Лина Аспера

Бабочка и Орфей

Аннотация
История о человеке, который видел чужие сны, и о герое, который рискнул спуститься в лимб, чтобы исправить свою ошибку. Об обычных людях и античных божествах, о буднях программистов и круговороте жизней в мирах, ограниченных кармой. А ещё, конечно же, о любви, потому что слово для любви и Бога — одно.

У этой истории есть AU-продолжение: ​https://queerion.com/4463-drugaja-istorija.html​​​


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БАБОЧКА

I (Тим)

I am falling, I am fading, I am drowning

Help me to breathe

I am hurting, I have lost it all

I am losing

Help me to breathe

«Duvet» Serial Experiments Lain


Контуры у могилы ровные, параллельно-перпендикулярные, как из-под линейки. Потому что земля мёрзлая, или в эту похоронную контору на работу принимают исключительно педантов? У гроба вот тоже торжественный и чопорный вид, а лежащая в нём тётушка — вылитая английская леди викторианской эпохи. Ирония смерти для потомственной крестьянки, пол с лишним века проработавшей на земле.
Кажется, я не о том думаю. Но о чём вообще положено думать на похоронах? Третий раз на них присутствую, а ответа так до сих пор и не нашёл. Похороны родителей память шестилетнего ребёнка милосердно не сохранила; провожая же в последний путь дядюшку, я больше всего жалел о том, что никак нельзя спросить у него: каково там, на той стороне? По глупости брякнул что-то похожее вслух и получил от убитой горем тётушки заслуженную оплеуху вместе с сердитым внушением о неподобающем для порядочного шестнадцатилетнего человека поведении. Сейчас же нет никого, кто мог бы наставить бестолкового меня на путь истинный, но хорошего в этом, прямо скажу, мало.
— Пора прощаться, — тётя Зина, соседка и заклятая тётушкина подруга легко трогает меня за локоть. — Иди, Тима.
Я иду.
На лице покойницы умиротворение, я бы даже сказал, глубокое удовлетворение от добросовестно выполненной трудной работы. Что ж она имеет право на это чувство: не помню и дня, который тётушка провела бы в праздности. После восьмидесяти с гаком лет на редкость энергичной жизни смерть покажется заслуженным отдыхом, а не наказанием за первородный грех прародителей человечества. 
— Спокойной ночи, тётушка, — наклоняюсь над гробом, но так и не решаюсь коснуться губами воскового лба. — Или наоборот, с пробуждением.
Отхожу, уступая очередь прощания. Нас, провожающих, не больше десятка: подруги, соседи, из родных только я. Гражданская панихида, погребение, скромные поминки в кафе — sic transit gloria mundi*.
— Три горсти, Тима.
Да, тётя Зина, я помню. Тот же ритуал, что на похоронах дядюшки пятнадцать лет назад. Серые, смёрзшиеся комья; их глухой стук по закрытой крышке гроба отчего-то воскрешает в памяти детские страшилки о похороненных заживо. В странном душевном оцепенении смотрю, как остальные прощающиеся один за одним копируют мои движения. Матрица, виртуальная реальность с запрограммированными персонажами.
Подходит черёд копателей, профессионалов скорбного труда. Они споро забрасывают могилу землёй, насыпают поверх аккуратный холмик, симметрично расставляют венки. Теперь всем можно расходиться: обычаи соблюдены, и польза их несомненна для коллективного бессознательного. Тёмное низкое небо закрывает печальный лик густой вуалью обещанного синоптиками снегопада.

Понедельник — день тяжёлый и без похорон в воскресенье. Но деваться мне некуда: надо за шкирку поднимать себя с дивана, вести под душ и на кухню, а потом утрамбовывать вялой селёдкой в бочонок утренней маршрутки. Полчаса я еду буквально на одной ноге, не придерживаясь за поручни, пока наконец-то не вываливаюсь на нужной остановке. С наслаждением вдыхаю стылый воздух рассветного декабрьского мегаполиса, в очередной раз клятвенно обещая себе перебороть лень и пойти учиться на права. Потом бросаю взгляд на часы: ох ты ж! Стоит пошевеливаться, если я не хочу навлечь барский гнев на свою рассеянную голову. Пускай контора у нас без электронной проходной, но камеры на входе присутствуют, а у шефа — нюх на опоздавших.
Я чудом успеваю до критических «08:55». Коллеги уже давно на месте, более того, из угла Дрейка раздаётся автоматная дробь ударов по клавиатуре.
— Доброе утро.
— Здравствуй, — формально отзывается что-то сосредоточенно ищущая в столе Ольга, а Вася Щёлок брюзгливо замечает: — Утро добрым не бывает, Сорокин. Поздно ты сегодня. Заспался?
— Автобус долго ждал, — отчитываюсь я под традиционное рукопожатие.
— Тимыч, привет, — Дрейк на миг ломает стройный ритм клавишного стука, чтобы махнуть мне рукой.
— Привет, — не хочу отвлекать его попусту и мимикой интересуюсь у Васи о причине такого нетипичного трудоголизма.
— Дедлайн! Как много в этом звуке для сердца программистского слилось! — выспренно поясняет Щёлок. — Впрочем, говоря между нами, кое-кто легко мог бы сделать всё в пятницу. Или хотя бы не заливать шефу про сроки.
— Василий, вы зануда, — дедлайн дедлайном, но Дрейк всё слышит и в обиду себя не даёт.
— А вы, Андрюша, распиздяй, — ласково припечатывает Вася. Это нелицеприятное определение адресат уже пропускает мимо ушей — значит, он действительно крайне занят.
Пока я снимаю верхнюю одежду и включаю свой компьютер, на табло электронных часов высвечивается «09:00». А минуту спустя дверь в нашу комнату шумно распахивается.
— Здравствуйте, — шеф обводит нас нехорошим взглядом. У него утро явно не доброе. — Вертинский! Зайди.
Дверь снова шаркает об косяк.
— И к чему так суетиться, когда можно было дождаться оперативки? — риторически вопрошает Дрейк, клацая мышкой в последний раз: — Ладно, если не вернусь, то считайте меня погибшим безвинно.
Стоит коллеге выйти, как Ольга подходит к его столу и заглядывает в монитор.
— All tests completed successfully, — резюмирует она. — Бедный шеф.
— Бедный Андрюша, — не соглашается Вася. — Могу поспорить, что в обмен на истраченные этим утром нервные клетки шеф заставит его присутствовать на мониторинге в среду. А данное мероприятие, как все мы в курсе, обычно начинается в одиннадцать и заканчивается аккурат вместе с нашим обеденным перерывом.
Ольга качает головой, однако не спорит: предсказания Щёлока имеют тенденцию сбываться.

По какому-то из законов офисной природы в конце года творческая работа идёт на убыль, скучная же, наоборот, на прибыль. Обычно всякого рода отчётами, руководствами и прочими презентациями занимается Ольга — аналитик и тестировщик нашей команды, но если она не справляется, то возню с бумажками частично возлагают на меня. Дедовщина и в IT-конторе дедовщина: кто устроился последним, тот получает самые нудные задания. На моём предыдущем месте работы было точно так же, поэтому ситуацию я воспринимаю с философским пониманием. Однако сегодня необходимо любой ценой закончить очередной многостраничный документ, а я уже два часа тупо смотрю в монитор, не в силах разродиться хоть парой строчек. Пора подстегнуть нервную систему глюкозно-кофеиновой дозой, иначе сидеть мне в офисе до позднего вечера. 
В комнате отдыха мне находится компания в лице священнодействующего у кофе-машины Дрейка. Удачно получилось: присутствие знакомого человека убережёт мою голову от холодной трясины безрадостных размышлений.
— Дай-ка я за тобой поухаживаю, Тимыч, — предлагает коллега, закончив со своим убойным «ристретто». — А то на тебе с самого утра лица нет.
Без спора отдаю ему кружку и ухожу к подоконнику, на своё любимое место. Отсюда можно на выбор наслаждаться грязно-зимним урбанистическим пейзажем с высоты шестнадцатого этажа или наблюдать за Дрейком: как он наливает четверть кружки молока, подогревает его в микроволновке, выставляет на табло кофейного аппарата среднюю крепость и максимальный объём. В точности как готовлю я сам, и наблюдательность коллеги к таким мелочам неожиданна, но приятна. 
От кофе мысли плавно перетекают к баристе. Если бы кто-то взялся придумывать про Дрейка историю, то получилась бы захватывающая легенда из времён расцвета Римской империи, полная приключений и романтических связей. Матушка его, несомненно, происходила бы из рода патрициев-энеадов, но по легкомыслию согрешила с северным варваром. Ребёнок унаследовал все фамильные черты по материнской линии, вплоть до горбинки на носу, однако от отца ему достался вызывающе-синий цвет глаз — и адюльтер был раскрыт. В лучших традициях приключенческого жанра, бастарда отправили подальше от столицы под опеку к суровому наставнику, который воспитал из незаконнорожденного мальчишки славного воина, способного мечом завоевать себе всё, чего оказался лишён по законам наследования. Естественно, такого героя любили женщины, а более всех богиня удачи Тихе, однако выбрал ли он из них единственную, остепенился ли и какой нашёл себе конец — зависит исключительно от воображения рассказчика. Я, например, никогда не поверю ни в проснувшуюся в Дрейке моногамию, ни в то, что человек с таким складом характера может мирно скончаться в своей постели, окружённый детьми и внуками. Скорее уж он погибнет в неравном бою и единодушным решением языческих богов будет вознесён на небо. Куда-то между созвездиями Геркулеса и Северной Короны.
— О чём задумался? Вот, держи свой кофе с печеньками.
— Спасибо, — я сосредотачиваюсь на моменте передачи кружки из рук в руки. Координация движений у меня сейчас хромает на обе ноги, поэтому опрокинуть на себя горячее сложности не составит. — Задумался, как всегда, о всякой ерунде. 
Дрейк вопросительно приподнимает брови, ожидая продолжения. По какой-то своей причине обычно он находит мои выдумки интересными.
— Примерял на тебя образ античного героя, — сознаюсь я.
— Неординарно, — хмыкает коллега. — В духе «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, многих людей города посетил и обычаи видел»?
— Да, что-то в этом роде, только не так складно: до переводчиков старика Гомера мне как до звезды небесной. Кстати, знать «Одиссею» на память тоже не самое обычное дело.
— Ай, брось, нашёл знание — одна жалкая строфа! Просто однажды понадобилось блеснуть интеллектом перед одной, м-м, любительницей всего античного, вот и нахватался по верхам всякого разного.
— Ну, по моему дилетантскому мнению, нахвататься разного от муз всяко лучше, чем от Венеры, — средней паршивости острота, однако Дрейк усмехается так, будто шутка вышла вполне достойной.
— Полностью согласен, — и без перехода спрашивает: — Что у тебя случилось? С девушкой поссорился?
Я знаю: если лаконично отвечу «нет», то других вопросов не последует. Пускай на первый взгляд Дрейк производит впечатление непробиваемого эгоиста — чужие настроения он умеет чувствовать очень тонко. Когда даёт себе труд, конечно.
— Тётушка умерла. Вчера были похороны.
Вот так. Я это сказал, а значит принял.
— Мои соболезнования, — шутливым интонациям больше нет места. — Получается, ты теперь совсем один?
— Да, — и это невозможно больно. Никогда не думал, что умею испытывать настолько сильную душевную боль.
Дрейк молчит, но за его молчанием я слышу подлинное сопереживание. Как будто наша дружба — не игра, полгода назад придуманная Андреем Вертинским. Как будто он не увлечён ею с жаром подростка; как будто я, глупец, не подыгрываю изо всех сил; как будто интерес однажды не сменят скука и разочарование.
— Слушай, Тимыч… Может, злоупотребим после работы?
— Ты разве не за рулём? И потом, как-то нездорово начинать злоупотребления с понедельника.
— Мы исключительно по сорок капель, а машина нормально переночует на стоянке.
Нельзя отказывать, когда тебе искренне хотят помочь.
— Ладно, на сорок капель согласен.

Я не люблю алкоголь. Никакой, от самодельной бражки до элитного виски. Мне не нравится привкус спирта, который не забить никакими добавками, но главная причина — состояния опьянения само по себе. После смешной для взрослого мужчины дозы моё и без того излишне самостоятельное тело объявляет о своей полной независимости. Если добавить к этому классическое «что у трезвого на уме — у пьяного на языке», то становится окончательно понятно, отчего я предпочитаю вести трезвый образ жизни. Однако в глазах общества регулярный отказ от спиртного без веских на то причин выглядит странно, поэтому коньяк стал вынужденным компромиссом между мною и социумом. Напустив на себя вид знатока, я могу до бесконечности растягивать единственный бокал, с одной стороны не отрываясь от коллектива, а с другой — сохраняя над собой контроль. В последние же полгода алкоголь вообще прочно вошёл в мою жизнь. Началось всё с того, что в одну из жарких летних пятниц Дрейк ни с того ни с сего предложил мне посидеть после работы за рюмочкой чего-нибудь высокоградусного. От растерянности я не сумел быстро выдумать предлог для отказа и постарался компенсировать вынужденное согласие выбором «Реми Мартан». Тот вечер в баре положил начало целой традиции, но за что я от души благодарен Дрейку так это за то, что от меня требуется компания для разговора, а не участие в состязании «кто кого перепьёт». И ещё за то, что он не даёт мне окончательно замкнуться в мире, где нет ничего, кроме книг и кода.

К сожалению, этим вечером роль приятного собеседника для меня чересчур сложна. Мы сидим за нашим обычным столиком в по-понедельничному малолюдном подвале бара и молчим. Я даже не притворяюсь, будто пью, — просто перекатываю бокал в ладонях да время от времени вдыхаю спиртовые пары. Страшно не хочется после единственного глотка потерять контроль над речевыми центрами и начать молоть всякую неинтересную чушь. Например, о том, что я совсем не помню родителей, а вместе с ними — первые шесть лет своей жизни. Что смерть тётушки не принесла в моё привычное существование каких-то вещественных перемен, однако забрала с собой чувство не-одиночества в огромном, равнодушном мире. К чему я, до сих пор мнивший себя полностью самодостаточным, вдруг оказался совершенно не готов.
Мерно тикают старые механические часы на моём запястье; постепенно из насыщенного раствора скорби, эгоистичных жалоб и детских воспоминаний выкристаллизовывается единственно уместное сейчас слово.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — слегка наклоняет голову Дрейк. Я вдруг обращаю внимание, что уровень коньяка в его снифтере остался таким же неизменным, как и в моём. — По домам или гудим дальше?
— По домам. Всё-таки начало недели.
— Как закажешь, — Дрейк взмахивает рукой, подзывая официантку. — Девушка, будьте добры счёт.
— Раздельный, — уточняю я, поскольку привычка коллеги по-гусарски сорить деньгами уже ставила меня в неловкое положение.
Дрейк едва заметно морщится, но заговаривает о другом: — Тебя подвезти?
— Спасибо, не нужно. Я лучше своим ходом погуляю, подышу свежим воздухом.
— Дело твоё, — звучит безразлично, но чутьё подсказывает мне: этот вариант Дрейку не особенно нравится.
— Спасибо, — в третий раз повторяю я, не зная, как ещё можно выразить глубину затопившей душу благодарности за неравнодушие к проблемам чужого, в общем-то, человека. Дрейк награждает меня не поддающимся расшифровке взглядом, собирается что-то сказать, но тут нам приносят счёт за два нетронутых бокала «Хеннесси».

***


В ночь со вторника на среду мне снится сцена из мифа о Персее и Андромеде, как она могла бы быть снята для очередного голливудского блокбастера. Прекрасная дева в белоснежном пеплосе прикована золотыми цепями к скале у моря. Широко распахнутыми глазами всматривается она в неспокойную сине-зелёную поверхность и тоненько вскрикивает, когда волны вдруг закручиваются воронкой метрах в ста от берега. Как по сигналу из-под воды вздымаются три драконьи головы на гибких шеях, средняя издаёт утробный рёв, от которого содрогаются камни. Чудовище приближается к жертве — медленно, неотвратимо, — а та бьётся в цепях с такой силой отчаянья, что кажется ещё чуть-чуть и вмурованные в скалу крюки не выдержат. Вот из моря показалась широкая грудь твари, закованная в чешуйчатую броню, вот торжествующе взметнулся в воздух гибкий хвост с острой пикой на конце — а дева уже сорвала голос и может только хрипеть. Монстр торжествующе взрыкивает, распахивая клыкастые пасти, и в этот полный драматизма момент с ясного неба в него бьёт серебряная молния. Точнее, крылатый конь, к спине которого прильнул воин в сверкающем панцире. Высверк острой стали — и у чудища остаётся всего две головы. Вскипает горячий, но быстрый бой, по итогам которого на мелководье уродливой кучей лежит обезображенный труп морского людоеда. Копыта Пегаса легко касаются земли, получивший всего пару царапин воин красиво спрыгивает с конской спины. Снимает украшенный высоким гребнем шлем, встряхивая смоляными кудрями, белозубо улыбается спасённой, и тут я просыпаюсь.
Светящиеся цифры на будильнике говорят, что до звонка осталось всего десять минут. Засыпать вновь не имеет смысла, поэтому я со вздохом переворачиваюсь на спину — так мне лучше думается. То, что сон был не моим, очевидно: слишком ярко отпечатались в памяти мелкие детали. Я даже могу с достаточной уверенностью предположить, кому он принадлежал в действительности: размытые черты лица девы, Персей, похожий на Дрейка, как брат-близнец, — сцена определённо снилась Ольге. Пускай наяву наш аналитик со всеми ведёт себя одинаково и исключительно по-деловому, но уже в третьем разделённом с нею сне я вижу синеглазого брюнета с римским профилем. Не понимаю причин, мешающих этим двоим договориться: оба умны, обоих можно смело отнести к образцам классической мужской и женской красоты, оба профессионалы в сфере IT. Даже некоторая разнополярность характеров способна стать надёжным объединяющим фактором: наподобие того, как притягиваются положительные и отрицательные электрические заряды. Тут я понимаю, что скатился к рассуждениям в стиле старой сводни, и возвращаю мысли в пристойное русло.
Не могу сказать, с какого возраста мне стали сниться чужие сны, и уж тем более, каким событием эта способность была включена. Сначала я вообще не понимал, почему иногда просыпаюсь с тревожной тяжестью на сердце, в подробностях помня сновидение от начала до конца. Озарение снизошло на меня где-то в старших классах вместе с интуитивным знанием настоящего хозяина грёзы. Позже я из праздного любопытства пытался искать общие черты снов, принадлежащих одному и тому же человеку, проводить анализ видений, опираясь на Фрейда, Юнга и иже с ними, но быстро осознал некрасивость таких занятий. Пускай это не я заказываю увидеть чей-то сон — копаться в чужой душе меня тоже никто не просит. Поэтому обычно я стараюсь не акцентировать внимание на приходящей таким странным способом информации, если только она не носит совсем уж однозначный характер. Как влюблённость Ольги, например. 
Конечно, любой нормальный человек списал бы мою способность на чересчур богатое воображение. Однако, во-первых, я к категории нормальных не отношусь в принципе, а во-вторых, разделённые сны всегда так или иначе отражаются в будущих событиях реальной жизни. Поэтому совсем не обращать на них внимания, к сожалению, не получается.

***


Предсказание о мести шефа за испорченное начало рабочей недели сбывается в точности, чем добавляет очередной балл к Щёлоковскому реноме провидца. Жутко недовольный Дрейк без трёх минут одиннадцать уходит на мониторинг, и только в половине второго я пересекаюсь с ним, голодным и злым, почти у самой двери комнаты отдыха.
— Совсем грустно? — с сочувствием спрашиваю я. Выражение на лице Дрейка становится ещё более желчным.
— Два с половиной часа переливания из пустого в порожнее. И знаешь, с каким выводом? Надо собраться ещё раз!
— После праздников хотя бы?
— Три раза «ха». Через неделю, двадцать восьмого декабря. Если не тридцатого — об этом объявят дополнительно. Тимыч, почему люди идиоты?
— Ну, спросил. Над этим вопросом тысячелетиями бьются лучшие умы человечества, а ты от меня хочешь ответ услышать. Я могу только пожелать тебе буддистского спокойствия и посоветовать морально готовиться к вечеру тридцатого декабря в почётной компании.
Дрейк кривится с преувеличенным отвращением и великодушным жестом приглашает меня первым войти в комнату отдыха.

До конца перерыва остаётся совсем немного, почти все коллеги давно разошлись по рабочим местам — и это, собственно, то, почему я обычно затягиваю поход на обед. Правда, сегодня уловка не срабатывает: в чайно-кофейном уголке до сих пор идёт горячая дискуссия между нашей Ольгой и новичком из отдела веб-программирования.
— Значит, двоичное дерево поиска вас не устраивает низкой производительностью? — юноша гнёт брови и, виртуально, пальцы. Никак не могу вспомнить его имя.
— В очередной раз повторяю: не всегда устраивает, — судя по тщательной артикуляции, Ольгу тоже терзает вопрос «Почему люди идиоты?». — Иногда выгоднее использовать элементарный массив, а не сажать лес «деревьев». No silver bullet**.
— Вот именно, — Дрейк бесцеремонно встревает в спор. — Вы ведь читали статью старины Брукса, молодой человек? Простите, запамятовал, как вас зовут.
— Читал, — тут же ощетинивается новичок. — Я Виталий.
— Тогда не позорьте профессию, Виталий, — с обманчивой доброжелательностью советует Дрейк и показательно отворачивается от собеседника. — Оль, ты пообедала? Мне шеф дал срочное указание найти актуальный протокол тестирования «БухУчёта», а я вообще не помню, когда мы его делали в последний раз.
Как белый день ясно, что он выдумывает на ходу.
— По-моему, летом, — Ольга разумно пользуется шансом с достоинством выйти из бесплодной полемики. — Тебе в электронном виде или в бумажном?
— В электронном, надо будет его заказчикам переслать. Вы же извините нас, Виталий? Тем более что перерыв закончился.
— Извиню, — цедит юноша. По лицу видно как ему хочется сказать что-нибудь едко-остроумное, но увы — ничего достойного в голову не приходит. 

Когда Вася узнаёт об обеденном споре, то со значением поправляет очки и нравоучительно замечает: — Не помнишь ты, Ольга, народную мудрость, а зря. «Дурака учить — только портить», причём преимущественно нервы и самому себе.
— Кто же знал заранее, что он дурак? — вздыхает аналитик.
— Надо было тебе идти вместо меня, когда звали свежие кадры собеседовать, — Дрейк умудряется одновременно жевать бутерброд и внятно разговаривать. — Тогда бы ты была в курсе, какой подарочек эйчары подкинули веб-отделу.
— Как его, вообще, к нам в контору взяли, с такими-то знаниями?
— Блат, — коротко и ёмко отвечает Вася. — Это юное дарование приходится генеральному какой-то дальней роднёй, поэтому всем заинтересованным лицам было сказано закрыть глаза на его, гм, профессиональные навыки.
Судя по мимолётной презрительной гримасе отличницы, привыкшей добиваться всего исключительно собственным трудом, теперь Виталий не услышит от Ольги ничего, кроме формального «Здравствуйте».

***


В эту пятницу традицию коньячных посиделок с Дрейком нарушает распоряжение гендиректора о предновогоднем корпоративе. Лично от себя шеф настойчиво рекомендует прийти всем без исключения, поэтому утром я, следуя наставлениям тётушки о приличном виде на официальных мероприятиях, достаю из платяного шкафа пропахший нафталином пиджак. Эх, не проветрил с вечера, теперь буду благоухать на весь офис. Или за то время, которое мне требуется для завтрака и сборов, запах успеет частично выветриться? С надеждой отправляю пиджак на балкон, в морозную темень зимнего утра. На улице метёт, и я ёжусь, заранее представляя себе прелести часпиковой маршрутки.

Всю дорогу до работы я пытаюсь отвлечься от душной тесноты «газели» буквальным толкованием корпоративного духа как мелкого божка в пантеоне современных деловых людей. Сотни лет назад расположения покровителей такого ранга добивались жертвованием им растений и животных, а сейчас, в нашем гуманном обществе, их приходится ублажать тратой личного времени впустую. Параллель выходит настолько занимательной, что я весь день подгоняю под неё обычные офисные события, некоторые из которых с такой позиции приобретают едва ли не богоборческий характер.
Так, после обеда у Васи звонит мобильник, и он, хмурясь, выходит разговаривать в коридор. Быстро возвращается, мрачный, как ненастное небо за окном, и тяжело роняет вопрос: — Кто знает, куда шефа черти унесли?
— Он не у себя разве? — удивляется Ольга. — Я к нему всего пять минут назад документы на подпись носила.
— Не у себя, — Вася открывает гардеробный шкаф. — Кабинет заперт.
— Значит, начальство на совещании, — Дрейк с интересом наблюдает за облачающимся в пуховик Щёлоком. — Ты сам-то далеко?
— Домой. Жена позвонила: их со старшей дочкой срочно забирают в больницу, а младшую не на кого оставить. 
— Фигасе новости! Что случилось?
— Какой-то особо злобный вирус. Началось утром с небольшой лихорадки, закончилось температурой под сорок. Всё, я ушёл. Если шеф будет спрашивать…
— …то ты где-то здесь, только что вышел, — не даёт ему договорить Дрейк. — За ресторанное алиби тоже не беспокойся.
— Спасибо, — Вася немного светлеет лицом. — Тогда до понедельника.
Мы вразнобой отвечаем на его прощание, Ольга негромко добавляет пожелание выздоровления. Мысленно я присоединяюсь к её словам, но сказать вслух, как всегда, не успеваю.

С поддержанием иллюзии присутствия на работе полного состава нашей команды проблем не возникает. Большей частью потому, что до конца дня от шефа ни слуху ни духу, а потом мы оперативно сматываем удочки. 
От офиса до ресторана, который на этот вечер арендован целиком, всех желающих везёт специально нанятый автобус.
— Вот она, забота хозяина о рабочей скотинке, — комментирует Дрейк, галантно помогая Ольге подняться в салон. — Всё как в лучших домах Кремниевой долины.
Мы пришли в числе первых, но поскольку транспорт городской, то немногочисленные сидения уже заняты. Конечно, постоять четверть часа далеко не проблема, вот только ближайшее к входу одиночное кресло занято Виталием, при виде которого Дрейк некстати вспоминает о своей ипостаси благородного рыцаря. 
— Здравствуйте, молодой человек. Будьте любезны, уступите даме место.
— Андрей! — шёпотом, но чрезвычайно сердито возмущается Ольга. Впрочем, с нулевым результатом.
Я жду от новичка попытки поспорить, однако напрасно недооцениваю записанные в коллективное бессознательное правила этикета. Виталий нехотя встаёт и буркает: — Садитесь, пожалуйста.
— Спасибо, — Ольга неловко присаживается на краешек; я уверен, что мысленно она костерит Дрейка на чём свет стоит. Тот же, абсолютно уверенный в правильности своего поступка, ненавязчиво оттесняет обиженного Виталия в глубину салона, давая мне возможность удобнее встать рядом. Так мы и едем: напряжённо-прямая принцесса Ольга и её стража в лице нас с Дрейком, надёжно отгораживающая августейшую особу от прочего пассажирского люда.

Заказанный ресторан считается заведением премиум-класса, поэтому я пессимистично готовлюсь к вычурности, пафосу и невербальному высокомерию персонала по отношению к простым смертным. К счастью, уже в холле, стилизованном под прихожую классического английского особняка, становится понятно, насколько напрасны мои опасения. Встречающая нашу автобусную компанию хостес профессионально любезна, а пожилой гардеробщик словно вышел из романа Диккенса. Когда же мы проходим сквозь гостеприимно распахнутые двери в ресторанный зал, то меня окончательно перестаёт тяготить необходимость провести вечер за воздаянием почестей корпоративному духу. Такова сила дизайнерского искусства, создавшая в немалых размеров помещении камерную атмосферу лондонского клуба образца позапрошлого века. Дальний от входа угол украшает большой камин, и танцующие в нём языки живого пламени соблазняют занять место поближе к огню. Поскольку от самого гардероба Дрейк занят отшучиванием на тихие, но жёсткие претензии Ольги по поводу его привычки без спроса решать за других, то выбор столика для нашей скромной компании я самовольно беру на себя. Поглощённые разговором коллеги без возражений следуют за мной.
Терпеливости Дрейка хватает ровно до столика у камина.
— Оль, хватит. Мужчина, особенно если он молодой и здоровый лоб, обязан уступить женщине место в общественном транспорте. Так меня воспитывали, и, уж извини, менять свои взгляды в угоду чьим-то феминистским заскокам я не собираюсь.
Ольга сжимает губы в нитку и с оскорблённым видом усаживается на стул, который я вежливо для неё отодвигаю. Дрейк же полагает проблему высосанной из пальца и, ко всему прочему, кого-то замечает в холле.
— Ага! — он азартно прищуривается, рассеянно бросает: — Ребят, я отойду ненадолго — хочу поздороваться с одним товарищем, — и пружинистой охотничьей походкой выходит из зала.
— Любопытно, что там за товарищ такой? — после паузы подчёркнуто вскользь интересуется Ольга у окружающего пространства. Отвечаю ей я, так как успел разглядеть в дверном проёме сухопарого человека с залысинами и редкой бородкой.
— Думаю, это Фёдормихалыч.
На самом деле заместителя главного бухгалтера зовут по-другому, но прозвище, полученное из-за портретного сходства с великим русским классиком, давно и прочно заменило его настоящее имя.
— Да? И какое Андрею может быть до него дело?
— Думаю, трикстерское. Очень уж громко ФёдорМихалыч вчера ораторствовал в курилке. «Принудиловка», «лицемероприятие», «мы уже четверть века не при совке живём» — ну, ты поняла. После таких речей попасться Андрею на корпоративе — значит помахать у быка перед носом красной тряпкой.
— Согласна, глумиться над другими Андрей любит и умеет, — ядовито замечает Ольга. Я догадываюсь о подоплёке злых слов, и позабыв, что вообще-то моё дело сторона, пытаюсь объяснить.
— Оль, это и вправду вопрос воспитания. Он не старался тебя принизить, наоборот, хотел сделать приятное. А Виталию просто не повезло оказаться к нам ближе всех.
Фырканье аналитика можно смело помещать в Палату мер и весов как эталон невербального выражения сарказма. Развивать тему дальше нет смысла, но я надеюсь, что заронил в Ольгину душу хотя бы горчичное зёрнышко примирения.

Тем временем в ресторан прибывает руководство нашей компании, и начинается официальная часть корпоратива. Одна из стен зала занята рядом высоких, элегантно задрапированных окон, перед которыми расположен невысокий помост с одиноким микрофоном на стойке. На эту сцену под вежливые аплодисменты поднимается гендиректор, прочувствованно благодарит присутствующих за хороший труд в году уходящем, поздравляет с годом наступающим и призывает хорошо отдохнуть этим вечером. Окончание его краткой речи вызывает у слушателей более искреннюю реакцию. В частности потому, что пока гендиректор говорил, на столах появилась еда посущественнее хлеба и овощной нарезки.
Дрейк материализуется за нашим столиком примерно в то же время, что и горшочки с солянкой. Вид у него, как у стрескавшего кринку сливок кота, и я преисполняюсь сочувствия к Фёдормихалычу. Вот уж кому сейчас любой разносол с трудом в горло полезет.
Ольга делает аналогичное заключение.
— Поздоровался? — язвительно интересуется она.
— Поздоровался, — отмахивается Дрейк, оставляя без внимания желчный подтекст вопроса. — Уважаемый, — это уже официанту, принёсшему горячее, — будьте добры ещё одну порцию. Нас за столиком четверо, просто товарищ вышел.
— Конспирация? — уточняю я, когда мы остаёмся без чужих ушей.
— Она самая, — Дрейк аккуратно снимает с горшочка «крышку» из теста. — И чтобы не вызывать подозрений, предлагаю по-братски делить Васину часть на всех.
— Я пас, — быстро отказывается Ольга.
— Как хочешь. Но, Тимыч, на тебя я рассчитываю.
— Рассчитывай, — киваю я. А Ольга почему-то обижается ещё сильнее.

