – жить ещё да жить…!
- Луэнн, бедняжка, все глаза выплакала…
- Осунулась, похудела…
- И ещё красивее от этого стала.
- Да тьфу на тебя! Чего несёшь-то? Совсем стыда нет?!
- А что, не правда разве? Ну да ладно, красоты такой ценой – врагу не пожелаешь!
- И даже на могилке не поплакать…
- Да и откуда могилке-то взяться? Тело ведь так и не нашли…
- Зато нашли его обувь – в водорослях на дне запуталась. Видно, выпал бедный парень с лодки, а тут и ногу судорогой прихватило – или ещё что – вот он и не доплыл… А тело речка утащила – течение в той части озера ре-езвое…
- Так и будет считаться пропавшим без вести, пока срок не пройдёт. А там уж Уэлти точно выхлопочут себе кенотаф какой-нибудь, и…
- И правильно. Будет хоть, где всплакнуть…

    Всё это пролетало насквозь, не задерживаясь в сознании. Люди говорят… Да они всегда говорят! Даже когда не следует. Ладно хоть, Фрэнку с Луэнн перестали взахлёб, до самозабвения сочувствовать хором!
    Ален с облегчением вырвался наружу и быстрым шагом пошёл прочь от церкви, переполненной вдохновенным лицемерием присутствующих.
    И вдруг, не сделав и полутора десятков шагов, он ощутил нечто очень неприятное – как будто кто-то смотрел на него с бешеной, лютой ненавистью, желая ему не просто смерти, а в муках мученических! Ален резко обернулся… Слишком много народу могло смотреть ему в спину, и больше половины из них были, как и он, в тёмных, скрывающих взгляд очках. Даже если отбросить незнакомых ему, всё равно остаётся так много. И ведь, уже оборачиваясь, он перестал ощущать этот ненавидящий взор. Да и был ли тот взгляд вообще? Сейчас, в своих переживаниях, он вполне мог вообразить себе что угодно! Ну, в самом деле, кто из стоящих в секторе прямой видимости, способен на столь убийственную неприязнь? Отец Эмброуз, на весь город прославленный своей душевной теплотой? Внимающие его утешениям супруги Уэлти, объятые горем? Бледная, заплаканная Пенелопа Венникер? С пасмурным от скорби лицом мистер Такстер – их с Джошем тренер, седины в густых волосах которого после трагедии, казалось, стало проглядываться ещё больше? Одноклассники, хоть теперь и бывшие – мрачные, угрюмые? Все любили Джоша – но кто мог так ненавидеть Алена? Даже мистер Уэлти, не слишком лестно отзывавшийся об их семействе, узнай он правду про своего сына и «этого Делакруа», вряд ли был способен на низменное чувство столь разрушительной силы. Поэтому, определённо – ему показалось, всего лишь показалось.

(конец фрагмента, полный текст – в FB2)
Вам понравилось? +20

Рекомендуем:

Такси

Обман

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Наверх