Пока гости заняты солянкой, на помосте организовывают выступление струнного трио. В составе только девушки: блондинка альт, брюнетка скрипка и огненно-рыжая виолончель. Все трое прекрасно музицируют и очаровательно милы в своих чёрных концертных платьях. Однако виолончелистка хороша особенно, и именно на ней Дрейк останавливает задумчивый взгляд искушённого ценителя женской красоты. Нет даже тени сомнения, какой цели служит букет, о возможности заказа которого он вполголоса осведомляется у делающего перемену блюд официанта.
Мне предоставляется редкая возможность в подробностях пронаблюдать за разворачивающимся ритуалом ухаживания. Начинается всё с цветочной корзины, которую «наш» официант приносит к сцене во время короткого перерыва между композициями. На вполне естественный вопрос девушек он даёт координаты дарителя, и в нашу сторону тут же устремляются три горящих любопытством взгляда. Дрейк салютует музыкантшам бокалом просекко, обаятельно улыбается, вызывая ответные улыбки, трепет ресниц и прочие милые женские реакции. Теперь даже если в реальности дело не зайдёт дальше невербальных знаков, в кулуарах офиса это будут обсуждать с такими подробностями, словно собственноручно держали свечку.
— Репутация — наше всё? — негромко интересуюсь у Дрейка.
— Ну так, — усмехается он в ответ краешком рта. — Пускай завидуют.
Ольга прекрасно нас слышит, но подчёркнуто молчит. Бледный цвет лица и заострившиеся скулы придают её красоте небывалую аристократическую утончённость, до которой, говоря объективно, виолончелистке далеко. Я вновь невольно задаю себе вопрос: почему этого не видит Дрейк? Неужели потому, что не хочет видеть?
Между тем гости подкрепили силы после тяжёлого трудового дня, и в зале начинается броуновское движение. Живую музыку сменяет запись, создающая приятный фон для разговоров, девичье трио собирается уходить с помоста.
— Разомнусь слегка, — встаёт из-за стола Дрейк. — Не теряйтесь.
— Это ты не теряйся, — возвращаю пожелание. — Впереди ещё десерт.
Коллега хмыкает, по-своему проассоциировав последнее слово, и уходит. А Ольга тут же откладывает в сторону вилку и нож, которыми методично кромсала давным-давно остывшую отбивную.
— Тим, — под небрежной интонацией звенят до предела натянутые струны, — у тебя найдётся сигарета?
Мне вдруг становится стыдно. За свой праздный интерес к чужому гендерному спектаклю, за равнодушную слепоту Дрейка, за то, как мало мы даём себе труда думать о тех, кто рядом.
— Предлагаешь совершить никотиновый променад? — надеюсь, моя беззаботность звучит естественнее Ольгиного безразличия. — Найдётся, конечно. Идём?
Вот так, чтобы у неё не было возможности увильнуть от компании.
— Да, — аналитик соглашается без желания, я прекрасно её понимаю, но одиночество — штука не всегда полезная.

Место для курения больше похоже на зимний сад с окнами в французском стиле. Вентиляция здесь выше всяких похвал, отчего Ольга зябко поводит плечами. За то фантомное прикосновение, которое случается, когда я делюсь с ней сигаретами и зажигалкой, успеваю заметить, что кончики пальцев у неё ледяные.
— Накинешь мой пиджак?
Отрицательно качает головой. Ну, нет так нет.
— Тим, — Ольга делает первую затяжку и заходится в характерном кашле давно не курившего человека. Серую струйку дыма от её сигареты подхватывает воздушное течение, уносит к скрытой от глаз вытяжке. Я жду.
— Откуда ты знаешь, кто такой трикстер? — отдышавшись, спрашивает Ольга.
— Да так, люблю читать всякое. Не по профессии. А разве это какая-то сакральная информация?
— Нет, просто странно… неожиданно было услышать. Но определение ты подобрал верное: трикстер, игрок, паяц.
— Герой, — подхватываю я. — В мифологическом смысле, как у Кэмпбелла. 
— Ты читал?
— «Тысячеликого героя»? Читал, конечно. И, если разговор пошёл о мифологах, кое-что из Элиаде тоже.
Шалость удаётся: Ольга смотрит на меня с недоверчивым удивлением. Похоже, она несколько отвлеклась от холода, курения и мильона терзаний. Отличное начало.
— Тим, можно нескромный вопрос?
— Можно.
— Зачем тебе это?
— Интересно. Мы ведь не просто так крутим колесо сансары, у всего должен быть смысл.
— Неужели просветление?
Ольга подначивает, но отвечаю я всерьёз: — Хотя бы шаг в этом направлении, чтобы следующим перерождениям было проще.
— И что же тебе мешает пройти весь путь в текущей жизни?
— Лень, — улыбаюсь я. — Банальная человеческая лень.
Ольга сначала по привычке фыркает, а потом вздыхает и признаётся: — Совсем как я. Пять лет практикую хатху, но до сих пор даже на вегетарианство толком не перешла. Да ещё и про курево вспомнила. Позорище.
— Ну, курево, я так подозреваю, всего лишь разовая уступка человеческой слабости. Надо понять и простить. Что до мясоедения, то тут с какой стороны посмотреть. Назови это не позорищем, а непричинением вреда своему организму, который не может без животного белка. Так сказать, ахимсой по отношению к себе самой.
— Слушай, но это же откровенный мухлёж.
— Не мы такие, эон такой. Кали-юга***. 
— Ну ты иезуит, оказывается!
Не возьмусь сказать точно, что вернуло Ольгиным щекам здоровый румянец — возмущение или желание рассмеяться, — но будет жаль, если в общем зале он опять исчезнет.
— Ты знаешь, — эх, зря я лезу в траншеекопатель, в конце концов мы ведь просто коллеги, — мне кажется, что если сейчас по-тихому уйти, то ни у корпоративного духа, ни у шефа претензий не возникнет. Может, погуляем?
Предложение на доли секунды повисает в воздухе. Я практически вижу наяву, как веретено Пряхи в раздумье замедляет вращение.
— Почему бы и да?

Предновогодний заснеженный город сам по себе сказка. А идти сквозь его разноцветную иллюминацию и разговаривать, отключив внутренний фильтр на словечки вроде «эгрегор», «архетип» или «дхарма», — сказочно вдвойне. Это то, чем мне так дороги пятничные посиделки с Дрейком: он спокойно воспринимает выдаваемые мной мудрёные термины или теории и выглядит при этом заинтересованным, а не умирающим от скуки. Однако с ним я всё равно перестраховываюсь и стараюсь поменьше злоупотреблять его добротой слушателя. В разговоре же с Ольгой незаметно забываются все ограничения вообще.
— Ладно, а кем бы ты был? В мифе, в легенде?
— Книжником. Эпизодическим персонажем, чья единственная сюжетная функция — дать герою умный совет.
— А я была бы амазонкой, — Ольга мечтательно поднимает глаза к затянутому низкими тучами небу. — Лилит, Фанта-Гиро, Надеждой Дуровой и Пеппи Длинныйчулок.
— Всеми сразу?
— Ага. Од-но-вре-мен-но, — последнее слово она произносит по-детски важным тоном и сразу же смешливо морщится. Я не спорю с такой самоидентификацией, пускай через призму подсмотренных сновидений вижу и другую грань личности Ольги: прекрасную принцессу в неприступной башне жизненных принципов. Вот только благородный рыцарь, призванный освободить полагающую себя свободной узницу, сейчас плутает непонятно где и с кем.
— Молодые люди, купите пирожки! Последние остались.
Мы вышли на площадь перед кукольным театром, а окликает нас пожилая женщина, торгующая выпечкой в деревянном киоске-избушке.
— И много осталось? — интересуюсь я.
— Четыре. Два с картошкой, два с капустой.
Вообще ни о чём. Я переглядываюсь с Ольгой.
— А чай к пирожкам сделаете? — уточняет она у продавца.
— Конечно, сделаю! Чёрный, зелёный?
— Зелёный, без сахара.
— Два зелёных без сахара и пирожки, — я протягиваю пятисотрублёвую банкноту. — У вас же будет сдача?
— Будет, касатик, будет. Как не быть, — бабулька споро отсчитывает мне нужную сумму, пока закипает электрический чайник и в микроволновке подогреваются пирожки. — Вот, молодёжь, держите.
Мы забираем приятно горячие еду и питьё.
— Сколько я тебе должна? — мелкий долг заметно отягощает независимость моей спутницы. Я прикидываю в уме и называю округлённое в минус число. Быстро добавляю: — Отдашь в понедельник, не хочу снова за бумажником лезть.
— Договорились, — успокаивается Ольга. Надкусывает пирожок: — М-м, вкуснятина!
Ну ещё бы. По-моему, в ресторане она съела от силы пару ложек солянки, на чём аппетит и закончился. Есть смысл придержать свою порцию выпечки, поэтому я просто прихлёбываю чай. Такая предусмотрительность оказывается не напрасной.
— Хорошо, но мало, — с грустинкой вздыхает Ольга, дожевав последний кусочек.
— Будешь ещё?
— Твои? Нет, так нечестно выйдет. К тому же есть мучное на ночь — вредно.
— В том, чтобы ходить голодной тоже полезного мало. Держи хотя бы один, — я всучиваю ей тот пирожок, который кажется мне больше. — Попросим ещё чая?
— Если там открыто, — капитулирует Ольга.
На окошке киоска висит табличка «Закрыто», но продавец пока внутри. Я стучу, вежливо спрашиваю о добавке и, к своему удивлению, получаю просимое бесплатно: касса уже опечатана.
— Новогодние чудеса начались, — с железобетонной уверенностью констатирует Ольга. Звонко чихает, и в ответ часы на центральной башенке театра начинают мерно отбивать десять вечера.
— Однако, — я как-то совсем забыл о времени. — Похоже, нам пора закругляться.
— Похоже, — моя спутница кажется слегка огорчённой. — Если ничего не путаю, то автобусы в той стороне, — она взмахивает рукой, показывая на противоложный край площади.
— Сейчас проверим.
Дух Нового года продолжает нам помогать: стоит подойти к остановке, как вдалеке показывается нужная Ольге маршрутка.
— Ну что, тогда пока?
— Пока, — Ольга немного мнётся и вдруг снимает с правой руки перчатку. Протягивает мне изящную кисть. — Тим, спасибо.
— Пожалуйста, — я торжественно скрепляю рукопожатие. — Обращайся.
Ольга светло улыбается, кивает, и мы размыкаем руки. Я слежу, как она садится в полупустую «газель», и только когда маршрутка отходит от остановки, принимаюсь соображать, на чём и откуда надо уезжать мне самому.

***


Утром всё случившееся кажется очередным разделённым сном. Красочным, реалистичным, но абсолютно невозможным. Зимний вечер, красивая и умная собеседница, разговоры на темы, категорически неинтересные большинству обывателей, — такого просто не могло случиться со мной наяву. 
Вспоминаю, что похожим образом рассуждал после второй барной пятницы в компании Дрейка. Тогда я опрометчиво хлебнул лишку, и Остапа понесло в философические дебри. Логично, если бы после этого посиделка стала последней — кому понравится сочетать хороший коньяк со всяким заумным бредом? — но каким-то чудесным образом традиция продолжилась. 
А может, Ольге тоже не с кем поговорить о высоких материях такого рода? И получается, что повезло нам обоим, ведь когда рядом есть кто-то на одной волне с тобой, жизнь становится намного приятнее. На этой оптимистической ноте я наконец выбираюсь из объятий шерстяного пледа и принимаюсь за утреннюю рутину.

Звонок в дверь застаёт меня на кухне в ответственный момент перекладывания овсяной каши из кастрюли в тарелку. Я дёргаюсь и благополучно переворачиваю посуду на пол. Ну, спасибо, что не на себя. 
Иду открывать дверь, попутно размышляя, чем теперь завтракать — порция хлопьев была последней, из съестного остались только кетчуп, пельмени и чёрствые остатки пятидневной буханки. Воленс-ноленс придётся выходить на улицу, где слепящее солнце и безукоризненная синева неба однозначно говорят о приличном морозе. Бр-р-р.
Ранним гостем оказывается соседка с верхнего этажа, тётя Шура. Мои родители получили эту квартиру незадолго до гибели, так что ребёнком я толком здесь и не жил. Настоящее знакомство с соседями случилось уже в сознательном возрасте, после переезда восемь лет назад. Сначала мы с тётей Шурой обменивались приветствиями, потом я несколько раз помог ей поднять на этаж сумки с продуктами, потом она угостила меня самодельным яблочным пирогом, и в итоге я сделался в её глазах кем-то вроде очень дальнего родственника.
— Здравствуй, Тимош. Не разбудила?
— Здравствуйте, тёть-Шур. Нет, не разбудили: время же почти десять. У вас что-то случилось?
— Да опять розетка, зараза. Я к ней только вилку поднесла, а она как шарахнет!
— Вы про ту, в которую телевизор включаете?
— Про неё, падлюку.
— Тёть-Шур, я ведь вам объяснял: не надо его каждый раз от сети отключать.
— Так огонёк же светится!
Непробиваемый аргумент. Огонёк светится, электричество расходуется, а пенсии еле-еле на хлеб хватает.
— Тимош, может, посмотришь, что с ней? Я-то Лёвке позвонила, но он занятой какой-то.
Лёвка — единственный сын тёти Шуры — в самом деле чрезвычайно занятый человек. Лично я о нём часто слышу, но вживую ещё ни разу не видел.
— Посмотрю, инструмент только возьму.

Я начинаю с элементарной техники безопасности: выкручиваю пробки, щёлкаю туда-сюда выключателем в прихожей — лампочка не горит. Благополучно снимаю тёмно-жёлтый от времени корпус розетки. Отверстия для штифтов вилки слегка оплавлены; хорошо было бы заменить это наследие хрущёвских времён, а ещё лучше — поменять проводку целиком. Только кому этим заниматься? Не тёте Шуре ведь. На этой мысли я аккуратно касаюсь отвёрткой винта, и тут что-то идёт не так. Не успеваю понять, что происходит, не успеваю даже испугаться. Просто перестаю быть.

_________________
*Sic transit gloria mundi (лат.) — Так проходит земная слава.

**«Серебряной пули нет» (англ. «No Silver Bullet») — широко обсуждавшаяся статья Фредерика Брукса об инженерии программного обеспечения, написанная им в 1986 году.

***Ка́ли-ю́га — четвёртая из четырёх юг, или эпох, в индуистском временном цикле. Характеризуется падением нравственности, поскольку добро в мире уменьшается до одной четверти от первоначального состояния в век Сатья-юга.


II (Ольга)

Она плавает в формалине

Несовершенство линий

Движется постепенно

У меня её лицо её имя

Свитер такой же синий

Никто не заметил подмены

Флёр «Формалин»


Странно, почему я раньше не замечал, какой у тёти Шуры высокий и ровный потолок? Словно в современной новостройке, а не в разменявшей полтинник «хрущёвке». И отчего я не слышу вокруг себя испуганной суеты? Неужели отключка получилась такой долгой, что хозяйка успела вызвать «скорую» и убежала её встречать? М-да, позвала помощничка себе на голову.
Я пробую пошевелиться, и тело послушно отзывается. С кряхтением сажусь, морально готовый к последствиям вероятного сотрясения, но нет ни мушек перед глазами, ни тошноты, только затылок слегка побаливает. А мне везёт сегодня! Тут я наконец обращаю внимание на окружающее пространство и понимаю, насколько рано обрадовался.
Эта прихожая незнакома мне абсолютно. Лампа на потолке не горит, дневной свет идёт из коридора за аркой, перед которой я сижу. Слева от меня — круглый журнальный столик, на стеклянной столешнице лежит женская сумка. Стену над ним украшает репродукция какой-то из картин Рериха: розовые горы, парящие в сиреневом небе. Справа — вешалка с единственным серо-стальным пуховиком, ящик для обуви и узкий шкаф-купе. Я не мигая вглядываюсь в зеркальную поверхность его дверцы, а в ответ на меня не менее пристально смотрит красивая худощавая брюнетка в джинсах и синем свитере с высоким горлом. Лицо сердечком, большие тёмные глаза под дугами соболиных бровей, короткая стрижка — одним словом, Ольга.
— Что за?.. — говорю я почему-то высоким девичьим сопрано. Прочищаю горло и нервно заканчиваю: — …хренота.
Испуганно ощупываю собственное лицо, отражение в зеркале обезьянничает, повторяя движения. Я чувствую прикосновения, но черты под пальцами не мои, как, впрочем, и сами пальцы — тонкие, длинные, с идеальными овалами ногтей.
— Бля-я-я… — выдыхаю я, а следом вдруг срывается чужое, жалобное: — Ой, мама-а-а…
Начинает нестерпимо першить в носу, глаза переполняются горячей влагой. Ерунда какая, я же с шести лет не плачу, слёзные железы давным-давно должны были атрофироваться!
— Это сон, — внятно говорю сам себе. — Это редкий подвид разделённого сна, потому что в реальности такое на фиг невозможно. Обмен телами, херня полнейшая!
Речь обрывается сдавленным рыданием, и тут мне становится по-настоящему страшно. Сбывается давний кошмар из моего детства: тело совсем перестаёт подчиняться командам разума. «Дыши глубже», — приказываю я ему, но оно продолжает давиться истеричными всхлипами. «Успокойся, встань с пола», — Скрючивается в позе эмбриона, нещадно кусая пальцы, чтобы не завыть в полный голос. Я не знаю, как с этим справляться; я никогда не испытывал такого отчаяния, такого ужаса и безнадёжности, и какое можно найти утешение, какие подобрать слова, если логика и адекватность отметаются на корню? Мне остаётся только растерянно наблюдать со стороны за эмоциональной бурей, сотрясающей хрупкую человеческую плоть, да надеяться, что рано или поздно она закончится сама по себе. Я беспомощно замолкаю и жду.

Тишина. Опустошённость. Ламинат под щекой пахнет строительным магазином. Кто я? Где я? Почему я?
— А потом выяснится, что это была агония сотен гибнущих от кислородного голодания нейронов. Галлюцинация.
Я разговариваю шёпотом, потому что когда-то читал, будто у всех людей шёпот звучит похоже.
— Давай рассматривать ситуацию как приключение, а не конец света. Глупо мешком валяться на холодном полу и надеяться на внезапное пробуждение в реальном мире, не находишь?
Тело отвечает рваным всхлипом. Да уж, таким темпом это, м-м, приключение закончится психиатрическим диагнозом.
— Ладно тебе, вставай. Осмотришься, а заодно, может, и отвлечёшься.
Коридор за аркой совсем не длинный, в него выходят три закрытые двери: влево и вправо одинарные сплошная и со вставкой из матового стекла, прямо — двойная со стеклянными витражами. Я выбираю направление для исследования по часовой стрелке и попадаю в совмещённый санузел. Тело пользуется моментом и выставляет ультиматум: или отставить лишнюю деликатность, или получить разрыв мочевого пузыря. Помявшись на пороге, я малодушно соглашаюсь на первый вариант. Остаётся верить, что это решение не аукнется мне энурезом в довесок к шизофрении.
Двойная дверь ведёт в большую комнату с балконом. Обстановка в японском стиле: минималистичная, если не сказать аскетичная. Одна стена — сплошной шкаф-купе, матово-белый, с выписанными чёрной тушью абрисом Фудзи и веткой сакуры. У стены напротив можно выделить зону сна с застеленным тёмным шёлковым покрывалом татами и зону гостиной с низеньким столиком, вокруг которого разложены бамбуковые циновки. На окне вместо традиционного тюля — жалюзи из рисовой бумаги, подоконник украшает миниатюрный сад камней. Мне всё любопытнее реакция гостей Ольги на такое японофильство хозяйки.
На углу столика лежит тонкая книжка с закладкой из белой ленточки. Кэмпбелл, «Мифы, в которых нам жить» — её я ещё не читал. Вспоминаю об одной из проверок на присутствие в сновидении: абракадабра вместо осмысленного текста — и открываю заложенную страницу.
«Жизнь — как искусство, искусство — как игра, действие ради действия, без раздумий о прибылях и потерях, славе и порицании, — вот ключ, поворот которого превращает саму жизнь в йогу, а искусство — в образ жизни».
Весьма осмысленно, я бы даже сказал, мудро. То есть это не сон. На глаза снова наворачиваются жгучие, не-мои слёзы, и я быстро захлопываю книгу. Что там следующее на очереди? Балкон? Отлично, идём исследовать, а пореветь успеем потом.

Обитый вагонкой балкон легко может сойти за дополнительную комнату со стеклопакетом вместо стены. Правда, вид с него открывается так себе: незаконченная стройка нового спального квартала, пусть и замаскированная искрящимися под солнцем сугробами. Возможно, через несколько лет, когда территория будет облагорожена, отдыхать на стоящем здесь плетёном диванчике с пледом и подушками станет совсем приятно. Я подхожу к самому стеклу и выглядываю вниз. Высоко, этаж восьмой или девятый. Интересно, если спрыгнуть, очнусь ли я в своём теле? Пожалуй, проверять пока не буду.

Мне осталась последняя часть квартиры — кухня за третьей дверью. Вот тут всё стандартно, современно и по-европейски, хотя цветовая гамма оставлена «японская». Электронные часы на холодильнике показывают половину одиннадцатого утра субботы, двадцать четвёртого декабря. Значит, разрыва во времени между реальностью и галлюцинацией нет. Я откладываю это наблюдение в копилку к прочим — обдумывать и делать выводы буду позже. Пока же моё внимание привлекает список продуктов на листочке, прикреплённом к дверце холодильника магнитным цветком лотоса. Длина перечня наводит на грустные мысли о полном отсутствии съестного в доме. Пускай голода я не чувствую — видимо, в отличие от меня Ольга успела хорошо позавтракать, — однако мысль о необходимости ходить по магазинам в моём нынешнем виде нагоняет тоску и уныние. Знал бы я Ольгин адрес — заказал бы пиццу, пускай даже для этого пришлось без спроса взять из чужого кошелька некую сумму.

Солнечную тишину квартиры разбивает тревожный скрипичный пассаж, от которого я буквально подпрыгиваю на месте. Оборачиваюсь: на краю подоконника светится, играет и вибрирует незамеченный мною раньше смартфон. Причём вибрирует так сильно, что того и гляди упадёт вниз. Я подхожу ближе и, вытянув шею, читаю на экране: «Мама».
Это простое слово вводит меня в глубокий ступор. Я тупо пялюсь на буквы, пытаясь уместить в голове смысл их сочетания, до тех пор, пока мелодия не замолкает, а на дисплее не высвечивается сообщение о непринятом вызове. Тогда я беру телефон в руки: осторожно, словно он может меня ужалить. Надо ли перезванивать? Но что я скажу? О чём вообще Ольга может разговаривать со своими родственниками? Значит, не обращать внимания? А вдруг её мама поднимет панику, приедет сюда? Тётушка, например, после трёх неотвеченных приехала бы обязательно.
Смартфон вновь принимается играть, я вздрагиваю, но никак не могу сообразить, какое действие будет наиболее правильным. Решение принимает тело Ольги, проведя большим пальцем по экрану слева направо. Мне остаётся лишь обречённо поднести трубку к уху.
— Да?
— Привет, Олюш. Я тебя ни от чего не отвлекаю?
— Н-нет.
— Как там у тебя дела?
На этом банальном вопросе я серьёзно зависаю. Как можно охарактеризовать дела человека, который нежданно-негаданно угодил в чужое тело?
— Как обычно хорошо, — вновь выручает меня Ольга. — Вы как?
Всё, роль рассказчика отыграна. Дальше мне достаточно просто слушать льющийся из трубки монолог и иногда вставлять в него подходящие междометия. Повезло Ольге с мамой, тётушка обычно наоборот въедливо выспрашивала обо всех моих делах вплоть до «Чем ты сегодня обедал?».
— Ладно, Олюш, не буду тебя больше от дел отрывать. Привет от папы, созвонимся ещё.
— Ему тоже привет, — заученные фразы слетают с языка без участия разума. — Созвонимся, конечно. Пока.
— Пока, родная.
На той стороне дают отбой, но я всё равно зачем-то секунд десять слушаю тишину в динамике. Потом отрываю смартфон от уха, кладу его на прежнее место и отступаю от подоконника на шаг.
— Жизнь — как искусство, искусство — как игра, действие ради действия, — рот кривит нервное злое веселье. — Приключение продолжается, что уж.
С этими словами я решительно срываю с холодильника список продуктов. Магазины? Хорошо, будут вам магазины! Сворачиваю бумажку пополам и замечаю на оборотной стороне неровную карандашную запись.
«Я себя уверяю — ты созданье пустое, ты совсем не моё, и люблю я другое. Только всё-таки что-то меня побеждает…»
Чувство охватившей меня неловкости едва ли не сильнее того, с которым я пользовался санузлом. Словно подсмотрел что-то ужасно личное.
— Нет, я понимаю, это только моя галлюцинация, — и моя шизофрения, — но, Оль, ты всё равно прости, ладно? Честное слово, я не хотел.
Прячу листок в карман джинсов. Одежда на мне уличная, пуховик и сумку я видел в прихожей, обувь тоже должна быть где-то там. Смартфон не возьму принципиально: вдруг опять кто-нибудь захочет пообщаться? Так будет хотя бы правдивая отмазка, если станут перезванивать. Всё, хватит топтаться в нерешительности — действуй. Хоть как-нибудь.

Добывание еды занимает большую часть короткого зимнего дня. Времени ушло бы меньше, однако незнакомый район и врождённый топографический кретинизм заставили меня порядком поплутать между современными, но лишёнными всякой индивидуальности зданиями.
— Какая реалистичная галлюцинация, — бормочу сквозь зубы, открывая дверь в Ольгину квартиру. Замёрзшие пальцы не слушаются, объёмные пакеты и сумка жутко мешают, а есть хочется просто зверски. Наконец, замки поддаются, и я шумно вваливаюсь в памятную прихожую.
— Сплошной ЗОЖ и забота о фигуре, — оттаскиваю покупки на кухню. — С силовой тренировкой в качестве бонуса.
За дверцей холодильника скрываются пустые полки, лишь на самой верхней одиноко стоит початая бутылка армянского коньяка. Юморное у меня подсознание, однако.
— Природа не терпит пустоты, — сообщаю я бытовой технике и принимаюсь загружать в неё купленное, включая пачки пшена и гречки. Не хочу рыться по всем ящикам в поисках отведённого крупам места. Готовить, кстати, тоже не хочу вопреки ноющему желудку. Попробую обойтись хлебом, листовым салатом, кабачковой икрой и адыгейским сыром. Коньяк так настойчиво мозолит глаза, что я слабовольно уступаю.
— Сорок капель, — торжественно обещаю себе и утаскиваю в японскую комнату разделочную доску с бутербродами, бутылку и чайную пиалу, которую нашёл на оттайке мойки.

После трёх бутербродов и выпитой залпом порции спиртного меня посещает мысль, что неплохо бы организовать добавку и того, и другого. Организм Ольги реагирует на коньяк лучше, чем мой: координация движений у неё осталась безупречная, поэтому нарезка хлеба и сыра, а так же возвращение к столу проходят без эксцессов.
— Мозговой штурм объявляю открытым! — я торжественно осушаю вторую пиалу. — На повестке дня главный вопрос русской интеллигенции: что делать? Ответ «пить» не принимается.
Закусываю алкоголь бутербродом и серьёзно задумываюсь. Сомнений в нереальности происходящего со мной нет и быть не может, но какое-то всё чересчур всамоделешнее. Квартира, маршрутки, магазины, люди. Снова и снова прокручиваю в памяти свой вояж: ни намёка на абсурдности сновидений. Осмысленный текст в книге, положенные организму физиологические реакции, список с продуктами, которые не подходят к моим вкусовым привычкам. Или я чего-то не знаю об особенностях своего подсознания, или одно из двух.
Может ли галлюцинация быть разделённой? Не мучается ли сейчас аналогичным образом Ольга, попавшая в нескладное тело Тима Сорокина? Но если так, то почему именно я и она? Мы же до вчерашнего вечера кроме как по рабочим вопросам и не общались толком.
Что, в принципе, может нас объединять? Возня с бумажками в офисе? Сходные литературные вкусы и образ мышления?
— Убогий из тебя мозговой штурмовик, Тимыч. Сплошные вопросы без намёка на конструктив, — веско ставлю я точку третьей или четвёртой пиалой коньяка. Цепочка ассоциаций приводит к забавной идее.
— Дрейк? Я с ним как бы дружу, Ольга в него как бы влюблена. Да уж, связь уровня одних и тех же читанных книг.
Бутерброды закончились, за окном стемнело, но нет сил встать и сделать себе добавку или зажечь свет. Я переползаю с циновки у столика на татами. Молодцы японцы, правильно придумали. Раздеться бы, но бродящий в крови алкоголь расслабил тело до состояния тюфяка. Кое-как закутываюсь в покрывало: всем спокойной ночи — и засыпаю с наивной надеждой проснуться собой.

Пробуждение после употреблённой накануне бутылки спиртного закономерно наполнено раскаянием о вчерашнем. Голова чугунная, привкус во рту отвратительный, глаза категорически не хотят открываться.
— Приснится же, блин… — стоп. Что у меня с голосом? — Ё-о-опт, оно не закончилось.
Ну да, я по-прежнему обитаю в женском теле, и оно от такой охрененной новости собирается зареветь.
— А ну хорош! — сердито рыкаю на него. Мне сейчас к похмельному синдрому только истерики не хватает.
Команда, как это ни удивительно, действует. Что ж, спасибо и на том.
За окном только-только занимается рассвет, поэтому до санузла я бреду буквально на ощупь, так и не сообразив зажечь в комнате освещение. Состояние отупения помогает во время гигиенических процедур не зацикливаться на отличиях физиологии, и контрастный душ проходит без моральных терзаний. Поворачивая ручку крана от холодной к горячей воде и обратно, я логично решаю, что если меня окружают исключительно плоды моего подсознания, то нелепо страдать от нарушения приличий. Но, несмотря на очевидную разумность вывода, всё равно избегаю смотреть в зеркало на неодетого себя. Завтракать не хочется, так что я завариваю чай в большом глиняном чайнике и ухожу с ним на балкон встречать новый день. Медленно пью чашку за чашкой, по глотку впуская в себя осознание собственной беспомощности что-либо изменить в сложившихся обстоятельствах.

Всё воскресенье я веду сугубо растительный образ жизни: читаю, валяюсь на незастеленном татами да время от времени наведываюсь к холодильнику. Совесть пытается вякать что-то протестующее, но её никто не слушает. Завтра мне предстоит встретиться с коллегами и самим собой, поэтому сегодня я отдыхаю и мысленно репетирую чужую роль — даже в галлюцинации мне не хочется общаться с людьми в белых халатах. Возможно, встреча доппельгангера станет тем камешком, который разобьёт окружающую иллюзию, но я предусмотрительно готовлюсь к худшему: прозябанию в женском теле неопределённо долгое время.

Около шести вечера снова звонит смартфон Ольги — некая Алина приглашает её присоединиться к походу в кино. Я отговариваюсь завтрашним понедельником и с ужасом думаю о том, что в следующий раз надо будет соглашаться или придумывать новое правдоподобное объяснение. Снова ужинаю бутербродами, но без повторения алкогольных возлияний. Потом приходит время не только моральных, но и физических приготовлений. Я собираю на работу обеденный контейнер, достаю из шкафа всю необходимую одежду от брючного костюма до нижнего белья и аккуратно выкладываю её на столик в «японской» комнате. Как следует проветриваю квартиру, перестилаю изрядно помятую постель и ложусь спать в детское время двадцать один ноль ноль. На счастливое пробуждение в реальности нет смысла рассчитывать даже теоретически.

Утром я собран, словно солдат перед боем. Туалет, душ, офисный костюм, вместо полноценного завтрака — травяной чай, потому как при мысли о еде меня начинает мутить. Благодаря природным данным Ольга почти не пользуется косметикой, и я смело пренебрегаю данным пунктом женских сборов. Больше дома делать нечего, надо выдвигаться на позиции.

***


Обычно Ольга приходит в офис самой первой, и это мне на руку. Во-первых, никто не станет удивляться, с чего вдруг я припёрся раньше всех, а во-вторых, есть время без свидетелей освоиться в новом качестве. Например, порыться в блокноте меня-Тима, где на всякий случай записан пароль от компьютера аналитика. Но всё равно я едва избегаю промаха: Ольга имеет привычку проветривать наш кабинет перед началом рабочего дня, о чём мне вспоминается лишь за несколько минут до прихода Васи Щёлока.
— Привет, — с нелюбезностью вынужденной встать ни свет ни заря «совы» буркает он, и я без обиды отвечаю: — Здравствуй.
Пока Вася разоблачается, закрываю открытое нараспашку окно: результат не особенно ощутим, но видимость проветривания создана. Потом вновь сажусь за Ольгин компьютер, с глубокомысленным видом обновляю почту и чек-лист рабочих заданий. Моё счастье, что я примерно знаю, чем она занималась на прошлой неделе, и способен без труда подхватить знамя бюрократического бумажкопроизводства.

Каким бы спокойным я не казался, с каждой сменой цифр на офисных часах мои внутренности всё сильнее закручиваются тугой пружиной. Следующим, если придерживаться типичного сценария, должен прийти именно Тим Сорокин. Однако формальное начало рабочего дня ближе и ближе, а никого нет. Ровно в девять в кабинет шумно заходит Дрейк: без стимула дедлайна он опаздывает практически всегда.
— Всем доброе утро!
Дрейк протягивает руку сначала скорчившему кислую мину Васе, потом, слегка паясничая, мне. Ольга бы, наверное, про себя возмутилась показушному жесту, я же просто не беру его близко к сердцу.
— А где Тимыч? — Дрейк замечает выключенный монитор на столе меня-Тима. Я в Ольгиной манере молча пожимаю плечами, Вася реагирует вербально: — Где-то. Забыл отчитаться.
В мгновение ока с Дрейка слетает всякая легкомысленность.
— Пойду у эйчаров разведаю, — он неаккуратно запихивает куртку в шкаф и уже стоит на пороге, когда его догоняет Васино напоминание: — Ты прежде к шефу на оперативку зайди, разведчик.
— Да, да, — Дрейк исчезает так же стремительно, как появился, а мы остаёмся ждать новостей.

— Тимыч в больнице. В реанимации, если точнее.
Известие, принесённое нехарактерно серьёзным Дрейком, ошарашивает, как сосулька, рухнувшая с крыши перед самым носом.
— И куда он умудрился вляпаться? — язвительный тон Щёлока — дань образу; я вижу, что он тоже не на шутку встревожен.
— Вроде бы полез проводку соседке чинить и огрёб суровый удар током.
— Аж до реанимации? Как-то не слишком правдоподобно.
— И тем не менее: в ближайшее время Тимыча можно не ждать.
— Раз можно, значит, не будем, — Вася откидывается на спинку кресла, с ленинским прищуром смотрит на Дрейка сквозь очки. — Пойдёшь друга навещать, а, Орест?
— В реанимацию посторонних не пускают, — вставляю я, и Дрейк кивает: — Вот именно. Пока его не переведут в общую палату, соваться туда бессмысленно.
— Ну-ну, — чем-то наши ответы Щёлоку не нравятся. — В какой он хоть больнице лежит?
— В первой, если эйчары не соврали. Потом точнее справки наведу.
Больше вопросов Вася не задаёт, но пасмурное настроение остаётся с ним и Дрейком почти до середины дня.

Около одиннадцати я сбегаю в комнату отдыха: перекусить и привести в порядок мысли и чувства. Наверное, это неправильно, только я чертовски рад, что Тим Сорокин сейчас в больнице. Нет у меня смелости посмотреть со стороны на самого себя в прямом, а не переносном смысле фразы. Хотя, Вася верно заметил про два дня в реанимации от бытового удара током. Странно и неправдоподобно. Но, с другой стороны, чем ещё заняться телу, когда душа болтается неизвестно где?
А вообще, забавно: со мной случилось то, о чём мечтает всякий подросток, обиженный на мнимое пренебрежение окружающих. Умереть и посмотреть, как все вокруг будут мучиться угрызениями совести, как поймут, насколько были неправы и не ценили доставшееся им сокровище. Я тоже увидел реакцию коллег на несчастье со мной, и мне очень приятно, что она отлична от равнодушия. Тут рацио прохладно напоминает об иллюзорной природе событий последних дней. Сдержанное беспокойство Дрейка и Васи такое же порождение моей фантазии, как, к примеру, упоминание Щёлоком Ореста.
Под этот невесёлый вывод я отпиваю кофе, который готовил в процессе размышлений, и закусываю его рассыпчатым ореховым печеньем из кем-то оставленной на столе пачки. Вкусное сочетание, только не понятно: мне мерещится, или на меня в самом деле с подозрением косится дизайнер Лана, мелкими глотками цедящая пустой зелёный чай? Я задумчиво кладу в рот второе печенье, на третьем же до меня доходит: если Ольга причисляет себя к йогам, то не должна пить кофе из-за его свойства искусственно возбуждать нервную систему. И уж точно она не должна уминать за обе щеки высококалорийное печенье. Мысленно вздохнув, я отодвигаю от себя пачку, а потом и вовсе ухожу к окну. Кофе придётся допить и постараться впредь лучше отлавливать привычки Тима Сорокина.

В комнату отдыха заглядывает Дрейк: — Оль! Тебя там шеф обыскался.
Он как-то странно замолкает. Да в чём опять дело? Ему же не видно, что у меня в кружке.
Зато видно, где я стою вполоборота, прислонившись правой лопаткой к ребру оконного проёма. Это поза Тима и место Тима — я снова неосознанно себя выдал.
— Что-то случилось? — откашливаюсь и, играя в естественность, иду к маленькой раковине мыть так и не допитую чашку. Кофе-брейк закончился.
— Вроде бы он тебе поручал какой-то документ подготовить.
Документ?
— А, это. Понятно, — Ничего мне не понятно. — Он сейчас у себя?
— Должен быть.
Судя по всему, Дрейк отнёс мой прокол на счёт «мерещится же всякая фигня». Хорошо, что обычно люди не имеют привычки относиться с подозрением к чужим странностям. Теперь бы мне ещё сообразить, как поаккуратнее выяснить природу поставленного руководителем задания, и выторговать себе время на его выполнение. Ольга — человек обязательный, но загруженный. Она могла не доделать работу или ещё даже не приступать к ней.

— Михайловская, — взгляд шефа начальственно тяжел. — Статистика по жалобам пользователей в каком состоянии?
— Почти сделанном, — вру я на голубом глазу.
— У тебя час, чтобы закончить. Можешь идти.
С трудом удерживаюсь, чтобы не взять под козырёк.

Всё-таки если у нашего мужского коллектива из двух гениев и одной посредственности есть ангел-хранитель, то это, без сомнения, Ольга. Она и вправду практически закончила отчёт, а прозрачность её системы хранения файлов помогает мне быстро найти нужный. Ещё через полчаса готовый документ ложится начальству на стол, и я незаметно выдыхаю в ответ на благосклонный кивок шефа. Ну и понедельник: половины дня не прошло, а столько нервных клеток потрачено. Или я придаю слишком большое значение повседневной офисной мелочёвке? Нет, дальше так нельзя, иначе к концу недели у меня случится срыв. Даю себе слово смотреть на мир проще и оставшееся рабочее время целиком посвящаю написанию талмуда с руководством для пользователей нашего последнего проекта. О том, что сразу после новогодних каникул эти потуги придётся демонстрировать заказчику, лучше не задумываться. Хорошая коммуникабельность — именно та черта характера, из-за отсутствия которой я не стал подавать резюме на должность аналитика, когда почти год назад был вынужден искать новое место работы.

***


Неделя продолжается своим чередом, новостей о состоянии Тима Сорокина больше не поступает, и постепенно моя жизнь входит в определённое русло. Рабочие дни заняты вознёй с документами, вечера — чтением. Звучит скучно, но я всегда предпочитал хорошую книгу прочим развлечениям, а потребность в общении полностью удовлетворяется разговорами с коллегами. Я практически не готовлю, приспособившись покупать обеды и ужины в кулинарии рядом с нашим офисом. Ольга бы, конечно, не одобрила такой подход, но поскольку в мой обеденный контейнер никто не заглядывает, то я разрешаю себе это послабление. Хватит и того, что пришлось перейти с кофе на цикорий, а с печенья на сухофрукты. По сути, сейчас я живу одним терпеливым ожиданием, ведь галлюцинация не может длиться бесконечно. Однажды она тем или иным образом закончится — так же как когда-то закончилась опустошительная истерика чужого тела.

Смартфон Ольги молчит с воскресенья, но стоит мне совсем расслабиться, как в четверг перед обедом раздаётся звонок. На экране светится имя «Алина», и у меня появляется дурное предчувствие.
— Приветик! Ну что, завтра в силе?
— Привет. Завтра?
— Оль, ты чего? Девочковое новогоднее пати, мы же ещё два месяца назад столик забронировали.
Бли-и-ин. И зачем я поднял трубку?
— Точно, прости. Совсем замоталась с этой работой, — хм, а идея-то неплоха. — Я не знаю, завтра вечером руководство назначило совещание по бете, надо будет делать доклад. И до скольких всё продлится, понятия не имею. Я, конечно, постараюсь, но вот сказать однозначно…
— Идиотское у вас руководство, — моя собеседница то ли не верит мне, то ли обижается. — Оль, ну ты постарайся, ладно? Мы с девчонками очень на тебя рассчитываем.
Интересно, зачем им обязательное присутствие Ольги? Она, конечно, не бука, как я, но к типу «душа компании» тоже не относится.
— Сделаю всё, чтобы успеть, — скрестив пальцы, патетично обещаю я. — Ой, слушай, тут шеф идёт. Давай позже созвонимся?
— Давай, пока.
— Пока.
Уф, даже спина взмокла. Терпеть не могу врать, и это взаимно: любая ложь обязательно выходит мне боком. Этот раз исключением не становится, изящно вывернув враньё в правду.

В конце дня мне приходит корпоративная почта с запиской-распоряжением шефа об участии в пятничном совещании, посвящённом постновогоднему выходу беты нашего проекта. Более того, от меня-Ольги, как аналитика, ожидают краткого обзора проделанной работы. Речь следует сопроводить картинкой, а времени на подготовку получается в обрез. Особенно если учесть, что я — не Ольга и владею материалом намного хуже.

— Слушай, ты тут ночевать собралась? Завтра ведь ещё полдня.
Вася ушёл двадцать минут назад, Дрейк задержался у шефа, но сейчас тоже собирается домой.
— Мне немного осталось, — отвечаю я, не отвлекаясь от монитора, где никак не желает масштабироваться блок-схема алгоритма шифрования данных. Это практически наше ноу-хау, над разработкой и совершенствованием которого Дрейк и Вася корпели последние пару лет.
— Давай, давай, — меня аккуратно берут за плечи, пытаясь поднять из кресла. — Успеешь потом доделать.
От прикосновения у Ольги на миг перехватывает дыхание, и сердце начинает колотиться как сумасшедшее, но я-Тим слишком поглощён делом. Мимоходом отметив реакцию тела, поднимаю укоризненный взгляд на стоящего за спиной Дрейка. Для этого приходится неудобно выворачивать шею, что добавляет немому посланию выразительности. Какое-то время мы молча смотрим друг на друга, а потом Дрейк убирает руки.
— Понял, я всё понял, — он делает шаг назад. — Больше не мешаю.
— Тут работы на полчаса максимум, — объясняю я. — Смысл бросать, когда всё почти готово?
— Нет смысла, — с преувеличенным согласием кивает он. — Считаешь нужным — оставайся, а я пошёл.
— Пока, — вновь утыкаюсь в экран.
— Пока.
Под негромкий хлопок двери меня осеняет свежая идея по укрощению строптивой схемы. Пробую — вуаля! Всё ужимается до нужного размера. Отлично, ещё пара слайдов, и я свободен. С воодушевлением приступаю к финальному рывку, как вдруг дверь открывается. Дрейк?
— Забыл что-то?
— Не совсем.
Он ставит на мой стол одноразовый стаканчик с кофе, а рядом кладёт два овсяных печенья на салфетке: — Раз уж ты подалась в стахановцы, то на, подзаряди мозги.
— Спасибо, — несколько ошалело моргаю, а потом вспоминаю о своей роли. — Только, Андрей, я же не пью кофе.
— Угу, и печенье не ешь. Поэтому воспринимай это как топливо для умственной деятельности. Всё, теперь точно пока, — он уходит, вряд ли расслышав моё ответное автоматическое «Пока».

Кофе с печеньем. Благородный рыцарь стучит в ворота замка, где заперта прекрасная принцесса. Что за игру затеяло моё подсознание? Какими последствиями она мне грозит?
Правильный ответ: никакими, раз всё происходит в воображении. Я резко застёгиваю молнию пуховика, потом ещё раз проверяю, что ничего не забыл, и выхожу из кабинета. Лучше сосредоточиться на рутинных вещах: выборе еды на ужин, ожидании маршрутки, кусачем морозе, наконец. По-настоящему ведь не было ни горечи эспрессо без сахара, ни рассыпчатого печенья, ни тепла обнимающих за плечи ладоней.
— Как же меня задолбал этот спектакль!
Идущая впереди девушка оглядывается, едва не падая в своих малопригодных к снежной зиме сапожках на высокой шпильке. Я тут же делаю отстранённый вид, будто молча иду по своим делам, а если ей что-то послышалось, то точно не от меня. Хорошо, что пора сворачивать к кулинарии: и мне будет не так неловко, и девушке спокойнее.

***


Я-Тим, в силу статуса новичка, ещё ни разу не бывал на совещаниях в верхах, поэтому слегка нервничаю. И чем ближе к четырём вечера, тем сильнее это «слегка».
— Ну что, Оль, пошли? — Дрейк, как опытный участник всякого рода заседаний, заранее выключает компьютер. — Василий, можете нас не ждать.
— Ни в коем случае, — уверяет его Вася. — Вечером тридцатого у меня других дел хватает.

Признаться, я думал, всё будет намного серьёзнее, и, следовательно, хуже для меня. Однако предчувствие Нового года привело гендиректора в благостное расположение духа, которое начальники рангом пониже не решаются перебивать. Я без запинок рассказываю свой текст, получаю пару незначительных вопросов и уступаю проектор следующему докладчику. В итоге, из конференц-зала мы с Дрейком выходим всего на десять минут позже формального окончания рабочего дня, и то из-за желания генерального поздравить присутствующих с наступающим праздником. Кроме слов в поздравление входили конфеты и шампанское; игнорировать угощение означало бы повести себя не лояльно, поэтому я вновь наступил на горло собственным предпочтениям и йогическим принципам Ольги.
— Подвезти тебя? — щедро предлагает Дрейк, когда мы вместе спускаемся в холл офис-центра.
— Спасибо, но я лучше маршруткой. Тебе, кстати, тоже рекомендую.
— Пф, после жалкого стаканчика шипучки?
— Алкогольной шипучки на пустой желудок, — вот этот менторский тон — типично Ольгин. — Хотя, если ты готов объясняться с доблестными полиционерами, то можешь смело садиться за руль. Дело твоё.
— Суровая, но мудрая женщина, — театрально вздыхает Дрейк. — Ладно, добавим заработка маршрутчикам. Ты же не откажешься прогуляться до остановки в моей компании?
— Только до остановки? Мелко берёшь, — ох, дошучусь я.
— Могу и до дома. Пойдём?
Дошутился. Нет, шампанское без адекватной закуски — зло даже в гомеопатических дозах.
— Далековато идти придётся.
— Понятно, что будет пожёстче, чем Нанго-ла, но уж как-нибудь осилю. Или это тебе будет тяжело?
Пусть несерьёзный, вызов остаётся вызовом, а в Ольге больше подростковой гордости, чем во мне-Тиме.
— Ну, пойдём.

Моё молчание может показаться обидчивой реакцией «сам напросился — сам и разговоры разговаривай», только в действительности я напряжённо обдумываю маршрут, по которому до сих пор преимущественно ездил на общественном транспорте. Целиком сконцентрировавшись на ориентировании, я неосмотрительно позволяю ногам ступать туда, куда им самим вздумается, и едва не сажусь на пятую точку, когда тротуар неожиданно ухает вниз ступенькой.
— Остор-рожно! — Дрейк подхватывает меня под локоть, помогая сохранить равновесие.
— Спасибо, — мне становится немного совестно за свою неразговорчивость. В конце концов, если я пойму, что заплутал окончательно, то могу в этом сознаться и предложить вариант с такси. Возможно, кстати, так стоит сделать прямо сейчас, чтобы не затягивать прогулку. Но пока я формулирую мысль, Дрейк подаёт встречное предложение.
— Всегда на здоровье. Слушай, у меня тут идея появилась: раз уж мы ужин прогуливаем, то может, зайдём перекусим где-нибудь?
Только этого мне и не хватает.
— В семь вечера тридцатого декабря? — подчёркнуто недоверчиво уточняю я. — Сейчас даже в «Макдоналдсе» все столики забиты под завязку.
— Спорим, я найду нам шикарное место? Тридцатого декабря и в семь вечера, — азартно щурится мой спутник.
— Не буду я спорить. Я вообще предлагаю вызвать такси и разъехаться по домам.
— Ну, Оль, это не спортивно. Давай, соглашайся: мне давно хотелось проверить, существует ли в ресторанах неприкосновенный запас столиков.
— Проверь без меня.
— Одному неинтересно.
Мы недолго играем в гляделки.
— Хорошо, — сдаюсь я с обречённым вздохом. Не хочу его расстраивать, пусть и не до конца понимаю, кому конкретно принадлежит желание: Ольге или Тиму.

Чтобы раскаяться в собственном великодушии, мне достаточно просто войти в дверь того, что Дрейк именует рестораном. По сути же это обычный кабак: шумный, полутёмный, пропахший табаком, алкоголем и подгоревшей едой. На первый взгляд внутри и яблоку ловить нечего, но дюжий неразговорчивый детина, заведующий барной стойкой, специально для нас извлекает из подпространства крошечный столик с двумя лавками в самом дальнем углу зала.
— У них тут своя пивоварня, — заговорщицки делится Дрейк, по-простому складывая наши пуховики на свободное место своей лавки, — поэтому рекомендую обязательно попробовать тёмное. И свиные рёбрышки — лучше ты нигде в городе не найдёшь.
Пиво и жирная свинина. Ужин-мечта хоть для йога, хоть для Тима-трезвенника.
— А что-нибудь ещё в меню у них есть? — без надежды интересуюсь я. Разворачиваться и уходить было бы глупо: не силой же меня сюда привели, сам согласился.
— Понятия не имею. Да и зачем?
Действительно.
— Ладно, заказывай всё на двоих. Только с раздельным счётом.
Дрейк закатывает глаза: о, феминистки! — машет рукой и даёт заказ подбежавшей к нам официантке.
Я готовлюсь к долгому ожиданию, однако еда появляется на столе меньше, чем через десять минут. Две кружки пива, увенчанные плотными пенными шапками, две тарелки рёбрышек-гриль, корзинка с хлебом и большое блюдо свежих овощей.
— Для тех, кто предпочитает закусывать салатным листиком, — подмигивает мне Дрейк. — Ну что, за прошедший и наступающий?
— За них.
Кружка глухо ударяет о кружку, хлопья пены падают на исцарапанное дерево столешницы. Я смачиваю губы в пиве — вот же горькая дрянь.
— Как тебе?
— Гадость, — бестактно брякаю я, но Дрейк не обижается.
— Ничего, к концу первой распробуешь, — утешает он в своей трикстерской манере. Ольга рассердилась бы, сочтя фразу вкупе с выбором заведением завуалированным издевательством. Я же давно понял: иногда люди просто говорят, не задумываясь о том, что слышится собеседнику. В этом плане никто из нас не идеален.

Пользуясь тем, что хлеба нам принесли от души, я сооружаю многоэтажный бутерброд из срезанного с рёбрышек мяса, ломтиков помидор и салатных листьев. Выходит весьма неплохо, можно рискнуть и повторно продегустировать пиво. Вдруг вкусовые рецепторы Ольги устроены по-другому, отчего у меня получится понять цимес сочетания воды, хмеля и солода?
— Ну ладно, не совсем гадость, — признаю я в ответ на вопросительный взгляд Дрейка.
— А я тебе про что! Эта штука из любого язвенника сделает ценителя. Девушка! Будьте любезны вторую для меня.
— Андрей, учти, я тебя на себе не понесу, — заранее предупреждаю я. — И не потому что вредная, а потому что мне физической силы не хватит.
Говорю это на полном серьёзе, только Дрейк всё равно смеётся: — Не дрейфь, подруга, у меня организм тренированный. Для него что литр пива, что литр чая — одна петрушка. Но первое однозначно вкуснее.
А вот я предпочёл бы чай. От него не бывает тумана в голове и лёгкой раскоординации в движениях. Будет мне новый урок: не мешать шампанское с пивом, особенно без хорошей закуски.

Дрейк что-то оживлённо рассказывает, только я почти не вникаю в смысл. Просто слушаю звук его богатого обертонами голоса, просто слежу за подвижной мимикой красивого лица, за непринуждённой жестикуляцией и в какой-то момент понимаю, что впервые за последние дни расслабился по-настоящему. Алкоголь тому причиной или совпадение с пятничной традицией, однако тугой узел в солнечном сплетении, постоянно державший мои нервы натянутыми, почти развязался. И сразу стало легче: дышать, улыбаться, жить.
— Ещё кружечку?
— Ох, нет. Иначе уже тебе придётся меня нести.
— Да без проблем. Хоть до самой квартиры.
Кажется, Дрейк несколько преувеличил тренированность своего организма. Верный признак того, что пора заканчивать с возлияниями.
— Лучше по старинке, в такси. Кстати, не пора ли его вызывать?
— Намекаешь на «янки гоу хоум»? Ладно, давай закругляться. Девушка, счёт!
— Раздельный, — почти по слогам добавляю я, поскольку не до конца уверен в собственной артикуляции.
— Оль-ля!
— Мы договаривались.
Дрейк качает головой, всем видом показывая что как джентльмен вынужден смириться с высказанным дамой пожеланием, даже если желает она очевидную глупость. Меня это страшно умиляет — да-а, вовремя, очень вовремя мы подошли к финишу пивопития.

А на улице нас ждёт эталонный зимний предновогодний вечер. Медленный снегопад, жёлтый свет фонарей, украшенные иллюминацией деревья. Дрейк вкусно втягивает носом чистый, слегка морозный воздух и спрашивает:
— Точно вызываем машину? Или пройдёмся ещё немного?
«Точно», — уверенно говорит голос разума, однако мой обретший самостоятельность язык отвечает: — Ну, давай пройдёмся.
Я пытаюсь исправить оплошность, добавляя: — По парку до остановки.
Расстояние — в лучшем случае на четверть часа вальяжной прогулки. Пусть я порядочно подшофе, но не думаю, что за такое короткое время успею во что-нибудь вляпаться.

Парковые дорожки расчищены, однако ноги мои всё равно идут как-то не так. Дрейк дважды удерживает меня от падения, после чего предлагает кардинальное решение проблемы: — Слушай, возьми меня под руку, а?
Я-Тим стопроцентно знаю, что соглашаться нельзя, и всё равно делаю. Сердце сразу же заходится в приступе тахикардии, мышцы каменеют от выброса адреналина, отчего мне начинает казаться, будто двигаюсь я один в один как робот Вертер.
— Уже распланировала встречу Нового года?
— Нет.
— Серьёзно? Чтобы ты — и до тридцатого не определилась?
— Серьёзно. Не знаю. Ничего я не знаю.
Кто я? С кем я? Зачем я?
— Оля, эй, Оль-ля, — Дрейк останавливается и мягко разворачивает меня к себе. — Ты чего?
Я смотрю на него из какой-то дальней дали, моё тело здесь, но где я сам?
— Ничего.
— Неужто пивовары с технологией намудрили? — хмурясь бормочет Дрейк себе под нос. — Оль, солнышко, возвращайся, — он легонько встряхивает меня за плечи, а я вдруг начинаю плакать. Тихо, без всхлипов и рыданий, просто катятся по щекам тёплые капли. Оттого ли, что совсем запутался, где граница между Тимом и Ольгой? Или оттого, что всё это — иллюзия, которая никогда, никогда-никогда не повторится наяву?
— Эй, не надо, — Дрейк бережно обхватывает моё лицо ладонями, стирает слезинки большими пальцами. — Всё же хорошо, зачем плакать?
Ничего не хорошо, пытаюсь объяснить ему я. А то, что расстояние между нашими губами практически исчезло, и вовсе плохо.
Поцелуй полон нежной заботы, в нём хочется раствориться без остатка, хочется забыться, не думать, отдать себя ночи и этому сильному, красивому человеку. Если всё не взаправду, то какая разница, кто я и кто он?
— Пожалуйста, — шепчу я в целующий меня рот, — пожалуйста, Дрейк, не надо. Так нельзя; пожалуйста, я не хочу.
Он отстраняется, совсем чуть-чуть, чтобы было пространство для вопроса.
— Почему?
Потому что какую бы приставку к слову «сексуальность» я о себе не использовал — эта ночь станет ложью, неважно в реальности или не-реальности.
— Мы коллеги. Как мы сможем дальше нормально работать вместе?
— Ты потрясающая, — Дрейк отступает назад. — Просто потрясающе прагматичная. Думать о последствиях, когда от накала романтики перегорают пробки, — это что-то за гранью моего понимания.
Он убирает руки с моих плеч. Глупое сердце рвётся на мелкие клочки, ему плевать на все доводы разума. Но на то я и человек, чтобы смирять сердечные порывы.
— Вызови мне такси, — Потому что сам я сейчас, увы, не в состоянии осмысленно общаться с посторонними.
Дрейк прицокивает языком и достаёт из кармана смартфон.
— Железная женщина. Говори адрес, куда тебя везти.
От слова «женщина» хочется одновременно плакать навзрыд и истерично хохотать. Я ровным голосом называю зазубренное сочетание улицы и номера дома.
Такси удаётся вызвонить где-то с пятой попытки — специфика предновогоднего вечера.
— Нас подберут на остановке у «Гипериона» минут через десять. Как раз успеем дойти.
Молча киваю: да, как раз. Идём?
Я опять не слежу за неровностями дороги, но больше не поскальзываюсь. Закончилась романтика. Хорошо, что такси подъезжает ровно тогда, когда мы выходим к условленному месту, и нам не приходится ждать в неловком молчании.
— Пока, — говорю я. — Хорошего Нового года.
— И тебе, — Дрейк открывает для меня дверцу белого «пежо». — Позвони, когда доедешь.
— Ладно, — обещаю я, хотя не уверен, что у Ольги записан его номер. Захлопываю дверь, в изнеможении прикрываю глаза — как же это тяжело. Пускай всё сделано правильно, но до чего же больно и тошно. Водитель переспрашивает адрес, автоматически отвечаю «да». На самом деле мне всё равно, куда ехать.

Однако привозят меня точно к нужному подъезду. Тянусь за кошельком — «Не надо, ваш мужчина уже заплатил». Мой мужчина. Ха.
Смартфон тренькает, когда я роюсь в сумке в поисках ключей: пришло сообщение от некоего «А.В». Отпираю замки и одновременно бросаю взгляд на короткий текст.
«Почему Дрейк?»
— Вот Штирлиц и прокололся, — мрачно констатирую я, входя в тёмную квартиру. С силой хлопаю по стене в том месте, где должен быть выключатель, и прихожую на миг озаряет ярко-белая дуга электрического разряда. Это последнее, что я вижу.


III (Дрейк)


It is quarter to five

And I’m wide awake

When you’re broken in dreams

There is nothing left to brake

If I could drift away

For the rest of time

Or at least till morning

To escape tonight

Brainstorm «So low lullaby»


Последний рабочий понедельник уходящего года не предвещает ничего экстраординарного. Кроме того факта, что утром я просыпаюсь за целых полчаса до побудки — так, как просыпалась Ольга в виртуально прожитую мной неделю. Вспоминать подробности фантастический галлюцинации мне не очень хочется, поэтому я отключаю оповещение будильника и встаю.
Догадка об истинной природе случившегося со мной оказалось верной: всего лишь предсмертный вопль погибающих от гипоксии нервных клеток. Глубокий обморок длился не дольше пяти минут, однако и этого хватило, чтобы едва не довести тётю Шуру до сердечного приступа. Так что после возвращения в сознание рефлексировать мне было некогда: сначала я отпаивал соседку корвалолом, потом встречал вызванную ей «скорую», потом звонил в домоуправление со срочной заявкой о приходе электрика. По последнему пункту женский голос на том конце провода попытался мне невежливо отказать — мол, специалист занят и неизвестно, когда освободится, — но я, в лучших тётушкиных традициях, матерно рявкнул про старушку-пенсионерку и отсутствие совести. Результатом хамской тирады стали номер сотового телефона и обиженное напутствие «Договаривайтесь сами». Последнее, скажу прямо, я плохо умею, но тогда меня словно несло потоком: электрик без лишних проволочек согласился зайти после обеда. Мы с отошедшей от потрясения тётей Шурой коротко посовещались и решили, что стесняться не стоит. Наоборот, надо купить розеток и выключателей на всю квартиру и убедить мастера поменять их скопом. Таким нехитрым образом я до позднего вечера избавился от времени на самоедство и сумел настолько вымотать себя общением с посторонними людьми, чтобы рухнуть в сон без сновидений раньше, чем голова коснётся подушки.
Калейдоскоп реальных субботних событий порядочно стушевал краски событий виртуальных, но для закрепления результата я всё воскресенье прошлялся по городу. Бродил по улицам и торговым центрам, пялился на людей и витрины, перекусывал всякой ерундой, и к концу дня понял: устаканилось. Теперь смогу общаться с коллегами как раньше, без виноватой неловкости и глупых мыслей. Успокоенный сделанным выводом, я сладко проспал всю ночь, чтобы рано утром открыть глаза по внутреннему будильнику Ольги.

Все офисные дни похожи друг на друга, и даже если проживать их по второму кругу, то особенной разницы не почувствуется.
— Доброе утро.
— Здравствуй.
Я не сообразил, что ранний подъём и на работу приведёт меня раньше обычного, то есть почти сразу после Ольги.
— Как выходные? — ну кто меня за язык тянет? Ясно же, что правды — любой — она мне, в принципе, не расскажет. Не та степень доверия.
— Хорошо, — предсказуемо отвечает аналитик светской отмазкой и, чуть запнувшись, возвращает вопрос: — А у тебя?
— Да так, было немного суеты: помогал соседке-пенсионерке розетки в квартире менять. А в целом ничего особенного.
— Понятно, — Ольга в полном соответствии с ритуалом начала дня открывает окно нараспашку, но вдруг спохватывается: — Тебя не продует? Пусть комната хотя бы пять минут проветрится.
— За пять минут не продует, — успокаиваю я её. На этом вежливое перебрасывание репликами можно благополучно завершить, однако Ольга делает новую подачу: — Тим, скажи, а ты только мифологией и философией увлекаешься?
— Не только, — я слегка настораживаюсь. — А что?
— Ну, просто я недавно открыла для себя Карен Армстронг… Ты читал? Это про авраамические религии.
— Только отзывы, до самих книг руки пока не дошли.
— Если хочешь, могу тебе завтра принести «Историю бога». Отличная вещь и в плане информации, и в плане популярности изложения. Я, пока читала, откровенно наслаждалась.
— Не Мирча Элиаде, да? — подшучиваю я. — Приноси, конечно, я сейчас как раз на книжном перепутье.
— Тогда договорились.
Мы с Ольгой обмениваемся заговорщицкими полуулыбками, но когда в комнату заходит сердитый и щедро присыпанный снегом Вася, делаем непроницаемые лица опытных конспираторов.

Пускай мне предложили принести вовсе не «Мифы, в которых нам жить», я продолжаю искать сходство реального и привидевшегося понедельников. Дрейк опоздал — но для него это обычная история. Ольга доделывает для шефа тот самый отчёт, впрочем без напоминаний сверху. Чем конкретно занят Вася, я не знаю, но отвлекается он только на звонки стационарного телефона, стоящего на его столе. Вообще, нам редко звонят — всё-таки не отдел продаж, — но сегодня творится что-то непонятное: с начала рабочего дня телефон напоминал о себе уже трижды. Здесь реальность в корне отличается от сценария галлюцинации, и для меня это хороший признак.
Расслабленную послеобеденную тишину разбивает резкое «дз-з-зынь!».
— Если это снова ошиблись номером, то я за себя не ручаюсь, — предупреждает Вася окружающее пространство и снимает трубку: — Группа десктопных разработок, Щёлок, — Пауза. — Хорошо, сейчас он подойдёт. До свидания.
— И кого там шеф хочет видеть? — лениво интересуется Дрейк из-за монитора.
— Тебя. Только не шеф, а курьер внизу.
— Курьер? Любопытно. Точно ко мне?
— Второго А. В. Вертинского у нас в конторе пока не наблюдается.
— Эт-то верно, — Дрейк, потянувшись, встаёт из кресла. — Ладно, пойду узнаю, что Дедушке Морозу до такой степени не терпится мне подарить.

Дедушка Мороз осчастливил Дрейка красиво упакованным комнатным цветком.
— Aloe variegata, — присмотревшись, именую я растение. — Или алоэ пёстрое.
— Откуда знаешь? — недоверчиво спрашивает Вася.
— У меня тётушка — почётный растениевод… была растениеводом. А у неё хочешь-не хочешь, но в предмете разбираться станешь.
— Эрудированный ты товарищ, Сорокин, — хмыкает Щёлок. — Недооцениваем мы тебя, — сделав это лестное для меня заключение, он поворачивается к Дрейку: — Так от кого посылка, Андрюша? Если не секрет.
— Боюсь, что секрет, — Дрейк поборол хитро свёрнутую упаковку и теперь задумчиво крутит в руках цветочный горшок. На кипенно-белой керамике пояском прочерчена чёрная линия, которая в одном месте изгибается силуэтом сложившей крылья бабочки. — Дедушка Мороз не пожелал оставить мне записку.
— Может, это была Снегурочка? Надо ж ещё додуматься, чтобы подарить тебе, — на последнем слове Вася делает ударение, — комнатное растение.
— Может, и Снегурочка, — не спорит Дрейк. — Только что мне с этой радостью теперь делать?
— Домой забрать, — коротко предлагает Ольга. Всё то время, что мы втроём изучаем подарок, она принципиально смотрит в свой монитор.
— У меня дома он загнётся максимум через месяц, — отмахивается от предложения Дрейк. — Здесь его, что ли, оставить?
— Пускай здесь загибается? — уточняет Вася.
— А мы назначим за него ответственного. Оль, будешь за цветком ухаживать?
— Нет, — зло отвечает аналитик.
— Ну и ладно. Тимыч, тогда это тебе. Как эксперту по цветоводству.
Несчастное, никому не нужное алоэ всучивают мне в руки с напутствием: — Поставишь рядом с монитором, будет вредное излучение поглощать.
Блестящий аргумент заставляет Васю показательно прикрыть глаза ладонью, а меня растерянно пробормотать: — Спасибо.
— Всегда пожалуйста, — Дрейк почти не прячет удовольствие от того, как ловко избавился от обузы, но сердиться на него я не умею. Ладно, не велика забота — полить цветок раз в неделю.
Aloe variegata остаётся жить на моём столе.

***


Как и обещала, на следующий день Ольга приносит мне «Историю бога». Поскольку всякий подарок хорош отдарком, то после искренних благодарностей я спрашиваю: — Слушай, может, тебе тоже хотелось бы что-нибудь почитать в бумаге, да взять неоткуда? А то у меня неплохая библиотека.
— Я даже не знаю, — чуточку теряется Ольга. — Сложно навскидку сказать.
— Но ты имей в виду, хорошо? И ни в коем случае не стесняйся.
— Хорошо, не буду, — она совершенно чудесно улыбается, и входящий в комнату Дрейк не может это не заметить.
— Доброе утро. Не помешал?
Мы с Ольгой недоумённо переглядываемся, и я отвечаю за обоих: — Привет. Да нет, не помешал.
— Ну и отлично.
Дрейк отворачивается к платяному шкафу, Ольга возвращается за свой компьютер, а я всё стараюсь понять, какой подтекст можно было увидеть за банальным одолжением книги.

— Ну-ка, колись, Тимыч. Насколько у тебя с Ольгой всерьёз?
Хорошо, что я успел поставить чашку с кофе на подоконник.
— Увлечение мозговыносибельной гуманитарщиной всякого рода? Боюсь, уже на всю жизнь.
Настолько ультрамариново Дрейк смотрит на меня впервые за всё время нашего знакомства.
— Рад за вас.
Что-то я совсем разучился его понимать.

Моя предпраздничная неделя движется по обычному распорядку: днём — подчистка проектных «хвостов», вечером — старый диван, торшер и интересная книга. Общую идиллию слегка нарушают ранние подъёмы, однако я стараюсь на них не зацикливаться. Тем более что пока это единственный привет из галлюцинации: даже на итоговое пятничное совещание шеф приглашает одного Дрейка, оставив аналитика в покое. Любопытной части моей натуры очень хочется узнать, планируется ли вечером тридцатого девичник с участием Ольги, но, к счастью, шансы получить ответ равны нулю.

В течение пятницы, тридцатого желчность недовольного своей участью Дрейка опасно приближается к уровню Васи Щёлока. Ситуацию усугубляют два переноса начала совещания на всё более поздний срок.
— Половина шестого, — выплёвывает Дрейк во время послеобеденного кофепития в комнате отдыха. — Не понимаю, неужели им всем домой не нужно?
Одними словами сочувствия здесь не обойдёшься, так что я не долго думая предлагаю: — Ну, давай я с тобой за компанию на работе задержусь, чтобы веселее было.
— Веселее от того что ты из-за меня впустую потратишь личное время? Спасибо, предпочту погрустить.
Обидный ответ, даже если знать, что продиктован он вовсе не моей неуклюжестью в попытке поддержать товарища. Однако Дрейк, кто бы что о нём не думал, умеет понимать и признавать свои перегибы. Сделав большой глоток глюкозно-кофеинового концентрата, который обычно выдаётся за нормальный эспрессо, он совсем другим тоном говорит: — Извини, Тимыч. Куда-то меня совсем не в ту степь понесло.
— Бывает, — пожимаю я плечами. — Так тебя дождаться? Мне ведь не надо ни к Новому году готовиться, ни участвовать в каких-то предпраздничных мероприятиях.
— Ну, подожди немного, раз настаиваешь. Но если до семи вечера разговоры о космических кораблях в Большом театре не завершатся, то смело собирайся домой. Договорились?
— До половины восьмого. Договорились.
Дрейк хмыкает: — Не умеешь без оговорки, да, Тимыч? Вроде и согласился, однако на своих условиях.
— Тебе же не в ущерб.
— Не в ущерб. Только чем ты эти полтора часа развлекаться будешь?
На его беззлобную подковырку я отвечаю абсолютно честно: — Книжку перечитывать.

Естественно, я вообще не собираюсь уходить раньше, чем закончится совещание. У меня с собой Ольгина «История бога», которую я собирался сегодня вернуть, но раз уж так вышло, то оставлю себе до конца каникул. Люблю перечитывать хорошие вещи: на второй раз они лучше укладываются в памяти. Поэтому когда коллеги расходятся — кто домой, кто в конференц-зал, — я делаю себе очередную кружку латте, достаю из нижнего ящика стола неприкосновенный запас орехового печенья и готовлюсь с комфортом провести столько времени, сколько потребуется.
Напрасно мы иногда забываем, что руководители — такие же люди, причём многие — люди семейные. Дрейк возвращается всего через час, и, судя по довольному блеску его глаз, в реальности гендиректор тоже не поскупился на шампанское.
— Свежий ветер и свобода! Пускай и всего на десять дней.
— Но мы молодцы? — интересуюсь я. — По итогам года?
— Лучше всех, — безапелляционно отвечает Дрейк, распахивая платяной шкаф. — Отметим?
Надо же. А я думал, он так сильно раздражается задержкой на работе из-за назначенного кому-то свидания.
— Ты точно уверен, что мы сможем найти свободный столик в семь вечера тридцатого декабря?
— Точно.
Чувство дежавю пробегает вдоль позвоночника неприятным холодком.
— Ну, давай отметим. Только не пивом со свиными рёбрышками, ладно?
Условие на пару мгновений ставит Дрейка в тупик.
— Задачка, — прищёлкивает он языком. — Но я тоже не лыком шит: организую тебе вариант без пива и рёбрышек.

На улице по-новогоднему ясно и морозно, а узкий рогатый месяц вообще словно сошёл со страниц повести Николая Васильевича. Помнится, в галлюцинации этим вечером был снегопад — очередное успокаивающее отличие.
— Ты разве без машины? — любопытствую я, когда мы проходим мимо стоянки.
— Ага. Утром подумал: «Вдруг генеральному захочется угостить меня односолодовым вискарём по случаю Нового года?» — и оставил конягу в стойле.
— Так вам виски наливали?
— На самом деле «Асти», я даже немного разочаровался во вкусах начальства.
— Зато под традицию праздника больше подходит.
— Эт-точно.

Обещания Дрейк выполняет железно; у меня вообще появляется подозрение, будто он заранее заказал столик в маленькой семейной пиццерии.
— Что-то конкретное я тебе советовать не буду: здесь всё вкусно готовят.
Рекомендация подразумевает некоторые муки выбора, но только не для меня.
— «Маргариту», пожалуйста, — говорю я принёсшей нам меню официантке, даже для приличия не заглянув в папку.
— А мне «Неаполитано», — Дрейк тоже пренебрегает изучением ассортимента. — И бутылку красного сухого.
— Одна «Маргарита», одна «Неаполитано», бутылка «Шираз», — девушка монотонно повторяет заказ. — Что-нибудь ещё?
Пить вино я не хочу, но пока придумываю ему альтернативу, Дрейк добавляет: — И бутылку минералки без газа.
— Минеральная вода без газа. Ещё что-то?
— Спасибо, на этом всё.
— Ваш заказ будет готов через двадцать минут.
Как-то не особенно верится в настолько оптимистичный срок для кафе, в котором нет свободного стула.
— А ещё мне нравится это место тем, что здесь фантастически быстрые повара, — словно услышав мои скептические мысли говорит Дрейк. — И не парься насчёт вина: я в курсе про твоё к нему отношение и на обязательной компании настаивать не буду.
В курсе? Вроде бы я ещё ни разу не озвучивал, как в действительности отношусь к алкоголю.
— Слушай, я понимаю, что это разговор о вкусе фломастеров, — Дрейк слегка наклоняется над столом вперёд, чем придаёт вопросу оттенок конфиденциальности, — но почему «Маргарита»? В ней же ничего нет, кроме сыра.
— Пассаты, базилика и собственно теста, — продолжаю я список. — Мне нравится такая лаконичность. Ничего лишнего.
— Любопытный подход к еде. Я вот, наоборот, предпочитаю разнообразие.
— Да, я знаю, — улыбаюсь про себя мыслям о том, насколько разными мы должны выглядеть в глазах посторонних. И во внешности, и в привычках, и в образе жизни. Вопрос только один: какой интерес блистательному герою до тусклого книжного червя?
Дрейк с неопределённым хмыканьем откидывается обратно на спинку стула, лукаво щурится, будто я только что, сам того не подозревая, выдал ему важный секрет. Моя улыбка становится явной: говоря начистоту, любые секреты секретны ровно до тех пор, пока я трезв и о них не спрашивают прямо.
— Тимыч, без обид, но ты уверен, что у тебя нет раздвоения личности?
Внезапно.
— Уверен. А с чего такой вопрос?
— Да так. Просто… Хм. Скажи, ты никогда не задумывался, почему шеф часто выходит из себя, когда с тобой общается?
— Нет, — Я вообще за шефом такого не замечал.
— Потому что обычно ты смотришь не на людей, а сквозь них. То есть тебе, допустим, выдают ценнейшие рабочие указания, каждое на вес платины, а в ответ получают отрешённый взгляд, будто на пустое место. Согласись, тут кто угодно запсихует.
— И ты?
— Я — неудачный пример. Меня ты видишь всегда.
Однако сколько нового о себе можно узнать элементарно согласившись поужинать в компании.
— Ладно, но причём здесь шизофрения?
На этом животрепещущем вопросе случается заминка: нам приносят заказанные напитки. Дрейк наливает себе вино и, слегка покачивая бокал за тонкую ножку, любуется рубиновыми бликами.
— Понимаешь, со стороны это выглядит, ну, словно есть Тим Сорокин, а есть кто-то ещё, отдельный, кто иногда из Тима смотрит. И с шефом, к примеру, общается Тим, а со мной — тот, второй. Бабочка.
Наверное, глаза у меня сейчас размером с чайные блюдца и такие же круглые.
— Почему «бабочка»? — я не придумываю вопроса лучше.
— Ну, «психе» — душа, бабочка. Я решил, что с учётом твоей любви к древним грекам, это подходящее слово. Тимыч, ты только не обижайся, я ничего плохого сказать не хочу. Каждый из нас не без странностей, а тебе твоя подходит. И вообще, забей, фигню я спросил.
Я с силой потираю межбровье, будто это поможет мне собрать мысли в кучу. Одно дело много лет знать о собственных, м-м, особенностях, и совсем другое — слышать о чём-то впервые от другого человека.
— Во-первых, всё нормально, ты меня не обидел. Во-вторых, даю честное благородное слово: сам я за собой такого, э-э, раздвоения никогда не замечал, но тебе верю. Конечно, не особенно приятно знать, что я раздражаю людей манерой на них смотреть, однако ничего не попишешь — по-другому, видимо, не умею. А в-третьих, пускай будет Бабочка, если тебе так нравится.
— Знаешь, Тим, — Дрейк ставит бокал на стол и смотрит мне прямо в глаза. — Ты всё-таки уникальный товарищ.
Ах, вот как открывается ларчик! Действительно, до смешного просто. Он взялся со мной дружить, потому что захотел — подсознательно, тут двух мнений быть не может, — иметь в коллекции приятелей уникального типа с намёком на шизофрению. Я вовремя прикусываю язык, чтобы не ляпнуть догадку вслух. Как ни формулируй, а звучит она грубо. Да и в целом пора закругляться с откровениями и сосредоточиться на выработке желудочного сока: к нашему столику уже торопится официантка с двумя свежайшими, только-только из духовки пиццами.

Задушевные разговоры никоим образом не ухудшили наш здоровый аппетит, поэтому и «Маргарита», и «Неаполитано» исчезают стремительнее, чем готовились. Мне немного совестно пить простую воду, однако упоминание древних греков подсказывает выход.
— Будешь разбавлять вино? — Дрейк приподнимает бровь.
— Почувствуй себя Платоном, — шучу я.
— И зачем они это делали?
— Кто его знает. Может, воду дезинфицировали.
Серьёзность уступила место обычной застольной болтовне, чему я в глубине души рад. Где-то рядом с этой радостью прячется страх потери, но копать в ту сторону мне совсем не хочется.

Спустя примерно час мы с Дрейком вразвалочку выходим из пиццерии. Приятное чувство сытости и лёгкая безбашенность от согревающего кровь «Шираза» толкают на подвиги вроде продолжения вечера неспешной прогулкой.
— Таксёров сейчас вызывать — дело гиблое, — убеждённо говорит Дрейк. — Проще пешком дойти.
— Угу, особенно до твоего элитного района у чёрта на куличках, — мой здравый скептицизм ещё сопротивляется винными парам.
— Можно дойти до автовокзала: оттуда проще уехать хоть маршруткой, хоть троллейбусом. Как тебе такой вариант?
— Нормально, — от вокзала я и на своих двоих пройду оставшиеся до дома кварталы.
— Тогда вперёд, я знаю короткую дорогу.
Последнее заявление настораживает, однако Дрейк — Сусанин ответственный. Он настолько уверенно ведёт нас через скверы и дворы спальных районов, что скоро я совсем перестаю контролировать маршрут.
— Знаешь, ты опять меня удивил. С «психе».
Нет, пить мне никак нельзя: я начинаю задавать лишние вопросы.
— Это из студенчества, — Дрейк протискивается в пролом прутьев ограды детского садика. Нам что, точно сюда надо? — Я на последнем курсе крепко запал на одну филологиню, а у неё в общаговском чате был ник «Психея» и мотылёк на аватарке. В общем, искал к ней подход, спросил к чему такое сочетание и огрёб полноценную лекцию по древней мифологии. Чуть не уснул в процессе, зато понял, чем можно зацепить девчонку.
— Выученной наизусть «Одиссеей»?
— В том числе. Эх, какое время было! — с ностальгией вздыхает Дрейк, выводя нас с территории садика уже через нормальную калитку. — Помню, как я однажды на спор мороженое ел. Полкило за раз, на улице, в двадцатиградусный мороз. И что, собственно, характерно, горло даже не запершило.
— Ха, да я с каждой стипухи по три брикета себе покупал. Мороз там, не мороз — к общаге от них одни обёртки оставались, — вот и пригодилась юношеская дурость: теперь её можно выдавать практически за подвиг.
— Суров, — в голосе Дрейка звучит неподдельное уважение. — А сейчас с зарплаты не покупаешь?
— Нет, интерес пропал. Я тогда за детские годы отрывался: тётушка меня сладким не шибко баловала.
— Тимыч, а давай тряхнём стариной, — у моего спутника загораются глаза. — Тяпнем по мороженке!
— Магазины, наверное, закрыты уже.
— Да ладно, вон витрина светится. Пойдём!
До конца рабочего дня крохотного продуктового остаётся десять минут — вполне достаточно, чтобы обеспечить мороженым двух ностальгирующих программистов. Похоже, именно такой малости не доставало Дрейку до полной гармонии с мирозданием: распечатывая вафельный рожок, он принимается мурлыкать себе под нос жизнеутверждающий мотивчик. Да и сам я, вопреки оттоптанным медведями ушам, морально готов музицировать. Мы ещё немного петляем по дворам и наконец выходим к знакомым мне местам.
Парк возле автовокзала сказочно хорош в своём снежном убранстве, но в груди тревожно ёкает: слишком уж похоже на картинку из галлюцинации. К тому же небо затягивают тучи — того и гляди снег пойдёт.
— Хотел бы я знать, что должно быть в составе мороженого, чтобы оно оставалось мягким даже после холодильника? — задумчивый вопрос Дрейка приводит меня в чувство.
— Может, это в магазине термостат полетел, — вступаюсь я за производителя.
— Может и так. Я, собственно, без претензий. Просто любопытно.
Мы сворачиваем на хвойную аллею, и я непроизвольно замедляю шаги. Всё в точности как в злосчастном видении: матово-жёлтый плафон фонаря в объятиях широких еловых лап, снежные брустверы вдоль расчищенной до тротуарной плитки дорожки, кем-то забытая варежка на скамейке. Скорее бы миновать опасный участок, добраться до ажурных чугунных ворот выхода из парка и поставить точку в дурной истории с выдуманным обменом телами.
Я нервно кусаю мороженое, ускоряюсь, чтобы нагнать Дрейка, и за всеми телодвижениями упускаю из внимания предупреждающий отблеск плохо отбитого с дорожки льда. Панический взмах руками помогает удержаться от падения на копчик, но отправляет остатки мороженого прямо мне в лицо.
— Блядь!
— Тимыч, всё нормально? — встревоженно оборачивается мой спутник.
— Угу.
Дрейк возвращается ко мне, и чтобы его остановить, я быстро добавляю: — Всё в полном порядке.
— Ну, тогда рекомендую вытереть подбородок.
— Чёрт, — поспешно провожу ладонью по лицу. — Так?
— Ещё на щеке немного осталось. Да не там!
Скорее всего, он не задумывал прикосновения, просто протянул руку, чтобы указать точнее. Только я шарахаюсь назад так резко, словно уворачиваясь от удара.
— Ты чего? — недоуменно хмурится Дрейк.
Сглатываю застрявший в горле комок: — Ничего. Совсем ничегошеньки.
— На правой щеке, ближе к скуле, — голос Дрейка сух и нейтрален.
— Спасибо, — я стираю последнюю грязь. — Извини.
— А есть за что?
— Есть, — вздыхаю я. Кто бы знал, насколько мне надоели взбрыки собственной нестандартной психики.
— В таком случае, извиняю. Пойдём?
— Да.
Единственное, чем я утешаюсь, так это тем, что отмеченная знаком галлюцинации неделя наконец-то закончилась.

***


По славной традиции под бой курантов я сладко сплю. Не слышу ни петард, ни шумной гулянки у соседей с первого этажа, ни треньканья смартфона. Зато обнаружить утром целых два сообщения с поздравлениями для меня почти тоже самое, что найти подарок под ёлкой. Первое — короткое — пришло от Дрейка, второе — подлиннее — от Ольги, и именно оно удивляет меня сильнее всего. Никогда бы не подумал, будто она знает мой номер. Как того требуют социальный долг вежливости и банальная человеческая благодарность, я отсылаю ответные поздравления, потратив порядочно и времени, и умственных сил на подбор правильных слов. Ещё один долг — это подняться на этаж выше к тёте Шуре, но тут моральное усилие искупает большой кусок золотого «Наполеона».
— Лёвка приехать обещался, — радостно сообщает соседка, и я мысленно желаю её сыну хотя бы в честь праздника сдержать слово.

Новогодние каникулы я провожу в своём любимом стиле «максимум чтения, минимум общения». Это несложно: холодильник предусмотрительно забит едой, литература куплена заранее, а ходить в гости мне больше не к кому. Поэтому когда вечером седьмого января смартфон неожиданно оживает, я даже не сразу соображаю, откуда идёт звук.
— Здорово, Тимыч! — голос Дрейка как обычно бодр и жизнерадостен. — Спасай, приятель, вся надежда на тебя.
— Чем помочь? — инстинктивно собираюсь я.
— Понимаешь, я, как типичный представитель среднего класса, на выходные сбегал из города. Глобально так — буквально час назад в аэропорту приземлился. Ну и, естественно, поехал домой. А там полный апокалиптец: двор разрыт, воды нет, отопления нет и ещё сутки можно не ждать. Соседи психуют, а мне сейчас до такой степени кушать хочется, что ни отогреться, ни переночевать негде.
— Без проблем, приезжай, — я говорю это прежде, чем успеваю вспомнить, насколько не люблю гостей. Мне доставляли дискомфорт даже тётушкины визиты, а тут человек, считай, и вовсе посторонний.
— Тимыч, только если не помешаю, — Дрейк молниеносно переключается с балагурства на полную серьёзность.
— Не помешаешь. Тебе адрес продиктовать или СМСкой выслать?
— Диктуй, я запомню.
Чётко проговариваю улицу, номер дома, подъезд и квартиру. Дрейк повторяет слово в слово и добавляет: — Через полчаса буду.
— Давай, жду.
Смартфон замолкает, и я, не мешкая, отправляюсь на кухню. Запасы мои, конечно, изрядно подыстощились к концу каникул, однако на хороший ужин для двух человек их должно хватить.

Пельмени всплывают на поверхность бульона лишь немногим раньше сигнала домофона. Я нажимаю на кнопку, не интересуясь, кто пришёл, и за то короткое время, которое нужно гостю, чтобы подняться на четвёртый этаж, вновь критически оцениваю сервировку обеденного стола. Глубокие тарелки под горячее, корзинка с хлебом, кетчуп, сметана, самодельная горчица. В глиняной миске — солёные хрусткие огурчики по фирменному тётушкиному рецепту. До полноты картины не хватает только стопарика самогона домашнего производства. «Для аппетиту», как говаривал дядюшка.
Без особой надобности помешиваю пельмени, убавляю огонь до слабого и возвращаюсь в прихожую, чтобы открыть дверь почти одновременно с отрывистым звонком.
— Привет ещё раз, — Дрейк выглядит так, словно не спал минимум сутки, но руку мне пожимает с завидной энергичностью. — На, держи от нашего шалаша вашему столу.
— Нашему столу, — поправляю я и забираю яркий пластиковый пакет, в котором угадываются очертания бутылки. Ну вот, только зря переживал по поводу отсутствия спиртного в доме.
Дрейк принёс «Hennessy V.S». Пока гость разоблачается, я кручу бутылку в руках, читая этикетки. Мне кажется, будто я полностью себя контролирую, однако у тела есть собственное мнение по данному вопросу. Один неловкий перехват — и бутылка как живая выворачивается из пальцев.
«Тимофей! Зараза ты криворукая!» — окрик тётушки накладывается на звон разбитого стекла, и я рефлекторно втягиваю голову в плечи, ожидая увесистую затрещину.
— Не судьба, — Дрейкова эпитафия коньяку звучит спокойно и по-философски. — Впрочем, почти наверняка это была подделка: не может правильный «Хеннесси» стоить дешевле пятёрки.
Я не берусь судить о подлинности разбитой бутылки, но запах ее содержимого совсем как у оригинала.
— Извини.
— Брось, за что извиняться? За случайность?
За поганую психомоторику нелюдимого интроверта. Впрочем, вслух я этого не произношу.
— Если уж на то пошло, это ты меня извини, — продолжает Дрейк. — Напросился тут, понимаешь ли.
— Раз напросился, значит, были веские причины, — я переключаю себя с рефлексии на гостеприимство. — Если нужен, то санузел по коридору налево, кухня — направо. Планировка у меня простая, заплутать сложно. А вообще, ужин готов, дай мне только пять минут, чтобы прибраться.
— Хоть пять, хоть двадцать пять. Где мне тебя подождать?
— Да где понравится. Не стесняйся.
Выдав таким образом гостю карт-бланш на исследование квартиры, я достаю необходимый инструментарий и принимаюсь за уборку. Работаю крайне сосредоточенно — загнанный в руку осколок испортил бы вечер окончательно, — но тело больше не выделывает фортелей.
— Крутая у тебя библиотека! — доносится из зала голос Дрейка. Я представляю, какое впечатление на непривычного человека должны производить развешанные по стенам книжные полки, и молча соглашаюсь: да, очень круто.
— Просто родители и дядюшка не мыслили жизни без чтения. Я лишь продолжатель семейной традиции.
— Ты хотел сказать, скромный продолжатель? — подкалывает Дрейк, выходя в коридор. — Ничего, если я чуть-чуть побуду невоспитанным гостем?
— Ничего.
— Что вон за той дверью? — он показывает на закрытую дверь наискось от прихожей.
— Комната родителей. Для моих нужд хватает одного зала, поэтому она стоит закрытой. Чтобы пыль меньше садилась.
— Понятно, — с неопределимой интонацией тянет Дрейк.
— Там правда нет ровным счётом ничего интересного, можешь проверить. Тем более, что твоя ночёвка планируется именно в этой комнате.
— Тимыч, насчёт ночёвки… Думаю, я слегка погорячился, и правильнее будет вернуться домой.
— К отсутствию воды и отопления?
— Раскатаю спальник на минус десять и куплю пятилитровик в круглосуточном.
— Дело твоё, — я в последний раз споласкиваю тряпку и поднимаю таз. — Только если ты так решил исключительно из вежливости, то напрасно. Мне твоё присутствие не в тягость.
Говорю это и понимаю: действительно ведь не в тягость. Неловкая напряжённость разбилась вместе с бутылкой «Хеннесси», а Дрейк так естественно вписался в пространство квартиры, будто гостит у меня не в первый — в тысячу первый раз.
— То есть советуешь пока не принимать окончательного решения?
— Да. И ещё советую идти на кухню: я мою руки и раскладываю горячее.

— Ужин холостяка, — комментирует Дрейк полную до края тарелку с бульоном и пельменями. Я многозначительно помалкиваю в ответ: пусть сначала попробует.
Над столом повисает сосредоточенная тишина, нарушаемая только позвякиванием посуды и столовых приборов.
— Добавки? — невинно осведомляюсь я, когда тарелка гостя демонстрирует рисунок на дне.
— А есть? — Дрейк поднимает на меня глаза, соображает, как это прозвучало, и издаёт короткий смешок: — Так, рассказывай, какая наркота в эти пельмени намешана, что от них оторваться невозможно?
— Никакой наркоты, — открещиваюсь я. — Всего лишь эксклюзивный тётушкин рецепт.
— То есть они самодельные?
— Ага. Раз в месяц выделяю день и развлекаюсь лепкой по полной программе. Зато потом не надо ломать голову об ужинах. Так тебе положить ещё?
— Тимыч, ты самая неординарная личность, которую я когда-либо встречал, — торжественно заявляет Дрейк. — Конечно, клади.
Ничего не могу с собой поделать: мне до мурашек приятен его искренний комплимент. Да что там, я вполне готов пойти в профессиональные пельменеделы, только бы регулярно слышать, с каким удовольствием он соглашается на добавку.
Дополнительные полпорции исчезают с невероятной скоростью.
— Идеально, — Дрейк сыто прислоняется спиной к стене. Будучи хозяином предусмотрительным, я учёл, что стульев со спинкой у меня не водится, и усадил гостя на своё любимое место: в углу кухни, рядом с батареей. — После девятичасового перелёта то, что доктор прописал.
— Далеко летал? — я зажигаю конфорку под чайником и начинаю без суеты убирать со стола.
— На Камчатку. Грел кости в горячих источниках и катался на собачьей упряжке. Ох, и зверюги эти ездовые лайки! Едва не соблазнился завести.
Мне становится чуть-чуть завидно, но я строго напоминаю себе: с моей неуклюжестью любой активный отдых — прогулка по минному полю, которая с большой долей вероятности закончится в больнице. Плавали, знаем. Но вот если бы Дрейку приснилась Камчатка, и если бы мне совпало разделить этот сон…
— А ты чем на каникулах развлекался?
— Пельменями, — морщу нос, показывая, что шучу. — Как всегда, валялся на диване и читал книжки.
— Не скучно было?
— Нисколько, книжки интересные попались. Какой чай заварить: чёрный, травяной самосбор?
— Самосбор от твоей тётушки?
— Да.
— Тогда давай его, потому что чем дальше, тем сильнее я её уважаю.

Чай пахнет летом, дачей и детством. Оттуда же широкие красные чашки в крупный белый горох — ту, что с треснувшей ручкой, я беру себе, отдав гостю целую, — и вазочка с тёмным клубничным вареньем. Мы пьём чай в уютной тишине, где у каждого глотка своё значение и своё воспоминание.
— Так как, останешься? Обещаю на завтрак фирменную тётушкину яичницу и кофе по-турецки.
— Хм. Слушай, у твоего дядюшки, случаем, не Корлеоне была фамилия? Такое предложение делаешь, что отказать невозможно.
Улыбаюсь, оставляя несерьёзный вопрос риторическим.
— Вот сейчас, — вдруг говорит Дрейк. — Прямо сейчас ничего за собой не замечаешь?
Только то, что самым неправильным, непростительным образом счастлив.
— Сейчас ты — Бабочка. Целиком, без полутонов.
— Да? Странно, а мне кажется, что я такой же, как всегда.
— Значит, забей. Зря я вообще гружу тебя всякими глупостями, психолух великий.
— Ну, мне ведь тоже интересно, каким меня видят. Ладно, ты скажи: тебе ванно-банные принадлежности нужны?
— Не особенно — у меня внизу машина, а в ней чемодан, который дома не выложил. Надо всего лишь собраться с силами и его поднять.
— Значит, собирайся и поднимай. Я пока постель расстелю.
— А-ага, — Дрейк широко зевает. — Блин, спать хочется, как из пушки.
— Знаешь, а ложись-ка ты баиньки без водных процедур. Только чуть-чуть потерпи, пока будет готова кровать.
— Да ну, что я совсем что ли…
Я не слишком вежливо ухожу, не дослушав сонный протест. Оперативно застилаю двуспалку в родительской комнате, а когда возвращаюсь на кухню, Дрейк мирно кемарит, облокотившись на стол и подперев щёку ладонью. Я тихонько встряхиваю его за плечо: — Эй, вставай. Всего десять метров пройти надо.
— Угу. Блин, как же меня накрыва-а-ает.
— Так, держись за меня, пока в косяк не вписался.
Мы благополучно добираемся до кровати, и Дрейк с блаженным стоном падает на неё ничком.
— Вот фигня, — бормочет он, обнимая подушку, — рассказать кому — не поверят.
— Что по трезвяку еле-еле до постели дополз? Давай, помогай свитер с себя стягивать.
— Спасибо, солнышко, — хохмит Дрейк, но со свитером помогает. — Штаны мне хоть оставишь?
— Оставлю, просто ремень расстегни.
— Угу.
Напоследок я делаю так, чтобы одеяло оказалось на госте, а не под ним, и выключаю свет.
— Всё, спокойной ночи.
Сказать по правде, ответа я не жду.
— Спокойной ночи, — невнятно произносит Дрейк. И ещё, кажется: — Бабочка.

***


Я всегда считал себя чересчур ленивым для различных духовных практик. Как бы мне ни нравилось о них читать, желания воплотить рекомендации в жизнь не возникло ещё ни разу. Тем удивительнее было вдруг осознать, что я уже который день тихо, ровно, беспричинно счастлив. Наподобие какого-нибудь садхаки регулярно развлекающегося медитацией, пением мантр и тому подобными радостями. Счастье действительно не зависит от внешних обстоятельств: промозглой оттепели, бессветного утра, вонючей «газели» или недовольной мины начальства. Оно просто есть — ласковое тепло за частоколом рёбер — и этого более чем достаточно.
— Какой-то ты, Сорокин, странный в последнее время, — Вася критически обозревает меня с головы до пят. — Часом, не оттого что влюбился?
— Василий, не лезьте человеку в душу, — встревает из-за своего монитора Дрейк. Я же честно обдумываю вопрос и отвечаю: — Пока не понял.
Вася с говорящим вздохом возводит глаза к потолку — ну кем нужно быть, чтобы не понимать настолько элементарных вещей! — однако больше ко мне с нескромными расспросами не пристаёт.

Между тем, необычные вещи продолжают происходить. Шеф не заворачивает первую редакцию документа, над которым я корпел в последние дни старого года, алоэ выпускает длинную стрелку цветка, а потом случается нечто совсем удивительное. Я возвращаюсь из курилки в кажущийся пустым кабинет и, садясь за свой компьютер, нечаянно задеваю стоящую на краю стола кружку. Рефлекторно пытаюсь её подхватить, и мне удаётся — это при моей-то врождённой косорукости!
— Неплохо, — слышится сбоку Васин голос. Я дёргаюсь, злосчастная кружка выскальзывает из рук: избежать судьбы быть разбитой у неё так и не вышло.
— Нервный ты, Сорокин, — вздыхает Щёлок, поднимаясь со своего места. Достаёт из закутка за шкафом совок и огрызок веника, о существовании которых я до сих пор и не подозревал. — На вот, юз зыс, как говорят в догнивающих Штатах.
— Спасибо.
Наши взгляды встречаются, и у меня по спине вдруг пробегает табун мурашек. Но прежде, чем я успеваю осознать причину непонятной реакции, Вася отводит глаза.
— Будь осторожнее, — говорит он, и мне почему-то кажется, что это не только про осколки керамики.

В пятницу после работы мы с Дрейком традиционно заседаем в баре, и я с традиционным же вдохновением вещаю об очередной гуманитарной ерунде.
— Так вот, про Индию. Там, кроме кастового деления, существует своеобразный общественный регламент, который чётко прописывает этапы жизненного пути мужчины. Лет до двадцати пяти длится твоё ученичество, потом родители тебя женят на хорошей девушке с правильным гороскопом и примерно четверть века ты живёшь в миру, следуя дхарме. Обеспечиваешь жену, воспитываешь детей, помогаешь папе с мамой — словом, отдаёшь долг семье и обществу. Но наступает день, когда родители отправляются на новый круг рождений, а дети вырастают и могут позаботиться о себе сами. И вот тут ты имеешь полное право бросить мирские обязанности, уйти отшельником в леса и ещё лет -дцать постигать смысл бытия, живя чем Ишвара пошлёт.
— И нормально посылает?
— Ну, индийские джунгли — не наша тайга. Тепло, еду круглый год добыть можно, плюс местные относятся с почтением. Но я к чему веду: с таким подходом индусы ещё до нашей эры такие философские системы вывели, до которых европейцы дошли веку к девятнадцатому, если не двадцатому.
— Однако ж миром нынче рулит Запад.
— В материальном плане — да. Но вот в духовном… Посмотри, как народ сходит с ума по йоге и прочей восточной эзотерике. Перевирает под себя, конечно, многое, но черпает-то оттуда. А всё почему?
— Почему?
— Потому что тяга к трансцендентному заложена в самой человеческой природе. Дыра в форме бога, которая образовалась после разочарования в христианстве, должна быть заполнена.
— Ну-ну. А если лично мне по фиг на эти материи?..
— …то зачем тогда ты меня слушаешь?
— Уел, — фыркает Дрейк и допивает первый снифтер. — Тебе налить?
В моём бокале ещё плещется коньяк, но я легкомысленно киваю. Вдумчивая дегустация новой порции приводит к решению всё-таки быть к Старому Свету справедливым: — Впрочем, есть кое-что, что могли изобрести только европейцы.
— Да неужели? Фух, просто гора с плеч. И как это у них получилось?
— Понимаешь, на Востоке на первом месте всегда коллектив, не личность. А в Европе наоборот, и поэтому именно здесь, на фоне материализма, НТП и прочей демократии смогла возникнуть глубинная психология.
— Ты про дедушку Фрейда?
— И дедушку Юнга.
— Знаешь, я как-то пробовал почитать Википедию об этих товарищах, и, по-моему, хрень они придумали. Типа, ты спишь с женщинами потому что на самом деле хочешь свою мать.
— Эдипов комплекс. А про Аниму и Анимуса читал?
— Так, наискосок. Тоже чушь собачья.
— Тем не менее андрогинность ещё со времён античности считается признаком совершенного человека.
— Хочешь сказать, будто эти, гм, ущербные создания, которые трахаются с такими же ущербными одного с собой пола или, того хуже, делают себе операции — на самом деле совершенные люди?
— Во-первых, не своди всё к сексу. Во-вторых, гомосексуальность не есть андрогинность. И в-третьих, не ставь клеймо ущербности на всех без разбора.
Так, меня начинает заносить. Не стоило соглашаться на добавку коньяка.
— Почему это не ставить? Ты что, можешь привести примеры нормальных гомиков? — Дрейк морщится от получившегося оксюморона.
— Фредди Меркьюри.  Алан Тьюринг. Оскар Уайльд, правда с оговоркой на бисексуальность, — понимаю, что собираюсь ляпнуть то, что говорить ни в коем случае нельзя, однако не успеваю затормозить. — Ну и я. Наверное.
Пауза.
— Наверное что? — осторожно переспрашивает Дрейк. Мне бы вывернуться, как-то смягчить сказанное, только я знаю, что сфальшивлю, а он это обязательно поймает.
— Наверное попадаю под твои критерии нормальности, — обречённо расставляю точки над i.
До этого вечера я не верил, будто человеческие взаимоотношения настолько хрупкая вещь.
— Прикалываешься? — Дрейк пытается хоть как-то выправить ситуацию, но поздно. Я уже видел гримасу брезгливого отвращения, скользнувшую по его лицу. Видел и абсолютно однозначно истолковал: этого он никогда не сможет во мне принять. Так есть ли смысл растягивать агонию?
— Ты же знаешь, что нет, — я встаю из-за стола. Не считая достаю из бумажника несколько тысячных банкнот, кладу на столешницу и придавливаю на треть полным коньячным бокалом.
— Тимыч…
— Всё нормально, — я изображаю кривое подобие улыбки. — Пока, Дрейк, — и спокойно, не оглядываясь, ухожу. С полной уверенностью, что меня не окликнут.

***


Можно выть в потолок, можно бросаться с кулаками на стены — но зачем? Ещё соседи санитаров вызовут.
Можно есть себя поедом, проклинать коньяк и болтливый язык — но разве сожаления хоть когда-нибудь могли что-то исправить?
Можно придумывать объяснения и аргументы, отрепетировать речь на тему «Геи тоже люди» — но я не знаю ни единого случая, когда слова брали верх над предрассудками, особенно в таком щекотливом вопросе.
Значит, конец. На этот раз растяпа Тим грохнул не хрустальную тётушкину вазу, а самое ценное из того, чем владел за всю свою дурацкую жизнь.
Мне вдруг ярко представляется, как всё будет дальше. Натянутые попытки вести себя по-прежнему, отведённые в сторону глаза и брезгливые взгляды исподтишка, инстинктивно поддерживаемая дистанция. День изо дня — словно по битому стеклу. Не хочу.
Тогда что? Собрать волю в кулак, погрозить им лени и воплотить-таки в жизнь расплывчатый план об ашраме у подножия Гималаев или буддийском дацане? Понадеяться на свой английский, сдать обе квартиры — мою и тётушкину — и на эти средства махнуть в Индию, Тибет, Непал? Ни семьи, ни любви, ни эрзац-дружбы — получится идеальная брахмачарья*. Или, может, хотя бы просто сменить место работы?
Не хочу. Я переворачиваюсь на бок, и диван подо мной издаёт привычное поскрипывание. Какой, вообще, смысл в трепыханиях, если вся наша реальность суть Майя, иллюзия, Природа-Пракрити, танцующая для Духа-Пуруши? А меня уже тошнит от этого танца.
— На-до-е-ло, — по слогам говорю вслух.
Закрываю глаза. Под веками темно почти так же, как в моей душе. Выхода нет, до рассвета ещё много часов, до конца жизни — безумно много дней пустого, никчёмного существования. Купить, что ли, календарик и каждый вечер вымарывать очередное число, как я делал в летнем лагере после третьего класса? А в конце года класть закрашенную картонку в стопку к таким же, отмеряя отбытый на земле срок.
— Я не хочу так. Пожалуйста, кто-нибудь. Я не знаю, как быть, я не могу больше быть, я… Пожалуйста, ну хоть кто-нибудь, помогите мне.

_______________
*Брахмача́рья — одна из четырёх ступеней духовного развития в индуизме. В узком смысле — половое воздержание; в широком — самодисциплина, контроль над желаниями, отсутствие привязанности.


(Эпитафия)

Тим Сорокин продолжает ходить на работу и вечерами читать книги. Над его продавленным диваном появилась новая полка.

Андрей Вертинский не меняется: беспечно играет с огнём дедлайнов, любит приключения, женщин и хороший алкоголь. Со стороны он кажется полностью довольным своей жизнью.

Ольга Михайловская пишет образцовые отчёты и спецификации, а весенний отпуск планирует провести в Японии. Более того, у неё уже куплены билеты и составлен подробный маршрут. Что касается нежных чувств, то она убеждена в их нелепости, однако перебороть себя бессильна.

Дочки Васи Щёлока, как и любые дети в холодное время года, попеременно болеют простудами. К счастью, обходится без стационара и тайных отлучек в разгар рабочего дня. Сам же Вася, по обыкновению, не упускает возможности попрактиковаться в язвительности на любых жертвах, хотя с недавних пор почему-то делает для Тима исключение.

Информация о дальнейшей судьбе Бабочки отсутствует.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОРФЕЙ


IV (Андрей)

Это один из примеров того, как может начинаться приключение. Промах — внешне чистая случайность — открывает перед человеком неожиданный мир, и он соприкасается с силами, которые вряд ли способен сразу понять. Как показал Фрейд, ошибки не являются простой случайностью. Они — результат подавленных желаний и конфликтов. Они — волны на поверхности жизни, вызываемые подспудными родниками. Они могут быть очень глубокими — настолько глубокими, как и сама душа. Промах может привести к началу новой судьбы.

Дж. Кэмпбелл «Тысячеликий герой»


Всё началось с Варанаси.
— Город, построенный Шивой, — со значением подчеркнул гид. — Город, который и есть Шива.
Не люблю необоснованный пафос.
— Довели небожителя, — я демонстративно покосился на лепёшки свежего навоза, живописно разбросанные по запруженной людьми, транспортом и коровами улице. Стоявшая рядом со мной красивая брюнетка Анико прыснула, но тут же зажала нос и рот ладошкой: порыв ветра донёс до нашей группы непередаваемое амбре от знаменитой местной достопримечательности — крематория под открытым небом.
— Сначала мы с вами посмотрим на Золотой Храм, Каши Вишванатх, — гид сделал вид, что не расслышал мой комментарий, — а после отправимся к гхатам.
— Полюбуемся на кремацию, — снова вставил я.
— Там нас будет ожидать лодка для прогулки по Гангу, — гид повысил голос. — И, если повезёт, мы увидим пресноводных дельфинов. Теперь прошу идти за мной, и постарайтесь не отстать. Заблудиться здесь очень легко.
В последнем я ни капли не сомневался: хитросплетения узких, вонючих улочек способны сбить с толку даже человека со вшитым в мозг GPS. Так что я привычно встал неофициальным замыкающим; пускай пропущу большую часть болтовни гида, зато никто из группы не отобьётся.
Внутрь самого священного храма Варанаси нас не повели: иностранцы-с, белые обезьяны. Зато милостиво разрешили посмотреть на золотой купол с высоты третьего этажа магазинчика в доме по соседству. Я вместе со всеми поднялся наверх, для галочки бросил взгляд на узорчатые крыши храмового комплекса и спустился обратно на улицу. Памятники архитектуры мне преимущественно безразличны, а вот наблюдать за жизнью аборигенов интересно всегда.

Старик настолько хорошо мимикрировал под грязь обшарпанных стен, что заметил я его далеко не сразу. Зато потом минут пять неотрывно смотрел на высохшего до состояния скелета индуса, сидящего в позе лотоса. Длинные седые волосы этого наглядного пособия по анатомии были заплетены в тощую косу, лицо измазано красным и серым, глаза закрыты. Однако пялился я на него вовсе не из-за экзотичной внешности, а из-за отсутствия даже намёка на шевеление впалого живота или решётки рёбер.
— Помер он, что ли? — наконец пробормотал я себе под нос и осторожно приблизился к неподвижному аскету. — Эй, дедуль, ты живой?
Ноль внимания, фунт презрения. Я подошёл ещё ближе и присел перед предполагаемым мертвецом на корточки. Снова внимательно всмотрелся: точно, не дышит. Но моя натура экспериментатора требовала подтверждения — и я медленно потянулся, желая коснуться плеча старика кончиками пальцев.
Внезапно покойник ожил. Левая его рука, стремительная как кобра, поймала меня за предплечье, выворачивая его вверх, а правая с нажимом чиркнула поперёк запястья.
— Титибха! — гаркнул он, насквозь прожигая меня вулканическими жерлами антрацитовых глаз, и отпустил.
Я даже не понял, что случилось, и вид у меня наверняка был исключительно дебильный: сижу на заднице, рот приоткрыт, глаза растерянно перебегают от вновь превратившегося в мумию деда на собственное левое запястье, пересечённое жирной угольной линией. Любой нормальный человек после таких фокусов трёхэтажно обматерил бы сраного аборигена, а я вместо этого почему-то брякнул: — Спасибо.
Встал, отряхнулся, бросил рассеянный взгляд на выход из магазинчика — и вовремя, потому что наша группа, закончив любоваться Каши Вишванатхом, спустилась вниз. Пока предусмотрительный гид устраивал перекличку, я успел несколько прийти в себя. Переместился поближе к Анико: мне срочно требовалась консультация.
— Анют, — я тронул девушку за локоток, — ты ж йогиня, ты по-индийски понимаешь?
— По-индийски? Тут же нет общего языка, только разные наречия: хинди там, урду. Тебе для чего, вообще? С местными пообщаться захотел?
— Да не то чтобы захотел… Анют, может, ты всё-таки знаешь: «титибха» — это меня на хрен послали?
— «Титибха» — это бабочка. На санскрите. А кто тебе такое сказал?
— Вон тот товарищ, — я повернулся в сторону сидящего у стены аскета, но там больше никого не было.
— Какой? — нахмурила лоб Анико.
— Походу, свалил, ну да и хрен с ним. Лучше пошли наших догонять, пока не потерялись.

Я привёз этот эпизод под ворохом многих других — куда более приятных — впечатлений от отпуска. А утром первого рабочего понедельника Вася Щёлок осчастливил меня известием, что к нам в команду взяли джуниора.

Инструктаж всегда был моей прерогативой.
— Тебе ведь объяснили причину расширения штата? У нас новый проект, поэтому нужен кто-то, кто будет на саппорте старых.
— Да, Михаил Анатольевич мне говорил.
— А шеф упоминал, что работа эта далека от креатива и полёта мысли?
— Нет, но я и сам догадываюсь.
Полуулыбка новичка оказалась такой же блеклой, как и он сам: высокий нескладный блондин с отсутствующим взглядом светлых глаз. Впрочем, нам здесь нужны профессионалы, а не фотомодели.
— С автоматическими системами контроля версий, тестирования и прочей ерунды раньше работал? — Васе надоели мои рассусоливания, и он перешёл к сути.
— Нет. Но теорию знаю.
— Ясненько. Оль, введёшь товарища в курс дела?
— Как будто у меня есть варианты, — вздохнула аналитик, вставая из-за стола. — Тим, ты готов приступить к учёбе?
— Конечно.
— Тогда заводи машину. Логин и пассворд на листочке под клавиатурой.

Совпадение, везение или эйчары действительно не зря получают свои зарплаты, однако проблем с новичком у нас не возникло. Он быстро освоился с административными системами и занялся мелкими багами в релизах, до исправления которых у нас с Васей всё никак не могли дойти руки. Пару недель полёт шёл нормально, а потом шефу пришла гениальная идея кое-что усовершенствовать в выпущенной лет шесть назад бухгалтерской программе.
— Кто-нибудь в курсе, что за вопли слышны из кабинета начальства? — поинтересовался я, входя в нашу комнату. Звукоизоляция в офисе сродни гостиничной: любые эмоциональные выбросы прекрасно слышны в коридоре, даже при благоразумно закрытой двери.
— Джуниора воспитывают, — объяснил Вася.
— Тимыча, что ли?
— У нас есть другие джуниоры?
— И по какому поводу воспитательная работа?
— Вернётся — узнаем.
Новичок вернулся спустя десять минут.
— Что там у вас шефом за тёрки были? — небрежно поинтересовался я, а Вася с Ольгой разом навострили уши.
— Так, — Тимыч помолчал, подбирая слова. Вот ведь человек: сначала подумает, потом скажет. — Не сошлись в мнении о сроках доработки «БухУчёта». Я пытался объяснить, что не успел достаточно вникнуть в структуру и концепцию программы, что нужно больше времени, но, видимо, был недостаточно убедителен.
— Не принимай всерьёз, — с нетипичной доброжелательностью посоветовал Вася. — Шеф у нас громкий, признавать свои просчёты не любит, однако при всём этом далеко не дурак. Остынет, поразмыслит без предвзятости — и примет верное решение.
— Хорошо бы, — вздохнул пессимист Тимыч, явно не веря в шефову будущую адекватность. Разговор на повышенных тонах вообще серьёзно выбил его из колеи: заторможенность движений, прежде почти незаметная, вдруг проявила себя в полный рост. Складывалось впечатление, что теперь Тим старался сознательно контролировать не только слова, но и самые мельчайшие жесты. У странного поведения имелась логичная причина, и несколько позже я случайно узнал, какая именно.

На входе в комнату отдыха меня приветствовал звон разбитой посуды.
— Ну вот.
Полный обречённости голос принадлежал Тиму, и послышался он из кухонной зоны. Я заглянул туда: подумаешь, разбитая чашка в молочно-кофейной луже. Было бы из-за чего над ней горбиться, да ещё с таким похоронным видом. Не заметивший меня Тим потянулся к осколкам, а я вдруг на миг представил, как глубоко острый край керамики может прорезать мякоть ладони.
— Да забей.
Тимыч дёрнулся, не успев коснуться разбитой чашки, я же продолжил мысль: — Сейчас менеджеру по клинингу позвоним, и всё будет тип-топ.
Новичок неуклюже повернулся ко мне.
— Кому позвоним? — с недоумением уточнил он.
— Менеджеру по клинингу. Или, говоря по-простому, уборщице.
— А-а, — протянул Тимыч, вставая. — Так вот как это теперь называется. Буду знать.
Существует расхожий штамп о глазах — зеркалах души, но тут было немного иначе. Не зеркала — оконца с прозрачными зеленоватыми стёклами, сквозь которые на меня с дружелюбным любопытством посмотрел некто.
— Только не станет ли менеджер ворчать на дармоедов, не ценящих чужой труд?
— Не станет, проверено, — я заставил себя прекратить пялиться на коллегу, как на инопланетянина, и подошёл к висящему на стене внутреннему телефону. — Запоминай номер: пригодится на будущее.
— Что пригодится — это точно, — грустно подтвердил Тим. — Посуду я бью стабильно.
— Почему?
— Иногда забываю сосредоточиться, вот и выходит.
— Ясно.
Тим во второй раз наградил меня тем самым взглядом. Соблазн эксперимента был слишком велик.
— Слушай, Тимыч, — я повертел в руках снятую трубку. — Можно попросить тебя об одном одолжении? В частном порядке.
— Можно, конечно.
— Составь мне компанию на вечер. Хочется злоупотребить, а в одиночку пьют только алкоголики.
Предложению чрезвычайно удивились оба: и Тим, и тот, кто смотрел из его глаз.
— Хорошо.
И ни один из них не раздумывал над ответом.

В первый раз к процессу пития Тимыч подошёл формально: едва-едва пригубливал им же предложенный «Реми Мартан». Я, естественно, не настаивал, однако через неделю снова пригласил коллегу обозначить начало уикенда. С «Хеннесси» дело пошло получше, и к концу первого бокала Тим расслабился настолько, чтобы не только слушать мои байки, но и рассказывать самому.
— На самом деле индуизм — религия монотеистическая.
Разговор начался с моих воспоминаний об отпуске в Индии, перенаселённой людьми, божками и коровами.
— Тогда кому посвящены стопятьсот тамошних храмов?
— Ипостасям Единого, Брахмана. Видишь ли, по мнению индийских философов, Брахман — причина всего происходящего в реальности, но участия в ней он не принимает от слова «совсем». Такому богу сложно молиться или просить его о чём-либо, поэтому прочий пантеон существует как проявление отдельных граней Абсолюта. Ну, как со слоном: у него есть ноги, хобот и хвост, однако все они — зависимые слоновьи части.
— Ладно, допустим. Хотя нет, чушня выходит: разве можно быть причиной всего ничего для этого не предпринимая?
— Можно. Вот смотри, у вебдизайнеров работает такая полненькая темноволосая девушка — Лена, кажется.
— Лана, Светлана. И что?
— Предположим, в один прекрасный момент она влюбляется в тебя похлеще, чем Джульетта в Ромео. Ты об этом, естественно, ни сном ни духом: живёшь себе как жил. Тогда она принимается лезть из кожи вон, чтобы привлечь твоё внимание. Красится в блондинку, покупает абонемент на фитнес и параллельно садится на жёсткую диету, дабы через месяц влезть в платье на три размера меньше. То есть ты, ничего не делая, становишься причиной глобальных перемен в жизни отдельно взятой девушки. Вот так и Брахман: он просто есть, и этого хватает, чтобы реальность со свистом крутилась вокруг него. У Платона, кстати, была аналогичная теория про Недвижимый Движитель.
— Охренеть, как народ заморачивался, — я залпом допил свой коньяк. — А кто у кого идею-то сплагиатил: греки у индусов или индусы у греков?
— Никто ни у кого. В умные головы приходят схожие мысли, то есть вполне возможно, — Тимыч с прищуром посмотрел сквозь бокал на свет лампочек над барной стойкой, — что мир на самом деле устроен именно так.
Перевёл взгляд на меня, тепло улыбнулся — и я вдруг понял, как буду про себя называть того, второго. Психе, душа, Бабочка.

***


А спустя полгода всё закончилось.
— Пока, Дрейк.
Я сидел истукан истуканом, смотрел в его окаменевшую спину и понятия не имел, что мне делать. Остановить? Позволить уйти? Догнать и набить морду в ближайшем переулке? Хотя, бить-то за что? Ничего он мне не сделал и ничего не должен: ни в деньгах, ни в коньяке, ни в разговорах. Даже первым никогда не лез — и давайте без пошлых инсинуаций.
— Д-дерьмо, — я неаккуратно долил свой снифтер до края и махом осушил. — Вот говнище, я же… — и осёкся.
Ну и урод ты, Андрюша, с презрительными интонациями Васи Щёлока заметил внутренний голос. Ещё руки мыть побеги.
— На хуй, — я резко встал со стула. Действительно, выходные только начались, город ждёт, а всякая херня может катиться в известном направлении. Не хватало ещё разным дерьмом мозги себе засирать.

В этот уикенд я зажёг круче, чем в светлые студенческие годы. Любимый дом увидел меня только воскресным вечером: усталого, помятого, с остатками похмелья и следами помады на лице.
— Старею, — сообщил я отражению в зеркале ванной комнаты. — Но какая девчонка! Огонь!
Отражение на всплеск энтузиазма отреагировало скептически. Оно-то превосходно знало, зачем мне понадобились двое с лишним суток безбашенного кутежа.
«— Спасибо, солнышко. Штаны мне хоть оставишь?
— Оставлю, просто ремень расстегни».
К горлу подкатил тошнотный комок: последняя бутылка вина всё-таки была лишней. Я сцепил зубы и яростно вымарал воспоминание.

Всю ночь мне снился какой-то сумбур, а под утро привиделась совсем уже полная ересь.
Выжженная, плоская как тарелка равнина под тусклым серым небом без намёка на светила или облака. В самом её центре рос раскидистый дуб, который на самом деле был Ольгой. Под дубом стоял я, а на нижней ветке дерева сидел крупный седой ворон, который на самом деле был Васей. Птица насмешливо косилась в мою сторону то одним, то другим глазом-угольком и наконец громко каркнула: — Титибха!
— Это означает «бабочка» на санскрите, — прошелестело листьями дерево-Ольга. — Бабочка, психе, душа.
— И что? — злобно ощерился я. — Какое мне дело?
«Пока, Дрейк».

Я вынырнул из сна мгновенно, как из крещенской проруби. Дрейк — прозвище, придуманное мною самому себе лет в двенадцать и прочно забытое к тридцати. Откуда он об этом узнал? Почему напоследок назвал именно так, а не Андреем?
— Ну что за херня опять на мою голову? — я со стоном уткнулся лицом в подушку. — Вот возьму и не полезу выяснять. Пошло оно всё в лес, за ёлками.
Лес — это, конечно, хорошо, только как теперь мне себя с ним, в принципе, вести? Мы, на минуточку, до сих пор коллеги, а в глазах окружающих ещё и типа друзья. То есть если я вдруг ни с того ни с сего начну шарахаться от Тимыча как от прокажённого, закономерно возникнут непонятки, лишние вопросы и тому подобное. А брать грех на душу и портить жизнь человеку — даже такому — я не хочу. Следовательно, на людях придётся делать вид, будто всё по-прежнему.
— Бля, это ж не просто разговаривать, это руку пожимать надо, — я вздрогнул от инстинктивного отвращения.
Однако каких-то три дня назад данное обстоятельство никого не смущало. И если подходить объективно, то он с того времени ни на йоту не изменился.
Зато я изменился, блин. Я, между прочим, по жизни гомиками брезгую. Уроды генетические, тупиковая ветвь эволюции.
Да? И Тим-Бабочка тоже?
Я, как на пружине, соскочил с кровати. Доброе, блядь, утро! С понедельничком.

Зима. Темень. Мудаки на дорогах.
— Держи полосу, с-сука! — зарычал я, дёргая руль влево и одновременно с силой нажимая на клаксон. — Купят понтовое корыто, а потом считают, что по этому поводу им все вокруг должны.
Рубануть бы придурка в бочину для острастки, да времени на разборки нет. Придётся успокаивать нервы не скандалом, а как-то иначе. Скажем, музыкой и бодрой трепотнёй диджеев по радио. Я подкрутил громкость на магнитоле.

И нигде и ни во сколько
Повстречались и забыли.
Брызги, капельки, осколки
Никого не зацепили.


Блядь, они что, нарочно?! Я нервно переключился на другую волну.

Падаю на ровном месте.
Зацепиться бы за воздух.
Там, где нолик — ставил крестик,
Там, где рано — ставил поздно.


— Да-ну-на-хуй! — я зло вырубил «балалайку».
С таким началом понедельник обещал быть редкостно томным.

Чтобы вернуть душевное равновесие, мне понадобилось выкурить три сигареты, стоя у бокового входа в офисный центр. Когда же тянуть дальше стало некуда, я с горем пополам нацепил свою обычную маску весёлого раздолбая и вошёл внутрь. Кивнул охраннику в будке, явно считающему минуты до пересменки, вызвал лифт. От безостановочного подъёма на шестнадцатый этаж как всегда немного заложило уши. И вот она, родная дверь с табличкой «Группа десктопных разработок».
— Доброе утро!
— Ещё один, — Вася выглядел так, словно у него зверски болел зуб.
— Любимая восьмёрка погоду предсказывает? — высказал я догадку.
— Угу.
— Это всё потому, что ты, Василий, мудрый человек.
Вася наградил меня испепеляющим взглядом.
— Привет, Оль, — мою улыбку можно было без ретуши отправлять на билборд с рекламой зубной пасты.
— Привет.
Вот не помню ни единого случая, чтобы она улыбнулась в ответ.
— Тимыч, — я протянул руку третьему из своих коллег и наконец-то посмотрел ему в лицо.
— Привет.
Тусклый голос, вялое пожатие, взгляд сквозь меня. Напрасно я дёргался: не будет он ни оправдываться, ни пытаться что-либо исправить. Думаю, теперь даже разговоров кроме как по рабочим вопросам от него не дождёшься. И это хорошо, не правда ли? Каждый сам по себе, в параллельной вселенной, которые не пересекаются. Просто супер.

К концу дня, получившегося на удивление сносным, я сделал два вывода. Первый — что дискомфорт от присутствия Тимыча вполне терпим, и второй — с ним определённо не всё ладно. Конечно, специально я в его сторону не смотрел, однако сложно находиться в одной небольшой комнате и не попадаться друг другу на глаза. Что конкретно может быть не так я формулировать не пожелал: и без того хватало занятий. Тем не менее, остальные тоже заметили перемену.
— Тим, у тебя ничего не случилось? — понизив голос, спросила Ольга, когда подошла к его столу по какой-то отчётной надобности. Я обратился в слух.
— Нет.
— Ну ладно, извини тогда.
— Всё нормально.
«Пока, Дрейк».
Это уже начинало бесить. И долго мне, спрашивается, вспоминать ту фразу?
— Рабочий день закончился, трудоголики, — Вася нажал на кнопку выключения компьютера. — Не начинайте год с переработок — примета плохая.
— Раз плохая, значит, не будем, — я тоже отправил машину в спящий режим.
— Я задержусь немного, — блекло отреагировал Тим. — Шеф подкинул по рассылке срочную задачку.
— У него все задачи срочные, — фыркнул Вася. — Оль, ты-то, надеюсь, с нами?
— Нет, мне последний пункт дописать осталось.
Целиком в её репертуаре.
— Тогда всем пока, — я накинул пуховик и картинно распахнул перед Щёлоком дверь. Нам в спину прозвучало ответное нестройное «Пока».

— Подвезти? — спросил я у Васи, когда мы спустились в вестибюль.
— Обойдусь. Погода портится, а ты лихачить любишь.
— Ну, спасибо.
— Обращайся. И посмотри прогноз на завтра.
— Зачем?
— Чтобы была пища для размышлений. Всё, бывай здоров.
— И ты не чихай.

Мы с Щёлоком знакомы не меньше десятка лет, и ещё ни разу не было случая, когда бы он сказал что-то просто так. Поэтому после ужина я честно открыл сайт Гидрометцентра, где синоптики обещали завтра сильный снегопад и ветер с порывами до пятнадцати метров в секунду. К вечеру же этот локальный апокалипсис должен был только набрать сил. Конечно, нам с верным «Патриотом» погодные капризы до одного места, но вот для прочих граждан на пузотёрках дороги обернутся всеми кругами ада. И мне как-то не особенно хотелось ездить в одном потоке с этими условно называемыми водителями.
— Зашибись, чё. Придётся доверить свою хрупкую жизнь таксёрам.
Впрочем, завтра будет завтра, а пока, раз уж я взял планшет в руки, то почему бы не напомнить о себе рыжеволосой красотке, с которой мои выходные пролетели на одном дыхании? Как там её зовут? Лина? Дина?

***


Я не знаю, к какому тайному обществу принадлежат таксисты, но то, что там их зомбируют на игнорирование ПДД, попутно отключая инстинкт самосохранения, — двести процентов.
— Не-не-не, с работы — только на «тролле», — дал я страшную клятву самому себе. Пускай долго, пускай придётся погулять под снегом, зато гарантированно останусь живым.

Весь день я то и дело косился на заоконное царство белой мглы.
— Василий, вы шоколад употребляете?
— Только тот, в котором не меньше пятнадцати оборотов.
— Тогда с меня пузырь «Моцарта».
— А, вот ты к чему. Не разоряйся, просто купи молочную шоколадку с фундуком — отнесу дочкам.
— Договорились. Но завтра я её не обещаю: погоды-с.
— Нелётные, — согласился Вася. — Поэтому у меня к вам, коллеги, предложение уговорить шефа сократить нам на час сегодняшний рабочий день.
— Думаешь, получится? — усомнилась Ольга. — У него ведь пунктик по поводу соблюдения правил.
— Ну, не мог же он без остатка вытравить из себя человека, — я поднялся из-за стола. — И я за попытку воззвать к этой части его бюрократической натуры. Тимыч, ты что скажешь?
— Можно попробовать.
Похоже, он насовсем перестал меня видеть. Радоваться бы, что общение само собой свелось к необходимому минимуму, да как-то натужно получается.
— Значится, Василий, идёмте к начальству?
— Без группы поддержки никак? — тем не менее Вася тоже встал. — Ну, идём.
Шеф сдался через пятнадцать минут блестящей аргументации и клятвенных уверений завтра же отработать прогулянное время. Правда, капитуляция прозвучала обещанием подумать, но по факту это была чистая победа, так что выйдя из кабинета начальника мы с Васей торжественно пожали друг другу руки.
Официальную индульгенцию на отгул нашей команде выдали за три минуты до оговоренного срока, отчего по скорости сборов мы переплюнули любого солдата-срочника.
— Завтра все приходят на час раньше, — напомнил Вася, крутя в пальцах ключ от комнаты. — Тебя, Андрюша, это особенно касается.
— Да, да, я не забуду.
— Надеюсь. Поедем на дальнем лифте, дабы не вводить коллег в грех зависти?
— Тогда уж лучше пешком по пожарной лестнице, — внесла коррективу Ольга.
— О, спортсменка и комсомолка! А учла ли ты, как мы вчетвером станем топать? Со всех этажей народ сбежится.
— Оль, Вася прав, — обстановка побега ненадолго вывела Тимыча из кататонии. — Вариант с дальним лифтом оптимальный.
Уверен, скажи это я, Ольга бы по-женски обиделась. Однако Тиму возражение сошло с рук.
— Как хотите, — она равнодушно повела плечом. — Кто ключ сдавать будет?
— Я, — добровольно взял на себя обязательство Вася. — Всё, хорош время на болтовню тратить. Выходите по-тихому.

Идея уйти с работы раньше оказалась чертовски удачной. Во-первых, в снегопаде случилось короткое затишье, позволившее мне быстро добраться до автовокзала пешком. Во-вторых, я почти не ждал троллейбус. И в-третьих, в подошедшем транспорте было приемлемое количество пассажиров. В общем, на своей остановке я сошёл в добром расположении духа и бодро зашагал через пустырь к новеньким высоткам.
Почти совсем стемнело, зажглись пока редкие в нашем районе фонари. Снежные хлопья сыпали всё чаще, ветер усилился, подталкивая порывами в спину. Я прибавил шаг и вдруг заметил бредущую мне навстречу сгорбленную фигуру. Вскоре стало возможно различить, что это бомжеватого вида дедок, с усилием тянущий за собой чем-то нагруженные детские санки. Когда мы поравнялись, я, как человек воспитанный, поинтересовался: — Дедуль, далеко идёшь? Может помочь?
Дед остановился и остро посмотрел на меня тёмными, блестящими бусинками глаз.
— Спасибо, внучек, я сам как-нибудь управлюсь. Лучше вон ему помоги, — он ткнул узловатым пальцем куда-то мне за спину.
Я обернулся: никого.
— Внимательнее смотри, внучек.
Я присмотрелся — ну нет там людей. Только сугробы, брошенные вагончики строителей, фонарь да трансформаторная будка, от души изрисованная местными талантами. Обычные граффити: бессмысленные для постороннего субкультуре человека сочетания букв, корявые попытки изобразить нечто художественное. Впрочем, кое-какие рисунки смотрелись неплохо: например, резной силуэт сидящей на травинке бабочки.
— Дедуль, так я не понял… — я повернулся было к собеседнику, а его и след простыл. — Вот фигня. Английский дед, блин.
Ветер чувствительно пихнул в плечо: ну-ка шевелись, пока снеговиком не сделался. Но я всё равно чуть-чуть помедлил, прежде чем внять предупреждению стихии. Ладно, что там деду примерещилось за снегопадом — его дело. Моё же — поскорее добраться до тёплого, сухого дома. А настенная живопись… Иногда сны — всего лишь сны, не так ли, господин Фрейд?

***


До того разговора я шесть — если не больше — месяцев подряд каждую пятницу озвучивал Тимычу ритуальное приглашение посидеть в баре. Приличный срок, обычно у меня девушки на столько не задерживаются. Поэтому неудивительно, что от нарушения традиции возникло чувство, будто я забыл сделать что-то важное. Впрочем, от любого эмоционального неудобства можно было легко избавиться старым, проверенным способом, который сейчас звали «Лина-зажигалка».

Прошла неделя, потом ещё одна. Календарная зима вступила в свою последнюю треть, зима реальная продолжала считать, что время холодов только-только началось. Но сколько бы не показывал термометр, Ольга железно, дважды в день устраивала нашей комнате проветривания.
— По сквозняку соскучилась? — Вася также не забывал поворчать на регулярное выхолаживание кабинета.
— Для правильного функционирования мозгу необходим свежий кислород, — отбила подачу аналитик.
— Ну-ка, ну-ка, и чем конкретно свежий кислород отличается от несвежего?
Я прислушивался к пикировке вполуха, медитируя на необъяснимый «Access violation». Эта погань случайным образом выскакивала при тестировании прототипа, и я никак не мог уловить общее во всех случаях ошибки.
— Не цепляйся к формулировкам… — Ольга зачем-то наклонилась над подоконником. — Смотрите, бабочка!
— Посреди офиса, в феврале месяце? — Вася не поверил и тоже подошёл к окну. — Хм, действительно. Откуда только она взялась?
— Какая разница? Как думаешь, она мёртвая или спит?
— Мёртвая.
— А мне кажется, спит. Надо её куда-нибудь до весны спрятать.
— Оль, не страдай фигнёй. Это банальная дохлая лимонница, место которой в мусорном ведре.
Отчего-то меня зацепила последняя сентенция Щёлока.
— Спит она. Видишь, как в крылья завернулась?
— Специалистка по бабочкам! — фыркнул Вася. — Ну, и куда ты её прятать собралась, надежда Гринписа?
— В алоэ, — уверенно сказала Ольга. — Только его поливать надо будет аккуратно и переставить в прохладное место. Тим, эй, Тим!
Она замахала руками, привлекая внимание погружённого в код Тимыча.
— А? — очнулся он и снял с головы наушники. — Ты что-то говорила?
— Да, смотри, я тут нашла спящую бабочку и хочу до весны спрятать ее в алоэ. Так что ты осторожно цветок поливай, ладно?
— Ладно, — послушно кивнул Тимыч. — От меня ещё что-то нужно?
— В принципе, нет.
Наушники вернулись на прежнее место, а их владелец снова выпал в астрал. Ольга же переключилась на следующий пункт в плане спасения насекомого: — Вась, ты не знаешь, как её можно взять, чтобы не повредить?
— Только не руками, — предупредил Щёлок. — Бабочки — создания хрупкие. Чуть пережмёшь, и всё, каюк.
— Тогда, может, подцепить её на краешек листа?
Ольга выдвинула лоток принтера, а я вернул фокус внимания на монитор. Что же не так с этим багом?
«Бабочки — создания хрупкие».
Я против воли отвлекся и бросил взгляд в сторону Тимыча. Сидит себе, кодит и всё с ним, вроде бы, в порядке. Подумаешь, меня видеть перестал — зато обстановка в коллективе нормальная.
«Дохлая лимонница».
Так, стоп. Работа. Access violation.
— Ё! Это же элементарно! — я хлопнул себя по лбу и резво затарабанил по клавиатуре.

В пятницу «Патриот» отказался заводиться. Я подёргал стартёр, глубокомысленно посмотрел под капот и вызвал такси. Похоже, в этот уикенд секс у меня будет исключительно с автомобилем.
Тем не менее, конец недели подразумевал более весёлое занятие на вечер, чем тусовка в гараже у знакомого механика или валяние дома с ноутбуком на пузе. Жаль, что договариваться с Линой не имело смысла — в этом случае я бы провёл выходные приятно, но к понедельнику по-прежнему был без машины. Пожалуй, стоило поискать себе собутыльника и собеседника для похода в бар. Пока по экрану монитора бежали информационные строчки о прохождении программой регрессионного теста, я лениво перебирал в уме имена из телефонной книжки. Да, пара-тройка человек найдётся. Тест прошёл без ошибок, так что я со спокойной совестью взял смартфон и сигареты и отправился в курилку обзванивать приятелей.

У всех оказались свои планы.
— За-ши-бись, — резюмировал я. Мне что теперь, Васю приглашать? Или переквалифицироваться в одинокого алкоголика?
В курилку вошёл Тимыч. Собственно, ничего ужасного: за последние недели мы не единожды пересекались вне кабинета. Он ко мне не лез, я к нему тем более — этакий прохладный нейтралитет, как с лелеющим на меня клык юношей Виталием. А тут будто чёрт на ухо нашептал.
— Тимыч, ты после работы сильно занят? — у меня возникло то самое ощущение, какое бывает, когда пробуешь сковырнуть подсохшую кровь с разбитой коленки. Вроде бы понимаешь, что не надо, но руки так и чешутся.
— Нет.
— Как насчёт злоупотребить коньячком после работы?
Он обязан был отказаться.
— Хорошо.
Что ж, я сам захлопнул за собой эту ловушку.

За полгода совместных походов в бар я неплохо изучил манеру пития моего собутыльника. Он мог с лёгкостью обойтись половиной бокала на весь вечер, и, кажется, получал больше удовольствия вдыхая коньячный запах, а не употребляя внутрь его источник.
— «Реми Мартан»?
— Всё равно.
Я принципиально заказал «Абсолют» с закуской из кусочков поджаренного чёрного хлеба и солёных огурчиков.
— Ну, будем здоровы! — я отсалютовал коллеге хрустальной стопкой.
Тимыч выпил водку залпом. Что-то новенькое. Я продолжил эксперимент, разлив по второй. Аналогично, даже закусывать между дозами не стал.
«Дохлая лимонница».
Воспоминание было ни к селу ни к городу, но третью я наливать поостерёгся. Ещё придётся собутыльника до такси тащить, а тут с рукопожатием до сих пор себя пересиливаешь.
Только, если всё настолько печально, зачем я вообще с ним пью?
Потому что хочу выяснить, что случилось с Бабочкой. Раньше алкоголь легко выводил его наружу, значит, должен помочь и сейчас.
Я болтал какую-то чепуху — вот они, годы тренировок в умении забивать голову прекрасному полу — и внимательно наблюдал за Тимом. Мимо меня не проскользнул бы даже намёк на взгляд, но ставни окон души оставались запертыми наглухо. Неужели того, второго, и в самом деле больше нет? Но почему? Куда он мог пропасть? Вопроса «Был ли второй вообще?» я не задавал, полностью доверяя своим прошлым выводам. Три недели назад Бабочка существовал — и точка.
Жаль, нельзя взять Тимыча за грудки, встряхнуть, как кутёнка, и сурово спросить: «Слышь, ты, ты куда Бабочку дел?» И звучит по-гопнически, и не понятно, какая мне, в принципе, надобность в этом Бабочке. Словом, вечер пятницы — псу под хвост. Ни нормального разговора, ни нормального — во всех смыслах — собутыльника. Тьфу.

Разочарованный во всём на свете, я постарался как можно оперативнее свернуть барные посиделки. Ещё возможно было дождаться троллейбуса, но кусачий мороз быстро отбил охоту торчать на остановке. Пришлось поддержать рублём таксистскую братию, взамен получив от её представителя мелкую гадость. Таксёр отказался везти меня вглубь микрорайона: дорога плохо расчищена, колея, а у его «хундая» низкая посадка. В итоге, домой я снова шагал через родной пустырь.
Было холодно, но и звёздно как никогда. Я то и дело поднимал глаза к молочной реке, величественно пересекавшей небосвод. Искал знакомые фигуры созвездий и в кои-то веки нашёл даже Магелланово облако. Безбрежный, безмятежный океан космоса примирял с мелочными земными неурядицами и щедро дарил веру в непременно хорошее. В то, что лимонница спит, а не умерла. В то, что я, привыкший заботиться только о себе, не сломал Бабочку.
— Ну как, внучек? Надумал помогать?
Дедок с санками стоял ровно на том месте, где мы пересеклись в прошлый раз, причём я не был уверен, что видел его издалека.
— Надумал, дедуля. Только мне бы подсказку какую.
С рациональной точки зрения ситуация выглядела бредом чистейшей воды, но кто сказал, будто я — рациональный человек? Особенно если хрустальный воздух буквально звенит от предчувствия настоящего Приключения.
— Будет тебе подсказка. Во-первых, на-ко вот, — дед порылся в кармане ватника и протянул мне тёмный кругляшок монеты. — Чтоб было, чем за проезд расплатиться. А во-вторых, видишь дверку?
Он опять показывал на трансформаторную будку, и там действительно была дверь с предупреждающим желтым треугольником.
— Ты толкни посильнее, она и откроется, — посоветовал мой странный собеседник. — Дорога там одна — вниз по ступенькам, не заблудишься.
— А потом?
— Сам поймёшь. Нелегко будет, — дед пошамкал губами, — только ты, главное, иди вперёд да слушайся провожатого.
— Провожатого?
— Ты его сразу узнаешь, когда увидишь. Скатертью дорога, внучек.
— Спасибо, дедуль.
Я сам удивлялся, насколько легко и без раздумий принял правила игры. Шестое чувство, которое ещё ни разу меня не подводило, внятно говорило, что всё правильно. Сказка это или реальность — сейчас значения не имеет, важны лишь предстоящий путь и тот, кто ждёт меня в конце.


V (Орфей)


Перейдя через порог, герой оказывается в фантастической стране с удивительно изменчивыми, неоднозначными формами, где ему предстоит пройти через ряд испытаний. Это излюбленная часть мифа — приключения. Она составила целый мир литературы об удивительных странствиях, состязаниях и судилищах. Герою неявно помогает советом, амулетами и тайными силами сверхъестественный помощник, которого он встречает перед входом в эту страну. Или же может быть так, что о существовании милосердной силы, всюду помогающей ему в этом сверхчеловеческом переходе, он впервые узнаёт только здесь.

Дж. Кэмпбелл «Тысячеликий герой»


Очень скоро я подумал, что зря не начал считать убегающие вниз ступеньки. Подсветки смартфона хватило всего на пару винтовых пролётов — локальная аномалия, потому как батарейка в нём была заряжена процентов на девяносто, — и дальше меня спасал китайский брелок-фонарик. Но его свет тоже становился всё тусклее, а конца спуску не предвиделось. Я шутки ради принюхался: не пованивает ли адской серой? — однако посторонних запахов не учуял. Обычный сухой безвкусный воздух.

Наконец, миниатюрное чудо китайской электроники сдалось: мигнуло в последней попытке осветить пространство и погасло. Я остался в кромешной, абсолютной темноте на глубине чёрт знает сколько метров под землёй. Пульс тут же зашкалил от приступа внезапной клаустрофобии, нехорошо взмокли ладони и лоб. Из способов борьбы с напастью у меня были только глубокое дыхание да надежда, что к выходу всё-таки ближе вниз, чем вверх, — поэтому я старательно задышал животом и продолжил спуск.
Скорость передвижения закономерно упала в разы: прежде, чем сделать шаг, приходилось нащупывать ногой край каждой ступени. Правой рукой я вёл по шершавому бетону стены, левую выставил вперёд на случай появления на пути какого-либо препятствия. Время тянулось, как жвачка: казалось, будто я уже не одну вечность бреду в темноте, и когда последний лестничный пролёт вдруг обернулся тупиком, это стало настоящим облегчением. Я слепо зашарил руками по стене и наткнулся на грань, где бетон переходил в дерево. Неужели дверь? Точно, вот петли, вот ручка. Только бы было не заперто. Я для пробы потянул створку на себя, и она с недовольным скрипом сдвинулась с места. Сквозь миллиметровую щель засочилось гнилостное свечение, в воздухе появился неприятный затхлый привкус. Но сейчас я благосклонно отнёсся бы даже к ароматам городской канализации — что угодно, только не бесконечные ступеньки.
Дверь поддавалась с крайней неохотой, но наконец пропустила меня в обширный грот, залитый фосфоресцирующей водой. От порога в глубину выдавался недлинный бетонный пирс, в противоположной стене темнели три высокие арки водных туннелей. Я подошёл к краю причала, полюбовался танцующими в водной толще зеленоватыми сполохами и решил, что лезть туда мне совсем не хочется. Значит, буду ждать: либо обещанного дедком проводника, либо транспорт — не зря же мне выдали специальную монетку на проезд.
Я снял пуховик, в котором уже давно было откровенно жарко, распихал по рукавам шарф и шапку. Проверил содержимое карманов: дохлый смартфон, бумажник, ключи с сослужившим добрую службу фонариком, носовой платок, зажигалка, сигареты, початый «Орбит» и самое ценное — швейцарский складной нож. Отличный набор для искателя приключений. Я по-турецки уселся на пол, подложив пуховик под седалище, и приготовился к терпеливому ожиданию.

Сначала ожила мерцающая вода: лениво плеснула волной на бетонные плиты. Я на всякий случай отодвинулся от края, чтобы на меня не попали случайные брызги. Хрен его знает, какая дрянь растворена в местном Ахероне*. Обойдусь без химических ожогов.
В черноте среднего туннельного зева появился жёлтый, покачивающийся огонёк. Он постепенно приближался, и вскоре стало видно, что это старинный фонарь, прикреплённый к длинному шесту. Шест же был установлен на низкобортном челне, которым правил лысый как пятка, сгорбленный тип в тёмном балахоне. Когда он заметил меня, то взмахом весла направил судёнышко к пирсу, однако причаливать не стал. Я тоже поленился вставать, и пару минут мы молча разглядывали друг друга.
— Чего пыришься? — наконец грубо спросил перевозчик. Голос у него был на редкость противный, словно скрежет ржавого металла о металл. — Обол есть?
Я порылся в кармане и продемонстрировал кругляшок.
— Тогда садись.
Умело направляемый челн встал бортом к длинной стороне пирса. Я без суеты поднялся на ноги, отряхнул пуховик и прежде забросил в лодку его, а потом забрался сам.
— Плату давай.
Я отдал монету. Лодочник покрутил её перед крючковатым носом, попробовал на зуб: — Сойдёт. Тебя до конечной?
— Как всех.
— Все мёртвые, а ты живой.
— И что?
— Ничего. Воды не касайся.
И в мыслях не имел.
Перевозчик с силой оттолкнулся веслом от бетонной плиты, и челн весело заскользил к правому туннелю. А до меня только сейчас по-настоящему дошло, во что именно я ввязался, пойдя на поводу у совести и шила в заднице.

Плавание по туннелю вышло скучнее бесконечного лестничного спуска. Там я, по крайне мере, шевелил ногами, а здесь всю дорогу просидел сиднем. В какой-то момент бетонный свод сменился гранитным, на поверхности воды появились и другие волны, кроме вызванных движением челна. Но вот в конце туннеля забрезжил свет, отличный и от зеленоватой флуоресценции подземной реки, и от жёлтого огонька в фонаре лодочника. Выход приближался, заставляя мои мышцы рефлекторно напрягаться от предчувствия опасной и захватывающей неизвестности. Наконец, судёнышко выскользнуло на открытое пространство подземного мира. Представший передо мной пейзаж не отличался живописностью: бурые каменистые пустоши, белёсое небо, светящееся само по себе, стальные воды реки, убегающей к размытому горизонту. И ни живых, ни мёртвых, кроме нас с лодочником.
Высадили меня, по субъективному ощущению, в совершенно произвольном месте, однако крутить носом я не стал. В конце концов, перевозчик вообще не обязан был брать на борт живого.
— Спасибо.
Лодочник не отреагировал, больше занятый отчаливанием от берега. Я пожал плечами, отворачиваясь от реки, — следовало определиться с дальнейшим маршрутом.
— Эй, живой!
Я обернулся: челн уже был у самого тоннеля.
— Хочешь вернуться — не ешь и не пей тут ничего!
— Понял, спасибо!
Благодарность вновь осталась без ответа. Челнок скрылся из виду, оставив меня посреди унылой безжизненной равнины в гордом одиночестве. Я взъерошил волосы — совет мне, конечно, дали крайне полезный, только лучше бы советчик не поскупился и на указание, куда двигаться дальше. Вокруг-то ни дорог, ни тропок, ни путевых ориентиров.
— Кажется, кое-кто обещал мне проводника, — заметил я пространству, и оно устыдилось: неожиданно у меня из-за плеча выпорхнула маленькая бабочка-лимонница. Замельтешила перед лицом, такая странно живая и яркая в тусклом царстве мёртвых.
— Значит, это ты проводник? — я протянул руку, и насекомое бестрепетно село на раскрытую ладонь. — Хочешь собрату помочь?
Бабочка взмахнула жёлтыми крылышками.
— Ну так показывай дорогу.
Летунья вспорхнула и уверенно повела меня вперёд.

***


Первое время идти было легко: твёрдый грунт, комфортная температура. Потом незаметно началась мелкая сыпуха, в которой вязли ботинки, плоскач сменили затяжные подъёмы и спуски. Стало как будто жарче, воздух казался разряженнее, однообразный пейзаж — утомительнее. Я так и этак перекладывал пуховик из руки в руку — каждые сто метров добавляли ему грамм по десять веса. Однако бабочка порхала впереди с такой непринуждённостью, что снижать заданный темп мне не позволяла гордость.
Когда унылый ландшафт разнообразили разбросанные то там, то здесь одиночные валуны, я всё-таки сдался и после очередной горки объявил: — Всё, перекур.
Бросил пуховик под ближайший камень, уселся на импровизированную подстилку и с удовольствием вытянул гудящие ноги, прислонившись к гладкой каменной поверхности. Бабочка послушно приземлилась рядом.
— Вот ты как думаешь, почему эти каменюки будто эрозией обточенные? Я бы ещё понял, будь они с острыми краями, — вулканы, извержения, всё такое. А тут, — я машинально провёл языком по пересохшим губам, — ни намёка на воду или хотя бы ветерок.
Бабочка не ответила.
— Ты уверена, что мы правильно идём?
Взмах крылышками.
— А куда?
Молчание.
— Неразговорчивая ты девица, — я похлопал было по карманам в поисках сигарет, но передумал — потом ещё сильнее пить захочется. — Ладно, потопали дальше. Раньше дойдём — раньше свалим из этой дыры.

Оазис подозрительно походил на мираж.
— Ты тоже его видишь? — на всякий случай уточнил я у бабочки. Хм, а как вообще видят насекомые? Может, она и не поняла, о чём я у неё спрашиваю, раз показывает в другую сторону.
— Не, подруга, надо проверить, — я встряхнулся и со всей возможной энергией зашагал к подёрнутой маревом купе раскидистых деревьев.
Рощица оказалась настоящей. Сочно-зелёная трава, шелест густой листвы, лепет хрустального ручейка — просто рай подземный, иначе не назовёшь. Ветви деревьев до земли склонялись под тяжестью крупных блестящих яблок, но когда я потянулся сорвать ближайшее, то тут же получил в глаз крохотным жёлтым снарядом.
— Сдурела, что ли?!
Не обратив на гневный вопль и мизера внимания, бабочка продолжила виться у меня перед лицом.
— А ну отвали, скотина летающая! Я хрен знает сколько ноги бил, мне что теперь, яблочка сгрызть нельзя? — я резко заткнулся, вспомнив предупреждение лодочника. Вот дерьмо, действительно нельзя. Ни яблочка, ни водички, ни грёбаной травинки.
— Ну и идите в жопу с таким подходом, — зло сказал я яблоням. — Не больно-то хотелось.
Вытащил из нагрудного кармана свитера пачку «Орбита», закинулся парой подушечек и принялся яростно жевать сладкую обманку. А оазис вдруг взял и обиженно растаял в воздухе, оставив меня посреди всё той же каменистой пустыни.
— Пиздец, — я сел на землю, забыв подстелить пуховик. Бабочка осторожно опустилась на тыльную сторону моей безвольно лежащей на колене кисти. Пощекотала кожу хоботком: не расстраивайся, бывает.
— Спасибо, подруга. Извини, что наорал. И что сразу не послушался — тоже.
Движением крылышек летунья дала знак: извинения приняты. Хотя, я почти наверняка всё это выдумал. Антропоморфизация, как выразился бы Тимыч.
— Понимаешь, обидел я его. Сильно и, в общем-то, без реального повода. Стереотипы там, кто правильный, кто неправильный… А он ведь и вправду нормальный, ну, адекватный, я хочу сказать. Если не знать — сроду не скажешь, что из этих… Короче, нельзя так с людьми: вчера друзья-товарищи, а сегодня руку подать брезгливо. Только разве ж я знал, что он, ну, в смысле, Бабочка, возьмёт и… — я тоскливо посмотрел на бурые километры пустошей, на безглазое небо. — Ладно, забей. Идти надо.
Лимонница словно этого и ждала, чтобы подняться в воздух. Я, кряхтя, тоже встал. Отряхнулся, сплюнул жвачку.
— Веди, подруга.

Всё-таки царство мёртвых было не до конца безжизненным, пусть даже жизнь его поначалу представляла собой неряшливые пучки серенькой травки, пробивающиеся сквозь гранитное крошево. Но чем дальше уводила меня крылатая спутница, тем гуще становился пепельный подшёрсток, и вскоре я уже шагал по натуральной степи. Перемены в природе взбодрили мой уставший, умирающий от жажды организм, и ему вновь стало интересно смотреть по сторонам, а не сугубо под ноги.
— Слушай, там деревья, или это меня опять глючит?
Бабочка описала в воздухе петлю. Знать бы ещё, какой смысл она в неё вложила.
— Пойдём туда?
Лимонница зависла на месте, словно раздумывая, а потом полетела в сторону рощи.

Хотел я одного — отдохнуть, но вместо этого впервые встретился со здешним обитателем. Полупрозрачный старец чинно прогуливался между серо-зелёными плакучими ивами и, кажется, нас не видел. Бабочка его не испугалась, однако я на всякий случай остановился на приличном расстоянии.
— Здравствуйте, уважаемый!
Старец застыл на месте, потом повернулся ко мне, хмуря кустистые брови. С глазами у него было что-то не так — про живого я бы сказал, что они затянуты бельмами.
— Вы не будете возражать, если я тут недолго посижу в тенёчке?
Про тенёчек я, правда, загнул — откуда бы ему взяться при таком освещении, — но дед отреагировал осторожным кивком. Он что, немой вдобавок к слепоте? Жаль, если так — мне очень хотелось разузнать про окрестности и кого в них можно встретить.
Пуховик в который раз сослужил службу подстилки. Я разложил его под сенью особенно раскидистой ивы и с удовольствием бы вздремнул, если б не маячащая поодаль тень старика. Конечно, он вряд ли бы причинил мне вред, но бережёного бог бережёт. Так что я полусидел, опершись о дерево, и лениво посматривал в сторону своего визави то одним, то другим глазом. Интересно, почему он не уходит? Стоит, переминается с ноги на ногу, будто ждёт чего-то.
— Уважаемый, я могу вам помочь?
Молчит. Зато бабочка вдруг отвлеклась от какого-то местного колокольчика и подлетела ко мне. Села на вывернутое запястье, щекотно проковыляла лапками поперёк, будто хотела что-то сообщить. Я напряг память: должно же было в ней остаться что-то ещё, кроме первой строфы «Одиссеи».
— Тени умерших немы, но если напоить их кровью жертвенного барана… Барана у меня, как видите, нет. Не озаботился заранее.
Бабочка снова пощекотала кожу на руке. Барана нет, кровь есть.
— Издеваетесь? Хотите, чтобы я вдобавок к обезвоживанию малокровие получил?
Молчат, заразы. И как они себе это представляют? Как сцену в стиле Дракулы? Хотя Одиссей, если я его ни с кем не путаю, яму в земле копал.
— Ну, приключеньице!
Однако другого способа получить нужную информацию, похоже, не существовало. Так что пришлось мне вставать с такого удобного, мягкого лежбища и идти искать более подходящее место для предстоящего кровавого шоу.

Я бы назвал этот холмик заросшей кротовиной, только кто мог её выкопать? Тень крота? Ну да не суть. Главное, в её макушке можно было сделать углубление, а рядом из-под корней старой ивы бил прозрачный родничок. При виде воды я очень живо вспомнил, насколько хочу пить, и хорошего настроения мне это не добавило. Однако источник в любом случае оказался кстати: и копать, и резать предстояло одним ножом, который между этими действиями нуждался хотя бы в условной дезинфекции.
Неглубокую ямку я сделал быстро. Застелил её росшим у воды лопухом, помыл лезвие и решительно закатал рукав. Вот тут мне передо мной в полный рост встал психологический барьер на причинение себе сознательного вреда. Я несколько раз заносил нож над левым запястьем, но в последний момент отступал. Наконец, сжав зубы и зарёкшись когда-либо впредь обижать шизиков нетрадиционной ориентации, я рассёк кожу. Было больно, но больно терпимо. Тёмные капли крови стучали по подложке из листьев, и я задним умом сообразил, что можно было не заморачиваться с ямкой, а просто свернуть кульком лопух пошире. Ладно, учту на будущее, пусть и крепко рассчитываю, что этот бесценный опыт мне больше никогда не пригодится.
Моего самочувствия хватило хорошо если на четверть ямки, однако я благоразумно не стал геройствовать. Как только появились первые намёки на головокружение, прикрыл лавочку, то есть порез, и отодвинулся в сторону.
— Прошу, уважаемый.
Смотреть, как почтенный старик бросается к кротовине и жадно, по-собачьи лакает кровь, было мерзко до тошноты. Я отвернулся, стараясь не обращать внимания на звуки за спиной, и принялся заматывать рану заранее подготовленным носовым платком.
— Благодарю вас, юноша. Отрадно встретить в наше время столь образованного молодого человека. Позвольте узнать ваше имя?
Голос у старца был странный — не то слишком низкий женский, не то слишком высокий мужской. Я затянул зубами узел повязки и обернулся.
— Андрей. Не стоит благодарности, уважаемый. Вы же понимаете, что я сделал это не из альтруизма.
— Конечно, понимаю и с удовольствием помогу вам советом и разговором. Прозябание тенью — на редкость унылая форма существования, и во многом из-за невозможности общаться.
— Тогда, может, вернёмся к моему, э-э, лагерю? И вы могли бы тоже представиться?
— Тиресий, юноша. Да, пройдёмте обратно, если вы хотите.

— Дабы не тратить ваше время, — первым начал разговор старик, пока я усаживался на пуховик, — позвольте мне заметить, что я приблизительно представляю причину, приведшую вас в наше печальное царство.
— Представляете? Откуда? А, погодите, вы же пророк, верно?
— Предсказатель, — поправил меня Тиресий.
— Вы поэтому так уверенно передвигаетесь несмотря на слепоту?
— В том числе.
— И вы можете рассказать, к чему мне готовиться дальше?
— К встрече, юноша. Вы ведь сами знаете, что обязательно дойдёте.
Он был прав: в глубине души я ни секунды не сомневался, что найду Бабочку.
— А если в ближайшем будущем?
— В ближайшем будущем ваша спутница поведёт вас к кипарисовой роще. Спросите там позволения и нарежьте ветвей на факелы. Не забудьте поблагодарить, когда будете уходить, а ещё лучше — оставьте что-нибудь взамен.
— Факелы… Мне предстоит идти в темноте?
— Вам понадобится оружие. Меч был бы лучше, однако здесь его взять неоткуда.
— Так. И какие же злыдни могут мне повстречаться?
— Керы и ламии, Эврином и стигийские собаки. Впереди топи, знаете ли вы об этом?
— Да как-то не особенно. Я в местной географии профан.
— Возможно, ваша спутница найдёт путь в обход. Однако в любом случае будьте внимательны в холмах.
— Хорошо. Скажите, а мне совсем-совсем ничего нельзя здесь пить и есть?
— Кроме того, что предложат вам боги — ничего.
— Жаль, — я в бессчётный раз облизал сухие губы.
— Вы выдержите, Андрей, — голос старика стал тише. — А я больше не могу говорить. Доброй дороги и верьте в того, за кем вы пришли.
Он замолчал, потом снова открыл рот, но не сумел издать ни звука. Печально покачал головой.
— Спасибо вам, — я тяжело встал, придерживаясь за ствол ивы. Думаю, кровопускание мне ещё не единожды аукнется. — Надеюсь, вам ещё встретятся образованные путники, с которыми можно побеседовать.
Старец безнадёжно покачал головой: или не верил, или знал, что пожелание не сбудется.
— Прощайте.
Я поискал глазами лимонницу и не оглядываясь пошёл вслед за ней.

***


В роще вечнозелёных кипарисов я оставил всю мелочь, какую выгреб из бумажника. Всё меньше бесполезного веса на себе нести. Кое-как нарезал смолистых прутиков и связал их в пучок, пустив на верёвки кашемировый шарф. Попробовал запалить самоделку — надо же, откровенное убожество, а горит. Теперь бы сварганить ещё парочку таких да выломать себе дрын под посох: от жажды и потери крови самочувствие было откровенно хреноватым.
Не знаю, как долго я возился со всей этой ерундой, но уморился порядком. Наконец, факельный арсенал был замотан в многострадальный пуховик и с помощью остатков шарфа прилажен за спину котомкой.
— Голь на выдумки хитра, — я вытер со лба липкую испарину. Раскрыл ладонь, приглашая бабочку на неё присесть: — Слушай, может, ты и впрямь подберёшь обходной путь, не через болота?
Жёлтые крылышки грустно поникли.
— Да ладно, не расстраивайся. Нет, значит, нет, перебьюсь. Попёрли дальше, а то твой собрат, небось, совсем без нас заскучал.

Если и существовало в подземном мире что-то положительное, то им, несомненно, было отсутствие комаров и прочей кусачей мошкары. Лимонница всё-таки нашла нам дорогу по краю топей — места откровенно депрессивного даже для царства мёртвых. Грязно-бурые моховые кочки, утробно чавкающая жижа под ногами, гнилостный, стоячий воздух. Атмосферности добавляли тёмные остовы деревьев, отчаянно тянущие вверх обломки ветвей. Такой пейзаж нагонял смертную, в прямом смысле, тоску, отчего мои и без того невеликие силы катастрофически иссякали.
— Погоди, подруга, — я сам вздрогнул от получившегося хрипа. Остановился, тяжело опёрся на палку, тотчас ушедшую в топь на добрую четверть длины. Бабочка же, словно не расслышав, продолжила полёт.
— Эй, да погоди! — я усилием воли потянул себя вслед за ней. — Эй, оглохла? Скотина, блин, летающая!
Наверное, если б не инстинкт самосохранения, то я, панически боявшийся потерять лимонницу из виду, устроил передышку и, вполне возможно, остался бы в этих болотах навсегда. Однако я шёл, заставляя ноги как угодно, но двигаться, и постепенно почва под ними становилась суше.
— Выбрались, — просипел я, когда посох ударился о твёрдую поверхность, и кое-как распрямил согнутую крючком спину. Хо, да мы не просто выбрались, мы вышли на настоящий тракт, и теперь дело должно пойти гораздо веселее. С другой стороны, по торным тропам могут бродить не только мирные путники, вроде нас с бабочкой. Я со скрипом во всех суставах полез доставать из котомки факел. Стоит на всякий пожарный держать под рукой и его, и зажигалку.
Что интересно, моя спутница больше вперёд не улетала — сидела на валяющемся у обочины камушке и ждала, пока я закончу приготовления.
— Подруга, до привала скоро?
Взмах крылышками.
— Обнадёживает. Ладно, я готов.
И дорога побежала дальше.

Царство мёртвых — тихое место. Ни насекомых, ни птичек, ни шума ветра в траве. Только звуки собственных шагов да ударов палкой о землю. Тракт ужом петлял между невысоких холмов, обещанный привал никак не наступал, и я уже начал молча психовать, когда откуда-то сбоку послышался шум.
Выброс адреналина прохладной, пузырящейся волной вымыл из мышц одеревенение, а из души — глухую злобу. Я одним движением избавился от давящего на плечи груза котомки и мешающего посоха: похоже, пришло время проверить мою факельную поделку в боевых условиях.
Прутья загорелись почти сразу, чему я ещё успел удивиться. А потом из-за ближайшего холма на тракт выбежала седая женщина в чёрной хламиде, и удивляться стало некогда. Старуху по пятам преследовала какая-то адская тварь: тёмно-синяя, безволосая, с непропорционально большой бугристой головой и четырьмя длинными конечностями. Монстр то и дело довольно взрыкивал, скаля жёлтые клыки, — он был уверен, что жертве от него деться некуда.
— Ах, ты ж, пакость!
Как настоящий, то есть не особенно умный, герой я рванул на помощь. На бабкино счастье, почти догнавшее её чудовище отвлеклось на новую, более аппетитную добычу. На моё несчастье, этой добычей посчитали меня.
— Х-ха! — я ткнул горящим факелом в морду нежити и едва увернулся от взмаха когтистой лапы. В следующий раз лапа и огонь встретились, отчего тварь взвыла мерзким фальцетом.
— Н-на, сука!
Зря я, воодушевлённый мнимым успехом, подошёл так близко. Когти играючи вспороли отнюдь не кевларовый свитер и скрытую под ним беззащитную плоть моего левого бока. Тем не менее «Н-на!» тоже достигло цели: я всё-таки воткнул факел в широко распахнутую вонючую глотку.
Тварь завизжала, как поросёнок на бойне. Кувыркнулась через голову — вот уж не ожидал от неё таких акробатических навыков — и понеслась прочь, оглашая окрестности жалобным воем. А я приготовился по-геройски грохнуться в обморок, лишь на самом краю беспамятства сообразив, каким идиотом был. Ну откуда здесь взяться обычной старушенции? Тоже, небось, какая-нибудь нелюдь, которая оставит от моего бессознательного тела одни рожки да ножки. Но хуже всего было то, что своим на фиг не нужным рыцарством я во второй раз крепко подгадил Бабочке.

***


— Пей, — приказал бархатный женский голос.
Мои сухие губы смочила влага, но я хорошо помнил — нельзя, иначе не вернёмся. Ни я, ни Бабочка.
— Упрямый смертный. Пей, это амброзия — напиток богов.
Уговорила. Я приоткрыл рот и позволил жидкости протечь в горло.
— Храбрый, глупый, упрямый, красивый смертный. Совсем как о тебе рассказывали.
Меня с материнской нежностью погладили по волосам. Да кто она такая? Любопытство пересилило желание благополучно отмучаться здесь и сейчас, и я разлепил засыпанные песком веки. Склонившееся надо мной лицо было строгим и нереально прекрасным. Я повидал много женщин, но ещё ни разу не видел настолько чистых, гармоничных, царственных черт. Эту красоту не портили даже совершенно нечеловеческие глаза — расплавленное серебро без признаков зрачка и радужки. Богиня, да? Как её, Персефона**?
— Не угадал, смертный. Моё имя среди людей — Геката***.
Чудесный напиток, каждым глотком возвращавший меня к жизни, закончился, и чашу убрали от моих губ, позволив говорить.
— Старуха… — сил на вежливые формулировки пока ещё не хватало.
— Да, это была я. И мой подданный Эврином, с которым ты так круто обошёлся.
Можно подумать, он меня в ответ пёрышком пощекотал. Кстати, разве я не истекаю кровью?
— Я исцелила те твои раны, которые были получены из-за меня.
Теперь понятно почему запястье зудит, а в боку нет никакого дискомфорта. Я зашевелился, желая сесть.
— Не торопись, — нежная рука тяжело легла мне на грудь, останавливая.
— Но…
— Успеешь. Лежи.
Хорошо. Лежать, не идти — это невозможно как хорошо, лучше только спать.
— Спи, смертный.
Но как же Бабочка?
— Ты веришь, что сможешь дойти, но не веришь, что он сможет дождаться?
Я позволил себе провалиться в сон.

Как и следовало ожидать, проснулся я уже один, если не считать нахально устроившуюся у меня на носу лимонницу.
— Кыш, — дунул я на неё. — Могучая охранительница, гроза эвриномов.
Бабочка легко вспорхнула в воздух, а я принял сидячее положение. Меня не бросили валяться в пыли тракта — великодушно перенесли на мягкую траву обочины. Вместо колен богини я спал на пуховике, факелы и посох были аккуратно сложены рядом. Кроме моих первобытно сработанных орудий в общей куче обнаружилось нечто плоское, завёрнутое в тряпицу. Естественно, я без промедления развернул ткань — надо же, лепёшка и, судя по запаху, медовая. Хм. Вряд ли мне её оставили в качестве провианта: запрет на здешние еду и питьё никто не отменял. Ну, будем надеяться, всё прояснится в своё время.
После амброзии и крепкого сна я чувствовал себя полным сил и энергии, но без половника дёгтя, конечно, обойтись не могло.
— Хана свитеру, — резюмировал я, разглядывая измазанный засохшей кровью левый бок. Задубевшая ткань приклеилась к коже и отдиралась весьма болезненно.
— Да-а, видок у меня — только местную нечисть пугать. Этих самых, кер с ламиями.
Однако сменной одеждой, как и жертвенным бараном, я заранее не запасся, поэтому придётся идти в чём есть. Глядишь, за своего у нежити сойду.
Бабочка описала в воздухе петлю, поторапливая меня со сборами.
— Да я, собственно, готов, — я закинул котомку за спину. — Куда нам там дальше?
Лимонница полетела указывать дорогу, но не вдоль тракта, как я ожидал, а в сторону, в холмы. Ладно, она здесь проводник — ей виднее.
Вскоре выяснились две вещи. Во-первых, выход оказался радиальным. Во-вторых, бабочка и в самом деле была женского пола, поскольку только к девчонке могла прийти идея найти перепачканному спутнику место для помывки.
Это было мелкое озерцо с чистой, как слеза, водой. Долетев до него, бабочка изящно спланировала на один из росших по берегам цветов.
— Ты зачем меня сюда привела? — поначалу не понял я. — Отдыхали же недавно.
Лимонница отвлеклась от нектара, подлетела к недогадливому мне, а затем сделала круг над озером.
— Водные процедуры? Ну, ты, подруга, даёшь.
Тем не менее артачиться я не стал: ходить в измазанной кровью одежде было не сказать чтобы очень удобно. Холодная вода неплохо отстирала пятна, а я почувствовал себя заново родившимся после того, как рискнул окунуться и смыть с тела грязь и пот приключений. Правда, на нормальную сушку времени не было и пришлось надевать мокрые вещи, но это так, мелкое неудобство. Зато я придумал, как практичнее перепаковать кладь и приладить очередной факел к поясу — населённые территории, похоже, только начинались.

Шанс оценить собственную догадливость появился у меня почти сразу, на обратной дороге к тракту. То ли я задумался и расслабился, то ли стигийские собаки передвигаются бесшумнее тени, но моё чувство опасности сработало в самый последний момент. Я успел только развернуться, однако, будучи замеченным, крупный чёрный пёс тоже остановился.
— Хорошая собака, — я не рискнул удобнее перехватывать посох, чтобы не провоцировать зверя. — Умная собака. Не будем ссориться. Давай, каждый из нас пойдёт своей дорогой, а?
Пёс ощерился, демонстрируя внушительные клыки. Потом потянул носом воздух и спрятал зубы.
— Так как? Расходимся с миром?
Собака молча сорвалась с места, промчалась мимо меня — я с запозданием вскинул посох — и унеслась в сторону тракта. Мы с бабочкой задумчиво посмотрели ей вслед, после чего я вытер вспотевшие ладони о джинсы и предложил: — Подруга, может, подберём окружной маршрут?
Лимонница не возражала.

***


Уж не знаю, что этому способствовало — благословение богини, мастерство моего проводника или пресловутое везение дуракам, — но больше неприятных встреч у нас не было. Местных обитателей мы только слышали — отдалённый топот, шорох крыльев, тоскливый вой — однако на глаза они не показывались. Так что последняя часть пути вышла скорее нервной, чем сложной. Бабочка вела меня к встающей на горизонте горной гряде, из которой вырастал гигантский базальтовый замок. От равнины его, в лучших мифологических традициях, отделял широкий ров с булькающей на дне раскалённой лавой. Однако сегодня был приёмный день: подвесной каменный мост гостеприимно опущен, створки грандиозных ворот широко распахнуты — заходи, кто хочешь. Если, конечно, не боишься сидящего в воротах Цербера.

Не буду кривить душой: я боялся. Трёхголовая зверюга пяти метров в холке и с недружелюбным выражением на мордах кого угодно заставит осторожничать. В общем, я неторопливо подошёл к началу моста и остановился. Цербер тоже лениво встал, громыхнув цепью, и подошёл к мосту со своей стороны. Какое-то время мы с ним вдумчиво изучали друг друга, а потом я со вздохом выпутался из котомки и уселся на землю прямо в том месте, где стоял. Требовалось крепко подумать прежде, чем что-то предпринимать. Ну, или хотя бы сделать вид раздумий, в глубине души надеясь на счастливый случай.
Я в упор не помнил, как проходил — если проходил — мимо Цербера Одиссей. Кажется, другой греческий товарищ, Орфей, убаюкал псину игрой на лире, но этот вариант по понятным причинам мне не подходил.
— Есть идеи, подруга? — я повернулся к сидящей на тюке с вещами лимоннице. В ответ она взмахнула крылышками, поудобнее устраиваясь на ребре торчащего из пуховика тряпичного свёртка. Медовая лепёшка?
— Только не говори, будто такого монстра можно задобрить крохотным пряником, — столько скепсиса в голосе не снилось даже Васе Щёлоку. Впрочем, бабочка благополучно проигнорировала интонацию.
— Тебе-то что, ты всегда улететь можешь, — брюзгливо продолжил я, однако за свёртком полез.

Чувство собственного идиотизма — непередаваемое ощущение.
— Эй, собакен! Пряник будешь? — я встал на ноги и помахал в воздухе лепёшкой. Сидевший на том конце моста Цербер с интересом принюхался.
— Гав!
Блин, лучше бы он молчал. Нас с бабочкой едва не сдуло обратно к топям.
— Тогда предлагаю бартер: тебе — еда, нам — беспрепятственный вход в замок.
А псина-то не такая тупая, как кажется. Сразу посторонилась.
— Чтобы я хоть когда-нибудь ещё раз… — я заткнулся, выдохнул и пошёл вперёд.

Лепёшка действительно оказалась Церберу на один зуб, но свою часть уговора он честно выполнил. Впрочем, седых волос у меня от этого меньше не стало.
— Так, надеюсь, мы на финишной прямой, — которая выглядит, как вымощенный туфом замковый двор величиной с взлётную площадку космодрома. — Куда дальше?
Лимонница не сразу нашлась с ответом. Пару минут она выписывала в воздухе причудливые загогулины, пока, наконец, не определила направление. Я логически предполагал, что путь наш будет лежать к дверям центральной башни — громадным бронзовым створкам с отчеканенными на них изображениями адских монстров в натуральную величину. Однако моя спутница полетела на другой конец двора, к скромной пузатой башенке. Тамошняя дверь вычурностью или гигантскими размерами не отличалась: просто добротный кусок дерева с ручкой-колотушкой. Будучи человеком воспитанным, я постучал, немного подождал ответа и, не дождавшись, толкнул дверь.
— Смотри-ка, нас ждут. Практически с красной дорожкой и фанфарами.
Бабочка первой влетела в пустынный холл и сразу же направилась к мраморной лестнице, ведущей наверх. Я не отставал, машинально отмечая про себя ориентиры для возвращения. Два пролёта, чёрно-золотая ваза у стены, коридор, картина с юношей, который отчаянно стремится поймать насильно разлучаемую с ним девушку. Поворот направо, ещё один коридор, в конце которого — строгая дверь из красного дерева. Лимонница зависла перед ней, часто взмахивая крылышками: всё, пришли. Я пригладил волосы, одёрнул изодранный свитер и с достоинством постучал.
— Войдите!

***


Обнаружить в сердце царства мёртвых обычный офисный кабинет руководителя среднего звена — сюрреализм похлеще спуска на тот свет через трансформаторную будку.
— Здравствуйте, Андрей Владиславович. Проходите, располагайтесь.
Сидевший за письменным столом тип в костюме мышиного цвета не понравился мне с первого взгляда. Чернявый, безбородый, с высокими залысинами и мелкими невыразительными чертами лица. Если бы не плещущееся в его глазницах расплавленное серебро, которое не могли скрыть очки с затемнёнными стёклами, я бы непременно купился на стандартную чиновничью внешность. Памятуя, что является вторым счастьем, я прошествовал через весь кабинет, со значением опёрся ладонями о столешницу и предельно вежливо сказал: — Здравствуйте, уважаемый. Будьте любезны, верните Тиму Бабочку.
Бог косить под дурака не стал.
— Зачем, Андрей Владиславович?
— Затем что мерзко делать из человека говорящую куклу, при жизни лишая его души.
— Вы, кажется, чего-то недопонимаете, — температура тона моего собеседника упала на десяток градусов ниже нуля по Цельсию. — У нас тут не тюрьма, Андрей Владиславович. Сюда приходят по своей воле.
— Я абсолютно убеждён: решение Бабочки было продиктовано эмоциями, и будь у него возможность, он бы непременно передумал.
— Убеждены? Хорошо. Но, может быть, это стоит уточнить у него самого?
— Не вопрос, давайте уточним, — я говорил уверенно, но сердце всё-таки предательски ёкнуло.
«Верьте в того, за кем вы пришли».
— Тогда прошу, — бог каким-то ловким образом вдруг оказался стоящим рядом со мной. — Я проведу вас со спутницей.
Надо же, я совсем забыл о лимоннице, а она всё это время преспокойно сидела у меня на плече. Ну, запоминай дорогу, подруга: кто знает, как нам придётся отсюда выбираться.

Без преувеличения — мы прошли весь замок насквозь, и это было похлеще лабиринтов Варанаси. В итоге бог вывел нас за крепостные стены на противоположной стороне горной гряды. Местность отличалась от виденного мною раньше, как ранние сумерки от глубокой ночи: цветущее разнотравье волнообразных холмов, кипарисовые рощи, широкая спокойная река с пологими берегами, в серебристых водах которой плакучие ивы полоскали нежно-зелёные косы.
— Вам бы ещё солнце на небо повесить, и совсем как на поверхности станет, — сделал я комплимент.
— Не в нашей компетенции, — вздохнул провожатый. — Мы здесь, по большей части, просто администраторы.
— Наёмные управляющие? — фыркнул я. — Неужели и зарплату получаете?
— Нет, мы идейные, — ни капли не обиделся бог. — За стол и кров. Вам туда, Андрей Владиславович, — он указал на ивняк в излучине реки.
— В смысле, мне? Разве не вам нужен ответ?
— Ответ нужен вам и ему. Я же сказал: мы не тюремщики. Если душа оказалась здесь не оттого, что пришёл начертанный срок, то её не будут удерживать силой. Нужен всего лишь кто-то, кто придёт за ней и отведёт обратно.
«Всего лишь». Мне припомнился мой далеко не прогулочный маршрут. Ну-ну.

К ивам я шёл один — моя верная желтокрылая спутница отвлеклась на царящее кругом цветочное изобилие — и постепенно в душу закрадывались сомнения. Правильно ли я делаю, снова вынуждая Бабочку выбирать? Раз он пришёл сюда добровольно, то вдруг ему и в самом деле здесь лучше? А я — ишь! — спасать припёрся, о чём он меня, вообще-то, не просил. От таких размышлений шаги мои становились всё медленнее, а когда из рощи показался человек, одетый в обычную земную одежду вместо принятой у теней хламиды, я совсем остановился. Было ещё не поздно уйти незамеченным — человек не смотрел по сторонам, изучая что-то в высокой траве. Я упрямо выпятил нижнюю челюсть: ну уж нет, раз дошёл, то спрошу. Откажется — его право, но отступать в последний момент не в моём стиле.
— Эй, Бабочка! — я взмахнул рукой, привлекая внимание, и ускорил шаги. Человек поднял голову, увидел меня и тоже широко зашагал навстречу.
Когда мы остановились друг против друга, когда я посмотрел ему в лицо — лицо Тима и всё же чуть-чуть другое, — то сообразил: я понятия не имею, что ему сказать.
— Привет, — пришлось сделать кратчайшую паузу, чтобы следующая фраза прозвучала в меру беззаботно. — А я за тобой. Пойдём обратно?
Это было невероятно, по-другому не скажешь. Бабочка буквально вспыхнул радостью, осветив ею невесёлый мир мёртвых лучше любого солнца.
— Привет, — со счастливой улыбкой ответил он. — Пойдём, конечно.
Вот тогда я и узнал, какова подлинная награда героя. Не полцарства, слава или там прекрасная принцесса. Награда — это когда ты понимаешь, что всё было не зря, что ни единая капля крови и пота не упала напрасно. Что ты был прав, на одном упрямстве проламываясь сквозь самые чёрные часы. Ведь лишь благодаря этому всему стало возможным лучистое счастье другого человека, а оно, без преувеличения, дороже любых сокровищ в мире.

Почти всю дорогу до замка мы прошли бок о бок в уютном молчании. Только когда в воздухе передо мной затанцевала лимонница, я протянул ладонь и показал Бабочке севшую на неё тёзку.
— Знакомься, твоя родственница. Вела меня от самого Ахерона.
Лимонница тут же перепорхнула с моей руки на чуть вздёрнутый нос собрата. Бабочка остановился и забавно скосил глаза.
— Привет, — было видно, что он очень старается не спугнуть летунью. — Спасибо тебе.
Лимонница взлетела вверх, мой спутник засмотрелся на неё, делая шаг, и, конечно же, споткнулся.
— Остор-рожно! — я хотел поймать его под локоть, но пальцы схватили пустоту. Живому невозможно коснуться тени.
— Упс, — смутился удержавшийся на ногах Бабочка. — Отвлёкся.
Вот здесь он отличался от Тима разительно: тот никогда не выказывал свои эмоции настолько открыто. А чувства Бабочки отражались в каждой чёрточке подвижного, тонко выписанного лица, в каждой веснушке-золотинке, что щедро разбрызгались по носу и щекам. Тимыч, кстати, не был ни веснушчатым, ни столь явно зеленоглазым, так что правильно я когда-то определил Бабочку «другим». И, врать не буду, по-человечески он мне нравился.

Бог ждал нас возле прохода за стену замка.
— Вы всё-таки согласились, — печально сказал он Бабочке. — Надеюсь только, что вы даёте себе отчёт: память смертных коротка, а чувства переменчивы.
У меня реально зачесались кулаки дать этому «администратору» в глаз. Погулял бы он через своё царство-государство в моей шкуре — трижды бы подумал прежде, чем разбрасываться словами про память и чувства.
— Я помню, — просто ответил Бабочка. — Но поверьте, в следующий раз мы с вами увидимся не раньше, чем моё время подойдёт к концу.
— Искренне желаю, чтобы так и случилось, — бог перешёл на деловой тон: — Однако сейчас вы уходите.
— Да, — ответили мы почти хором.
— Тогда, Андрей Владиславович, запомните единственное условие: вы идёте первым и ни в коем случае не должны оборачиваться, пока не окажетесь на земле. Даже полвзгляда назад перечеркнут все ваши старания, и второго шанса не будет.
— Понял, — серьёзно кивнул я.
— Очень хорошо. Прошу вас обоих, следуйте за мной.

Нас опять закружили лестницы и переходы замка. Лимонница сидела у меня на плече, а присутствие Бабочки я спиной чувствовал и потому не беспокоился.
— Подъём будет сложнее спуска, — расплывчато предупредил бог, наконец остановившись где-то в замковых глубинах перед дверью, обитой листовой медью. — Но главное, не оборачивайтесь.
— Не обернусь. Что по поводу освещения?
— В начале пути на стенах горят факелы, можете взять любой.
— Ясно. Мы свободны?
— Свободны, Андрей Владиславович. Скатертью дорога.
— Благодарю.
Я не без труда открыл дверь, за которой убегали вверх бесчисленные ступени спиральной лестницы. Только бы голова не закружилась на подъёме, а остальное — ерунда.
— Вперёд, Бабочка. Я знаю короткую дорогу.
Уверен, раздавшийся позади короткий смешок мне не послышался.

***


Теперь я, наученный опытом, считал ступеньки, однако сбился на двухсотой. Вверх и вправду оказалось сложнее: не хватало дыхания, ныли колени и мышцы бёдер. Зато теперь у меня были свет и твёрдая уверенность, что надо лишь чуть-чуть потерпеть, и всё закончится наилучшим образом. Нет, основная проблема была в другом: в навязчивой мысли, что позади никого нет. С начала подъёма я перестал чувствовать Бабочку, а вдруг он отстал, или его задержали, или он в последний момент передумал, или… Я скрежетал зубами и приказывал себе не оглядываясь идти дальше. Вот выберусь на поверхность и узнаю, а похерить столько усилий ради голосов в голове — с этим, пожалуйста, к кому-нибудь другому.
«Верьте в того, за кем вы пришли».
И я верил, упрямо шагая вверх по бесконечной лестнице. Я не повторю ошибки древнегреческого музыканта, не подведу доверившуюся мне душу. Мы непременно выберемся.

Факел зачадил и вскоре погас. Я без сожалений уронил его на лестницу, вытащил из кармана ключи с фонариком: чем чёрт не шутит, вдруг заработает? И маленький китаец действительно заработал. Его тусклого огонька хватило на четыре пролёта, но когда искусственная подсветка окончательно исчезла, то стало заметно, что окружающий мрак уже не такой плотный. Обрадованный смутным предвестием выхода, я продолжил карабкаться на ощупь, почти на четвереньках. Однако чем светлее становилось вокруг, тем острее было мучительное желание обернутся. Тогда я принялся обманывать себя: ещё десяток ступеней — и посмотрю, ещё десять — точно посмотрю, ещё десять — честное слово, посмотрю, ещё…
И вдруг лестница закончилась. Передо мной оказались площадка два на два метра и распахнутая дверь. Последняя в этом приключении. А за ней — ночной заснеженный пейзаж, я уж и позабыл, что сейчас зима.
«Обернись!» — Но мне хватило остатков воли, чтобы на трясущихся ногах выбраться под благословенное звёздное небо, и лишь тогда посмотреть назад.
Сияющий неземным счастьем Бабочка стоял в чернильном прямоугольнике дверного проёма, и ничего более чудесного я даже представить себе не мог. 
«Спасибо, Дрейк». 
Он шагнул за порог — и рассыпался тысячей ярких, радостных, благодарных искорок, похожих на рой золотых лимонниц. Они взмыли вверх, в необъятную звёздную темноту, затерялись среди небесных огней. И тогда до меня вдруг дошло, что замерзающая на моих щеках влага — это не только едкий пот от сверхмерной физической нагрузки.

_________________
*Ахерон — в десятой песне «Одиссеи» это одна из рек в подземном царстве; через неё Харон перевозил в челноке прибывшие тени умерших.

**Персефо́на — в древнегреческой мифологии богиня плодородия и царства мёртвых. Дочь Деметры и Зевса, супруга Аида.

***Гека́та — древнегреческая богиня лунного света, преисподней, всего таинственного, магии и колдовства. Она была также богиней ведьм, ядовитых растений и многих других колдовских атрибутов.


VI (Бабочка)

Тем не менее — и в этом заключается важнейший ключ к пониманию мифа и символа — два мира в действительности есть одно. Царство богов является забытым измерением знакомого нам мира. И в открытии этого измерения, вольном или невольном, заключается вся суть свершения героя. Ценности и особенности, которые в обычной жизни кажутся важными, исчезают со вселяющим ужас слиянием самости и того, что представляло собой инаковость как таковую. Как и в рассказах о великанах-людоедах, страх потери этой собственной индивидуальности приобретает всю тяжесть опыта трансцендентных переживаний для неподготовленных душ. Но душа героя смело входит в это измерение — и находит ведьм превратившимися в богинь, а драконов — в сторожевых псов богов.

Дж. Кэмпбелл «Тысячеликий герой»


Проверено: если нежный птичий щебет кажется отвратительнейшим из звуков, то это звонок будильника утром рабочего дня.
— Заглохни, скотина, — простонал я. Будильник послушался, но только для того, чтобы тут же заиграть снова. Я с горем пополам разлепил засыпанные песком веки, дотянулся до планшета на прикроватной тумбочке и принудительно заткнул голоса просыпающегося леса. Не мелодия, а фирменное издевательство над невыспавшимся организмом. Кстати, почему у меня такое ощущение, будто на мне всю ночь отрабатывала подачи футбольная команда?
— Охренеть! — От воспоминаний всякую сонливость как корова языком слизала. — Блин, приснится же…
Я сладко потянулся, хрустнув всем, чем только было можно, и охнул от боли в левом запястье.
— Что за новости? — Откуда у меня на руке повязка, да ещё и такая непрезентабельная? Я размотал тряпицу, в которой угадывался носовой платок, и, не сразу поверив скудному свету зимнего утра, поднёс запястье к самым глазам.
Перечёркивавший вены багровый рубец выглядел не слишком хорошо.
— Да ну, херня! — я скатился с постели. — Так не бывает!
Тем не менее пять одновременно включенных рожков люстры беспощадно осветили не только рану, но и изодранные в хлам свитер с футболкой, которые, как я теперь вспомнил, мне не хватило сил снять перед сном.
— Ох ты ж бля-я-я…
Ладно, а что с пуховиком? По воспоминаниям, я благополучно забыл его у моста через замковый ров с лавой, но если он обнаружится дома, то можно будет чуть-чуть расслабиться и искать разумное объяснение всему остальному. Например, гипноз или психотропные вещества — что всяко лучше реального спуска в загробный мир.
Я прошерстил прихожую, спальню, зал, даже кухню с ванной. Заглянул едва ли не в холодильник — пуховик отсутствовал как класс. Тогда я ещё раз тщательно изучил длинные прямые разрезы и бурые пятна на одежде, смиренно принял тот факт, что со мной всё приключилось наяву, и пошёл заливать хлоргексидином рану на запястье.

Вообще, пуховик было жалко. Добротная вещь подземной нечисти досталась, не оценят ведь. Сильнее я жалел только о смартфоне, который после топей для пущей сохранности спрятал во внутренний карман того же пуховика. Теперь надо будет покупать новый, восстанавливать переписку и контакты из бэкапа — сплошной геморрой. К нему можно было бы смело приплюсовать будущую простуду из-за осенней куртки, в которой придётся ехать в офис, но тут меня спасал автомобильный климат-контроль. Хотя, стоп. С чего я вообще взял, будто мне надо на работу? Вчера была пятница, следовательно, сегодня должна быть суббота. Или нет? Я посмотрел на дату и день недели в планшете: понедельник, тринадцатое февраля. На всякий случай открыл сайт с точным временем — понедельник, тринадцатое, восемь десять утра. То есть я уже десять минут как конкретно опаздываю.
— Твою налево!

О том, что у «Патриота» проблемы с зажиганием, я вспомнил только на стоянке. Однако в глупой надежде попробовал его завести — и машина деловито заурчала с пол-оборота.
— Мистика, блин, — впрочем, мне она на руку. Я снял передачу с паркинга и как следует поддал газу.
Давно мне не случалось водить настолько по-хамски: играть в «шашечки», подрезать, нагло сигналить и моргать дальним светом. И что собственно характерно, успеть вовремя. Я ласточкой взлетел на шестнадцатый этаж, готовый вломиться в комнату с энергичным «Доброе утро!», но у самого порога запнулся от некстати пришедшей на ум мысли. А вдруг у Бабочки не получилось вернуться, ну, до конца? Что делать, если за дверью меня ждёт пустой взгляд Тима-оболочки?
Андрюша, не страдай хернёй, мудро посоветовал внутренний голос. Решай проблемы по мере их возникновения.
Я тряхнул головой и вошёл в кабинет.
— Добр-рое утро!
— Андрюша, ты громок, как иерихонская труба. У меня уши заложило, — поморщился Щёлок.
— Пардоньте, Василий, я без злого умысла. Оль, привет!
— Здравствуй.
Рабочий день толком не начался, а она уже по макушку в мониторе. Патологический трудоголик; хорошо, хоть других на эту тему не агитирует.
— Привет, Тимыч!
Я до последнего избегал смотреть на него, глупо продлевая тревожную неопределённость.
— Привет.
Ясный, живой взгляд, уверенное пожатие, и — я сначала решил, что меня подводит зрение, — бледная пыльца веснушек на носу и щеках. Фух, можно выдохнуть: Бабочка вернулся, и совесть моя вновь девственно чиста.
Я повесил куртку в шкаф — всё замечающий Вася насмешливо блеснул линзами очков, однако смолчал, — уселся за компьютер и внезапно обнаружил на столе вещь, которой, по логике вещей, там не должно было быть в принципе. Мой верный, безвозвратно потерянный смартфон лежал себе спокойно на обычном месте рядом с клавиатурой.
— Ни фига себе!
— Ты чего? — Ольга отвлеклась от своих бумажек.
— Да, собственно, ничего. Просто был уверен, что посеял телефон, а он все выходные здесь провалялся.
— Так это ж хорошо, — равнодушно заметил Вася.
— Неплохо, согласен.
Такая мистика уже была подозрительна, но информации критически не хватало, отчего пришлось оставить странное событие без объяснения.

Я бы покривил душой, если б сказал, что не ждал от Тима попытки поговорить о случившемся. Вот только не знаю, хотел ли я этого разговора или предпочёл бы сделать вид, будто ничего не было. Но меня совершенно не удивило, когда на перерыве Тимыч подошёл ко мне в комнате отдыха. Народ уже разошёлся по кабинетам — с обедом я откровенно припозднился, — так что чужие уши нам не грозили.
— Андрей, я твой должник. По гроб жизни.
Ни светского трёпа, ни словесных реверансов — прямо, честно и зашкаливающе серьёзно. Полностью в его духе.
— Да забей, — Вот уж не ожидал, что мне станет настолько неловко и, не буду греха таить, стыдно. Ведь если судить без предвзятости, то я в этой истории отнюдь не рыцарь на белом коне. — Мне твои долги без надобности, можешь спать спокойно.
— Я знаю, что без надобности, — Тим погрустнел, однако принял отказ, как нечто ожидаемое. — Просто помни на всякий случай.
— Какой, например? — не удержался я, хотя разумнее было бы закончить неприятный разговор.
— Ну, вдруг тебе понадобится труп закопать. Вдвоём однозначно будет сподручнее.
Он не шутил. Он действительно пошёл бы на что угодно, если бы я его попросил. Нет уж, спасибо, но такая ответственность мне и даром не нужна. Кушайте сами.
— Понятно, — проронил я, интонацией давая понять, что тема закрыта, вот только мой собеседник ещё не всё сказал.
— Один момент, и я больше не буду тебе надоедать, — Тим сделал короткую паузу, мысленно оттачивая формулировки. — Я ни в коем случае не рассчитываю на перемены в твоём ко мне отношении. Единственное, чего я хочу — это тоже когда-нибудь оказаться тебе полезным. Вот и всё. Прости, что отвлёк от обеда.
Он ушёл, оставив мне вместо облегчения от подтверждённой параллельности наших вселенных неясную виноватость. Словно я сначала взял на себя важное обязательство, а потом трусливо слинял в кусты.

Я купил новый пуховик — элементарно заказал через интернет с доставкой; воспаление на запястье спало, рана заживала не по дням, а по часам, обещая в итоге стать тонким шрамом; Тимыч больше с разговорами не подходил. В принципе, всё располагало оставить героическое путешествие прошлому и жить прежней, нормальной жизнью. А приключение пускай бы себе плавно переходило в разряд ярких, но сугубо фантастических снов. Прекрасный план, вот только следовать ему у меня категорически не получалось.
Проблема была в Бабочке, точнее в иррациональном чувстве вины перед ним. Я сократил до минимума наше общение даже по рабочим вопросам, делая вид, будто чрезвычайно занят новым проектом, однако порой меня всё равно посещала гадкая мыслишка: насколько было проще, когда в офисе присутствовала одна только оболочка Тима Сорокина. Четыре долгих дня я предпочитал душевный дискомфорт решительному самокопанию, а в пятницу нас с Тимычем вызвал к себе шеф.

— Ознакомьтесь, — он через стол протянул несколько распечатанных страничек листинга. — Это «БухУчёт».
То, что присесть нам так и не предложили, было плохим предвестником — значит, собираются воспитывать.
— Обычный модуль онлайн-входа, — быстро определил Тимыч назначение кода. — Который, по вашему распоряжению, писал я. Разве с ним что-то не так?
— Ты на дефайны* посмотри, — сдержанное спокойствие в голосе начальства угрожало бурей столетия.
— Я, — Тимыч нахмурился, — не отключил тестовый режим?
— Ты оставил в коде дыру, да что там — ворота с мигающей иллюминацией! — громыхнул шеф. — Только подумать: «admin» — «admin», и таким оно ушло заказчику!
— Заказчик потерпел убытки? — вклинился я.
— Заказчика взломал его собственный внук, тринадцатилетний пацан! Вы хоть понимаете, какая это удача?
— Конечно, — кивнул я. — Предлагаю взять юное дарование тестировщиком на полставки.
Шеф побагровел.
— Скорее я возьму его на полный оклад вместо вас, некомпетентных раздолбаев! Четвертак стажа на двоих, и не можете элементарные вещи перепроверить!
Так, пора уводить разговор со скользкой дорожки. Тесты-то у нас пишет Ольга.
— Михаил Анатольевич, — Тим говорил тихо и безэмоционально. — Я полностью признаю свою вину, но не понимаю, причём здесь Андрей.
— При том, что это его проект, — выплюнул шеф.
— После финального релиза — нет.
— Ты хочешь со мной поспорить, на ком из вас больше ответственности? А я не буду разбираться: по полгода на голом окладе! Обоим!
Я по опыту знал, что сейчас шефу бесполезно что-либо доказывать. Мы сели в лужу и его за компанию усадили, чего ни один начальник не стерпит. Надо подождать, пока страсти улягутся, и лишь потом вести разумные переговоры.
— Михаил Анатольевич, я настаиваю, — А вот Тим за семь месяцев так и не разобрался в характере руководителя. — Андрей не имеет к этому никакого отношения. Он даже не видел программу после доработки.
Взгляды шефа и его строптивого подчинённого скрестились, и я приготовился к грядущему двенадцатибалльному шторму.
Напряжённая тишина стояла удивительно долго, но, наконец, шеф заговорил.
— Значит, настаиваешь? — с ледяным спокойствием уточнил он. — Тогда пиши по собственному.
— Хорошо, — согласился Тим, не помедлив и секунды. — Но у меня же есть две недели? Согласно кодексу?
— Есть, — шеф держал лицо, однако, думаю, всё-таки пребывал в некотором шоке. О себе я вообще молчу — у меня впервые в жизни отнялся язык.
— Хорошо, — повторил зараза-Тимыч и, кажется, едва заметно улыбнулся. — Разрешите идти?
— Идите, — по инерции кивнул шеф, но сразу же спохватился: — И чтоб через час проверенная, оттестированная версия программы ушла заказчику, вам ясно?
— Ясно, Михаил Анатольевич, — ответил Тим, а я молча наклонил голову, всё ещё неспособный совладать с приступом немоты.
Однако стоило двери мягко закрыться за нами — и меня отпустило. К счастью, я успел сообразить, что не стоит орать матом на весь этаж, поэтому невежливо подхватил коллегу под локоть и потащил в курилку. Как он там предлагал: труп вместе закапывать? Ничего, я и один прекрасно справлюсь.

Понятия не имею, какая сила хранила нашу группу от скандалов и сплетен, но в курилке никого не было.
— Ты охренел? Ты каким местом думал, когда соглашался?
Для пущей доходчивости я на каждой фразе встряхивал Тимыча за грудки, напрочь позабыв о пионерских границах личного пространства, прочерченных твёрдыми жизненными убеждениями.
— Да в чём проблема-то? По-моему, неплохо разрешилось.
Я едва не зарычал от его прозрачного, по-детски удивлённого взгляда.
— Что неплохо, блин? Что ты, придурок, без работы остался?
— Пф! Найду другую, какие сложности? Те же дворники стране всегда нужны. Или вообще сдам квартиру и махну в Непал: постигать нереальность реальности. Зато тебе теперь станет проще.
— Мне? Проще? — я выпустил идиота и отступил на полшага назад. — Бабочка, да ты просто пиздец какой логик, блин! Аристотель, Буль** и де Морган*** в одном лице!
Я на полуслове оборвал свою гневную тираду и отвернулся. Нервно полез за сигаретами — нет, это надо ж было додуматься! Он мне проще сделал!
— Дрейк, всё нормально, правда, — успокаивающе сказал за моей спиной Бабочка. — Работа и карьера — дело наживное. Намного важнее, что репрессии не затронут тебя — ты ведь объективно ни при чём в этой ситуации. Ну и… моё присутствие перестанет тебя раздражать. Посмотри на происходящее без эмоций: отлично же всё сложилось.
Сейчас как дам ему в ухо. Без эмоций.
— Значит так, — я вернул нераскуренную сигарету в пачку и развернулся к коллеге, за каким-то чёртом упорно стремящемуся превратиться в бывшего коллегу: — Никакое заявление ты не пишешь и вообще до конца дня сидишь тараканом под плинтусом. Сегодня пятница, пускай шеф за выходные остынет, а в понедельник мы с Васей пойдём к нему разговоры разговаривать.
— Дрейк…
— И заруби себе на носу, — я повысил голос, не желая слушать возражения, — что я свои проблемы всегда решаю сам, без посторонней помощи.
— Я тоже. Если выбрал уходить по собственному — значит, так нужно, и нечего сюда лезть.
Теперь понятно, как он смотрел на шефа. Это бабочки у нас хрупкие создания? Ха-ха, блин.
— Помнится, ты один раз уже делал подобный выбор. Тогда — туда — тоже не надо было лезть?
Это был удар ниже пояса, и Бабочка побледнел так, что неяркие веснушки стали похожи на оспинки.
— Тогда надо было, — тихо ответил он, отводя глаза.
«Память смертных коротка, а чувства переменчивы».
Все мои психи как рукой сняло.
— Чёрт, Бабочка, прости, я не то ляпнул. Только давай больше без уходов, а? Любых.
Я слишком поздно понял, что сморозил вторую глупость подряд, однако эффект от неё получился правильный. Бабочка посмотрел на меня — недоверчиво, испытывающе, — грустно вздохнул и согласился: — Ладно.
Эта пауза вышла гораздо более мирной. Я снова достал сигарету, потом подумал и протянул пачку компаньону по вредной привычке.
— Будешь?
— Буду, спасибо.
Мы курили в тишине трубку мира, и я размышлял о собственном убеждении, которое сейчас правильнее было бы назвать предубеждением. Судьба любит такие фокусы: поставить человека нос к носу с тем, что он, как полагает, терпеть не может, и понаблюдать за реакцией. Всю жизнь относился к гомосятине с вполне объяснимым презрением? Вот тебе конкретный её представитель: умный, адекватный, с неплохим чувством юмора и лёгким раздвоением личности. Человек, с которым ты прекрасно общался, пока не знал о нём ничего крамольного, и за чьей душой добровольно спустился в мир мёртвых. Неужели всё это вместе не тянет на признание его исключением из твоих правил?
— Тимыч, серьёзно: не торопись с заявлением. Дай нам с Щёлоком шанс всё уладить.
— Хорошо. Но если у вас не получится, то ничего страшного. Поверь мне.
Я верил, просто не хотел, чтобы подземный бог, в конечном итоге, оказался прав.

Вася выслушал суть проблемы не перебивая.
— Как думаешь, чем можно шефа пронять? — подытожил я наиболее животрепещущим вопросом.
— Скажи, что тоже напишешь по собственному. Он ведь знает: болтать ты любишь, однако словами впустую не бросаешься.
— А если не проникнется?
— Тогда и я к тебе присоединюсь. Терять три четверти группы он однозначно не захочет.
— Но может порезать зарплату, а у тебя маленькие дочки и жена-домохозяйка.
— Пару месяцев на окладе без бонусов мы протянем.
— Полагаешь, обойдётся всего парой?
— Ну, вам с Сорокиным побольше, как главным смутьянам. Не переживай, Андрюша, не уволят твоего приятеля, покуда он сам как следует не захочет.
С переживаниями и «приятелем» Вася, конечно, дал маху, но поправлять его я не стал. Ольге же мы такие подробности и вовсе решили не рассказывать: пусть нервные клетки побережёт.

По глазам шефа было хорошо видно, как ему хочется пойти на принцип и сказать: пишите! Все трое. Однако он отлично понимал, что руководитель носит своё гордое звание лишь до тех пор, покуда ему есть кем руководить.
— Исправленная версия у заказчика?
— Обижаете, Михаил Анатольевич. Ещё в пятницу.
— Радуйтесь, что продукт единичный и сделан для конкретной фирмы, чей владелец — хороший друг генерального.
— Радуемся.
— По два месяца без доплат вам двоим и полгода Сорокину. Свободны.
Мы виртуально щёлкнули каблуками и вышли.
— Слушай, как ты так точно угадал про сроки? — с любопытством спросил я у Васи.
— Совпадение, — отмахнулся он. — Причём в отношении тебя совсем не точное.
— Ладно, но ты помнишь: если что-то понадобится…
— Не понадобится. Считайте это благотворительной помощью неумным товарищам.
Такой меценатский подход был мне не по душе, однако с Щёлоком спорить — только зазря голосовые связки трудить.

Что бы Тимыч ни рассказывал про равнодушие к потере работы, результатом переговоров он был страшно доволен, пускай и проявлял свои чувства гораздо сдержаннее Бабочки. Впрочем, я подозревал, что радовало его наше с Васей участие, а не счастливое избавление от угрозы безработицы. К факту жёстко урезанной зарплаты он вообще отнёсся беспечно, притащив на следующий день по бутылке своего любимого «Реми Мартан» для меня и Щёлока. Ольгу тоже не обделил: ей досталась изрисованная иероглифами коробка каких-то сладостей.
— Поститься планируешь, а, Сорокин? — сделал Вася логический вывод из стоимости высокоградусного выражения благодарности.
— Прочищать аскезой внутреннее восприятие реальности, — поправил Тим его формулировку.
— Смотри только, чтобы до больнички не дочистился, аскет.
— Обещаю держать благое рвение в пределах разумного.
— Да уж постарайся. Нам тут голодные обмороки не нужны.
Поскольку самые драматичные моменты истории с «БухУчётом» прошли мимо Ольги, то подаркам она закономерно удивилась. Не умеющий складно врать Тимыч ответил на её вопрос расплывчатым «Просто так», и аналитик, против обыкновения, не стала пытать его дальше. Между ними двоими определённо что-то происходило, но что именно я разобрать не мог. Хотя, какая разница? Служебного романа там не предвиделось, а всё остальное вряд ли могло испортить рабочую обстановку в коллективе.

Между тем, приближалась пятница, и передо мной ребром встал нелёгкий выбор: удовлетворение праздного любопытства или потенциально негативные последствия от приглашения Тимычу продегустировать его коньячный презент? Нет сомнений, что выбрал бы благоразумный человек, но, с другой стороны, благоразумный человек и в трансформаторную будку навряд ли полез бы.

— Я считал, сюда со своим нельзя, — удивился Тим, когда я не таясь вытащил из пакета подаренную бутылку и поставил чётко по центру стола.
— Кому нельзя, а на кого сквозь пальцы посмотрят. Девушка! Будьте любезны: два бокала и сырную тарелку.
Пустяковый заказ принесли практически мгновенно, я разлил по бокалам янтарную жидкость и понял, как сильно успел по всему этому соскучиться. По неяркому свету, гулу голосов пятничного бара, хорошему коньяку и блаженно принюхивающемуся к нему Тиму-Бабочке.
— За возобновление традиции! — поднял я первый тост, сжигая мосты к отступлению, и мой визави не успел спрятать радостную улыбку.

Я планировал задать свой вопрос как бы невзначай, по ходу разговора, однако сейчас передумал. К чему нам лишние па марлезонского балета?
— Слушай, ты же извинишь, если я сознаюсь, что неспроста предложил тебе посидеть где-нибудь вечерком?
— Конечно, извиню, — проявил Тим своё всегдашнее благородство. — Я, собственно, так и предполагал.
Порой мне кажется, будто он читает меня почти так же свободно, как любую из своих книжек.
— Бабочка, скажи, — я сознательно обратился к нему-настоящему, — почему ты называл меня Дрейком?
От благодушия Тимыча не осталось и следа. Он отставил снифтер, сцепил пальцы в замок — нервничает? В какой секрет я снова умудрился влезть?
— Ты вряд ли вспомнишь, — медленно начал Тим, — но в самом конце летнего отпуска тебе приснился сон. Лето и дача, школьные каникулы. Поспевающие яблоки, которые у соседей заведомо вкуснее. Ранним утром ты забрался на чужой участок; яблоня росла опасно близко к дому, но ты рискнул. И так вышло, что хозяйка тебя наверняка бы заметила, если бы не…

Он говорил, и с каждым словом в памяти одна за другой всплывали подёрнутые патиной картинки. Август, дача, чужая яблоня почти сразу за домом. Я сижу в развилке ветвей, а внизу мимо дерева идёт незнакомый белобрысый мальчишка. Он несёт трёхлитровую банку варенья в земляной погреб на противоположном конце огорода; мой прокол — хозяйка дачи вместо того, чтобы мирно спать, по утренней прохладе занялась закрутками. Я уверен, что не выдаю себя и пол звуком, но пацан вдруг поднимает глаза вверх. Однако я не теряюсь: по-свойски ему подмигиваю и прикладываю к губам указательный палец. Незнакомец понимающе кивает, но тут на огород выходит дородная тётка в кипенно-белом переднике. Я понимаю, что пропал: сейчас меня заметят, и даже если получится сбежать, мать всё равно обо всём узнает. И тогда до самого конца каникул я вместо купания на речке буду дни напролёт прилежно батрачить на участке.
Наверное, незнакомый мальчишка тоже это понимает, иначе почему вдруг специально разжимает держащие банку руки? Ба-бах!
— Тимофей! Ах ты ж, зараза криворукая! — хозяйка подлетает к нему, однако на крону яблони, естественно, не смотрит. Пацан успевает втянуть голову в плечи — я-взрослый вспоминаю, что уже видел это движение, — и получает звонкий подзатыльник.
— Немедленно убери и шагом марш в дом! Сегодня никаких книг, будешь картошку полоть!

— Картофельная плантация у тётушки тогда была знатная: гектар, не меньше. Весь день работать, если одному.
— Но я добыл вторую тяпку, поэтому вдвоём мы управились до обеда, — подхватил я нить рассказа. — А потом сбежали на речку.
— Так ты не забыл? — изумился Тим.
— Выходит, не забыл. В том сне я сам представился тебе Дрейком, только с какого перепугу ты внезапно превратился в Тимофея?
— Ну, тётушка всегда считала, что родители дали мне чересчур легкомысленное имя.
— Однако. Ладно, а почему ты вообще мне приснился, если тогда мы в принципе знакомы не были? И почему помнишь этот сон лучше меня?
— Я, — Тим запнулся, однако решительно продолжил, — со странностями, ты сам в курсе. Одна из них — способность видеть чужие сны. Я не загадываю, не управляю этим, оно просто берёт и случается. Но тот раз был первым и единственным, когда я в чьём-то сне участвовал. Так что на первый твой вопрос мне, увы, ответить нечего.
— Очешуеть, — я взлохматил волосы. — Ты просто очешуеть, какой уникальный.
— Да уж, — Тим сделал хороший глоток коньяка, скривился и быстро зажевал сыром.
— Слушай, но это же круто: видеть сны других людей, — я не совсем понимал, что могло его огорчать. — Это ж почти как мысли читать.
— Угу, а ещё круче иметь безобидную шизофрению, нестандартную ориентацию и асоциальность средней степени тяжести. Всё, давай не будем развивать тему. Пожалуйста.
Похоже, я со своими исследованиями нечаянно испортил ему вечер пятницы.
— Без проблем, давай не будем. Извини, что задел, — я не нарочно.
— Я знаю, не нужно извиняться, — через силу улыбнулся Тим. — Давай лучше я тебе расскажу про что-нибудь взамен.
— Ну, расскажи.
— Например, про смерть. Тебе будет интересно про смерть?
Сказать по правде, это был второй вопрос, который я страшно хотел задать, но уговаривал себя хотя бы здесь держаться в рамках приличий.
— Ещё бы! Кому про такое не интересно?
— Да? Надо же, мне казалось, что это я один настолько, м-м, любопытный. А, не важно, — Тим снова пригубил «Реми Мартан». — Только хочу сразу оговорить: умирание представляется мне штукой достаточно индивидуальной, поэтому обобщать мой рассказ не стоит. В общем, я не спал, думал всякое, и в один не прекрасный момент попросил — не знаю кого — о помощи. Совсем любой. Потом, конечно, обозвал себя дураком, попробовал, наконец, заснуть, однако вместо сна попал в смерть. Легко и безболезненно.
— Там был свет в конце туннеля?
— Просто свет, туннель я не помню. Свет как граница, и перевозчик через неё.
— Монетку требовал?
— Нет, но что-то я ему отдал, кажется. Следующим помню уже бардо, ну, то есть лимб.
— Лимб? Значит, подземный мир — это не конечная остановка, а перевалочный пункт?
— Да, там остаются только те, кто слишком сильно привязан к жизни. Меня, например, держало тело: стоило сосредоточиться, и я словно видел немой чёрно-белый фильм про то, как живу, работаю, читаю книги. Собственно, именно это было самым мучительным — подвешенность между здесь и там, дыба неопределённости, которой Торквемада позавидовал бы. Ты представить не можешь, как я раскаивался в своём половинчатом решении. Надо либо жить, либо умирать: промежуточный вариант — адская пытка, — Тим одним глотком допил коньяк, однако в этот раз даже не поморщился. — Вот почему я говорил и снова повторю: я твой должник до гробовой доски.
Мне зверски захотелось провалиться обратно к Ахерону, поэтому я брякнул первое, что пришло на ум: — И ты так и не спросишь, почему я пошёл за тобой?
— Нет. Не хочу расставаться с иллюзиями.
Оно и к лучшему: я сам понятия не имел, как ответил бы. Потому что мне стало не с кем сидеть в баре по пятницам? Потому что меня хлебом не корми, а дай поприключенствовать? Плюс совесть, чтоб ей спать спокойно; плюс дружба, которую совсем не так легко списать со счетов, как хотелось бы. Одно к одному, и в результате я заполучил пожизненного должника — в серьёзности подхода Тима можно было не сомневаться.
Вывод требовалось срочно запить, так что я разлил по второй и снова поднял тост: — Пусть ни одному из нас больше никогда не доведётся наступить на те же грабли.
Бокалы мелодично дзынкнули, засвидетельствовав: я только что самым хамским образом поступился с одним из основных пацанских принципов. Ну, не такая уж великая цена за то, что все были живы, здоровы, а отдельные товарищи даже местами счастливы.

***


Первый день весны отметили два события: после пасмурных февральских недель нас наконец-то порадовало солнце, и проснулась спрятанная в алоэ лимонница, о которой, по-моему, забыли все, кроме Тимыча.
— Разбудили Герцена, — констатировал Вася, когда в середине рабочего дня к нему на монитор села ярко-жёлтая бабочка. — Что теперь с ней делать будете, а, юннаты-спасатели?
— Поживёт здесь до тепла, — Ольга искренне не видела проблемы. — Сейчас только погуглю, чем её кормить.
— Сиропом или соком с фруктов, — Тимыч опередил поисковик.
— Иногда вы меня просто поражаете, — покачал головой Щёлок. — Нашли себе домашнего любимца. Кого следующим заведём? Мадагаскарского таракана, чтоб уборщицам жизнь мёдом не казалась?
— Предлагаю скорпиона, — Я никак не мог пройти мимо такого обсуждения. — Специально для Василия.
— Рисковый ты человек, Андрюша. Не боишься в один прекрасный день обнаружить эту тварюшку у себя на кресле?
Лимонница перелетела на мой стол.
— Не боюсь, — я по старой памяти протянул бабочке раскрытую ладонь, а она взяла и воспользовалась приглашением, чем до крайности всех удивила.
— Кое-кому определённо следует лучше мыть руки, — дал Вася язвительное объяснение поведению насекомого. Отвечать на столь топорную провокацию я посчитал ниже своего достоинства, тем более что мне в голову вдруг пришла некая дурацкая идея.

С татуировщиком и скарификатором Рустемом я познакомился в прошлогоднем многодневном походе на джипах по Уральским горам. Экстремальные путешествия сближают — особенно когда то ты вытягиваешь машину товарища, то он твою, — поэтому расставались мы хорошими приятелями. Я не запоминал специально название конторы, в которой работал Рус, но интернет нынче знает всё. Тем не менее задумка была отложена до выходных: я благоразумно дал себе время передумать. Ну и, само собой, не передумал, так что в субботу поисковик легко сдал мне все пароли-явки. Я созвонился с Рустемом и, не откладывая в долгий ящик, поехал к нему на консультацию.
— Уверен, что не хочешь татухой? — нахмурился Рус, выслушав заказ. — Её хоть свести можно, если передумаешь.
— Мне не надо чтоб передумывать. Ты скажи, это реально, на запястье-то?
— Если рисунок мелкий и надрез неглубокий — реально, почему нет? На какое время тебя записывать?
— На любое, но чем раньше, тем лучше.
— Сегодня в четыре устроит?
Я вспомнил, что который день планирую позвонить Лине и предложить приятно провести вечер.
— Устроит.
— Тогда жду.

Процедура скарификации заняла не больше часа.
— Промывать физраствором ежедневно, в остальное время повязку не снимать, — напоследок проконсультировал меня Рус. — Если начнёт дёргать — звони хоть днём, хоть ночью. Если всё будет нормально, то придёшь в понедельник после шести — посмотрим что да как.
— Договорились.
В принципе, теперь я был свободен как ветер, а значит, ничего не мешало вернуться к плану весёлого загула. Свежая рана, конечно, болела, только разве это повод по-стариковски сидеть дома? Я честно собирался набрать номер Лины, и сам не до конца понял, как в итоге стал звонить Тиму.
— Здорово, Тимыч!
— Привет, — голос у него был слегка рассеянным, и мне бы сообразить, что сейчас не стоит вываливать информацию без подготовки, но увы.
— Можно к тебе в гости напроситься? С меня лучшая «Маргарита» в городе.
Вместо ответа в трубке раздался страшный грохот.
— Эй, Тимыч! Ты цел?
— Цел, — отозвался Тим с невозмутимостью философа-стоика. — Просто небольшой форс-мажор, но ты приезжай, не вопрос. Можно и без «Маргариты».
— Через полчаса, хорошо?
— Угу. Я как раз успею убрать.
— Всё, увидимся.
Я дождался ответного «Увидимся» и дал отбой. Надо бы поаккуратнее с сюрпризами: шуму случилось примерно на кастрюлю пельменей.

Коробки с горячими пиццами так аппетитно благоухали на весь салон «Патриота», что опасность захлебнуться слюной была абсолютно реальной.
— Держи, — я торжественно вручил ценный груз открывшему дверь Тимычу. — Запивать придётся виноградным соком, однако, думаю, ты не будешь сильно расстраиваться по данному поводу.
— Не буду, — подтвердил Тим. — Я ещё на всякий случай чай заварил.
— Травяной?
— Естественно.
— Ну, вечер однозначно удался, — я повесил пуховик на вешалку. Левое запястье ныло как сволочь. — Полагаю, планировка твоей квартиры не изменилась?
— Ни на йоту. Закончишь — приходи на кухню.

Кухня у Тимыча была маленькой, советской и, возможно поэтому, очень уютной. Чем-то она напоминала мне кухню в доме родителей: похожие шкафы, за годы превратившиеся из кремовых в откровенно жёлтые, далеко не икеевские табуретки, довольно урчащий в углу «ЗИЛ». Окна и те были не пластиковыми, а старыми деревянными, заклеенными по периметру бумажными полосками. Финальным штрихом выступала непременная герань на облупленном подоконнике, которую в прошлый раз я как-то совсем не заметил.
— Тётушкин подарок, — вскользь пояснил Тимыч, раскладывая пиццу по тарелкам. — Она считала, что без цветов в доме нельзя.
— У моей матери позиция аналогичная. Всё пытается мне какой-нибудь цветуёчек всучить, но я не поддаюсь.
С нехитрой сервировкой было покончено, и мы дружно уселись за стол.
— А что падало-то? — поинтересовался я, снимая пробу со своей «Пепперони».
— Кастрюля, — по-Бабочкиному заметно смутился Тим.
— С пельменями?
— С борщом.
Угадал наполовину.
— То есть из-за меня ты остался без ужина?
— Как видишь, не совсем, — Тимыч указал на стол. — У тебя получилось спасти положение.
— Хорошо, если так, — я неудачно повернул запястье и не успел сдержать гримасу боли. Естественно, Тим это заметил и встревожился.
— Что-то с рукой?
— Да так, не до конца изжитый подростковый максимализм. Напоминалка.
— Напоминалка?
— Заживёт — покажу, — не подумав пообещал я. М-да, а ведь собирался как можно меньше афишировать шрам, особенно перед Бабочкой. — Как выходные проводишь?
— Как всегда: на диване с книжкой. Хотел, правда, в продуктовый выбраться, но так себя и не уговорил.
— Почему? Погода хорошая, весенняя.
— Просто представил, что придётся несколько часов по маршруткам и гипермаркету толкаться, и энтузиазм сошёл на нет. Не люблю, когда много людей.
— Асоциальность средней степени тяжести, — вспомнил я пункт из его перечня собственных странностей. — Хочешь, могу тебя завтра в «Ашан» свозить — у меня в холодильнике тоже мышь повесилась.
На лице Тима-Бабочки отразилась нешуточная внутренняя борьба. Нет, определённо, после возвращения он стал щедрее на эмоции.
— Только если это не доставит тебе лишних хлопот, — наконец сдался Тим.
— Не доставит: ты всё равно по пути живёшь.

Меня несколько пугала естественность происходящего. Словно, согласившись сделать Тима исключением, я убрал чисто техническую преграду нормальному человеческому общению. И это при том, что само понятие нормы здесь было под большим вопросом. Вспомнилось, как я в первый раз напросился ночевать: листал «Контакты», соображая ошалевшей от перелёта и джетлага головой кому бы позвонить, и шутки ради набрал номер пятничного собутыльника.
— Чаю?
— А? Да, давай.
Я так и не уловил, когда сподобился целиком умять свою пиццу, если у Тима оставалась нетронутой ещё четверть «Маргариты».
— Меня соседка смородиновым пирогом угостила. Будешь?
— Ага, спасибо.
Хорошие тут соседи, раз друг о друге не забывают. Старой закалки. А вот интересно, у него кроме соседки ещё есть кто-нибудь? Друзья там, знакомые? Родственники-седьмая вода на киселе? Я случайно встретился взглядом с разливающим чай Тимом. Ну, Бабочка Бабочкой: свет ли так падает, что даже черты лица стали казаться тоньше?
Отвлёкшийся на меня Тимыч слишком сильно наклонил заварник, и фарфоровая крышечка не удержалась — шлёпнулась в почти полную чашку, расплёскивая чай по выгоревшей клеёнке. Горячая вода обожгла Тиму пальцы, он дёрнулся и выпустил чайник из рук.
— Блядь!
Поверхность стола превратилась в одну сплошную лужу, ручейки чая побежали на пол.
— Второй раз, — тоскливо пробормотал Тим.
— Да подумаешь! — я быстро вернул заварнику вертикальное положение, спасая остатки его содержимого. — Давай тряпки — сейчас мигом всё уберём.
— Это без сомнения, — Тимыч вытащил из навесного шкафа пару чистых кухонных полотенец. — Только за двадцать с гаком лет я уже порядком подзадолбался.
— Верю, — согласился я, собирая полотенцем чайную лужу. — Но если так получается? Ты же не специально.
— Не специально, — повторил за мной Тим. — Дрейк, спасибо тебе.
— Как будто я что-то сверхъестественное делаю, — Я в очередной раз забыл про левое запястье, и оно тут же обиженно о себе напомнило.
— Всё, дальше я сам, — Тимыч верно интерпретировал моё сдавленное шипение сквозь зубы. — Подождёшь в зале? Можно там верхний свет включить, если с торшером темно.
— Подожду, — всё-таки я гость, то есть должен следовать пожеланиям хозяина. И потом, звук бьющейся посуды из зала тоже отлично слышно.

Мне вполне хватило тёплого света торшера. Сочетание его зелёного абажура с многочисленными книжными полками придавало комнате библиотечный вид. Любопытно, здесь и вправду за последние месяцы прибавилось книг, или мне просто так кажется? Я подошёл к дивану и прочёл название томика, валяющегося поверх сбитого пледа. «Шесть систем индийской философии». Неужели это на самом деле интересно: все выходные сидеть дома?
— Бабочка, а ты любишь путешествовать? — громко спросил я.
— Теоретически люблю, — донёсся ответ из кухни. — Но практически со мной постоянно что-то случается.
Ну, практика — вопрос второстепенный и при правильной организации решаемый. Вот потеплеет, подсохнет, и можно будет выбраться в поля, на какое-нибудь лайт-трофи для затравки.
— Чай я заварил, — в зал вошёл Тимыч, даже не подозревающий о том, какие на его счёт строятся планы. — Но надо подождать хотя бы десять минут.
— Без проблем, мне спешить некуда, — я снова скользнул глазами по обложке лежащей на диване книги. — Скажи, а когда ты говорил об изучении нереальности реальности — это было серьёзно? Ты действительно можешь всё бросить и уехать на противоположный край географии?
— Как показала жизнь, скорее нет, чем да, — Тим по привычке прислонился к ребру дверного косяка. — Мне проще сбежать за черту, чем в Тибет или Непал. Хотя, думаю, реши я тогда иначе — стал бы идеальным послушником. Трудолюбивым, не амбициозным, без личных привязанностей.
— Сейчас ведь тоже можешь стать.
— Уже нет: последнее условие нарушено.
— Ты о долге?
— И об иллюзиях.
Бабочке чертовски не подходил взгляд человека, многажды битого жизнью и давно смирившегося с тем, что иного ему не светит.
— Слушай, у тебя, случаем, физраствора нет? — Смена темы вышла резкой до невежливости, но так было нужно для дела.
— Надо посмотреть, — Тим потёр переносицу, соображая. — Я точно покупал тётушке в больницу, только вот не помню — всё отнёс или нет.
— Посмотри, будь другом. И ещё бинт с ватой понадобятся.
— Это для запястья?
— Ага. Мне рекомендовали промывать раз в день, и сейчас, я чувствую, самое время.

Тимыч принёс из кухни коробку от тостера, служившую аптечкой. Судя по её содержимому, в этом доме чаще боролись с порезами и ожогами, чем с ОРЗ или несварением желудка. Мы организовали на низком журнальном столе походный вариант перевязочной, и я принялся предельно аккуратно разматывать повязку. Конечно, сегодня не стоило бы трогать рану, ну да ладно. Авось, хуже не сделаю. К тому же мне самому было интересно, что там получается.

Рус не зря считался среди своих профессионалом экстра-класса. Даже воспалённые и набухшие контуры не умаляли изящества и выписанности сложившей крылья бабочки, которая сидела на перечеркнувшем вены свежем рубце.

________________
*Директива #define определяет идентификатор и последовательность символов, которой будет за­мещаться данный идентификатор при его обнаружении в тексте программы.
**Джордж Буль — английский математик и логик. Один из основателей математической логики. 
***Огастес де Мо́рган — шотландский математик и логик, профессор математики в Университетском колледже Лондона. Первый президент Лондонского математического общества. Основные труды: по математической логике и теории рядов. Изложил элементы логики высказываний и логики классов, дал первую развитую систему алгебры отношений. С его именем связаны известные теоретико-множественные соотношения (законы де Моргана). 


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. И


VII (Тим и Ольга)


Приказа верить в чудеса — не поступало.

Би-2 «Волки»


Я как-то привык, что жизнь предпочитает не баловать меня исполнением мечтаний. Поэтому сейчас мне порядком не по себе: не может всё складываться настолько хорошо. Рано или поздно счёт будет предъявлен, и я всей душой надеюсь, что лишь мне одному.
— Сорокин, не спи!
— Не сплю, — я отвлекаюсь от узора прожилок на крылышках лимонницы, сидящей передо мной на ребре монитора. Если верить интернету, скоро она опять впадёт в спячку. Спрячется в каком-нибудь укромном уголке и будет видеть сны о залетейских туманах и полях бледных асфоделей.
— Тим, можешь подойти?
— Конечно.
На лацкане строго чёрного пиджака Ольги тоже сидит золотая бабочка-брошка, а у Дрейка сегодня нет повязки на левом запястье… Я обрываю мысль.
— Почитай: может, надо что-то добавить?
Быстро пробегаю глазами по строчкам отчёта о найденной заказчиком дыре в «БухУчёте» и принятых нами мерах.
— Да нет, думаю, достаточно.
— Тогда я отправляю на печать.
Сегодня седьмое марта, но поскольку Ольга принципиально не считает Международный женский день праздником, в нашей комнате это обыкновенный рабочий вторник. Спасибо Васе Щёлоку, что предупредил меня, когда мы утром поднимались в лифте, но теперь я в раздумьях: стоит ли пытаться вручить аналитику приготовленный по незнанию подарок?

Мои сомнения разрешает любопытная сценка, которую мы с Дрейком наблюдаем, когда перед обедом возвращаемся из курилки. Юноша Виталий поймал в коридоре вышедшую от шефа Ольгу и теперь пытается осчастливить её букетом гербер. Надо же, а мне казалось, будто неприязнь у них взаимная.
— Благодарю, но я не праздную, — с ледяным официозом отказывается аналитик и исчезает за дверью нашего кабинета.
Неудачливый даритель остаётся стоять столпом, даже цветы в его руках выглядят несчастными и поникшими. Нас он замечает, только когда мы подходим совсем близко, и Дрейк говорит: — Отправь курьером.
— А? — вздрагивает Виталий. Понимает, что его провал видели посторонние, и моментально выставляет линию обороны.
— Если хочешь непременно всучить девушке подарок, то отправляй его курьером, — дружелюбно разъясняет Дрейк. — Как раз на втором этаже есть такая контора.
— С-спасибо, — Виталий явно ожидал насмешку вместо совета, однако не теряется: — А как думаете, карточку вкладывать?
— Думаю, она твои герберы и без карточки узнает.
— Понятно, — И, немного помявшись, юноша с невнятной благодарностью сбегает к лифтам.
— Донжуан непуганый, — хмыкает ему вслед Дрейк. — Нет бы сначала собрать информацию о предпочтениях дамы сердца.
— Тогда зачем было подталкивать его по неправильному пути?
— Почему неправильному? С Ольгой не прокатит — с другой девушкой сработает. А без ошибок трудных опыта не наберёшься, это ещё классик сказал.

Теперь Ольга вынуждена принять подарок, но как только за курьером закрывается дверь, отправляет букет в мусорную корзину. Однако, на счастье бедных гербер, у них находится защитник.
— Эгоистка ты, Ольга, — Дрейк вытаскивает цветы из бумажного сора.
— С чего бы вдруг? — воинственно прищуривается аналитик.
— С того. Ты о своей офисной зверушке подумала, прежде, чем такой источник нектара выбрасывать? Может, ей разнообразия от вашего сиропчика хочется?
— Откуда в них нектар — они даже выглядят натуральным пластиком.
— Ну, это по твоему мнению. Так, у нас, вообще, какая-нибудь ваза имеется?
— Нет, конечно, — Вася взирает на разворачивающееся действо с видом завзятого театрала. — В этой комнате получать цветы не принято.
На камешек в феминистский огород Ольга реагирует гордым молчанием и пристальным взглядом в монитор; я же, поразмыслив, вношу рацпредложение: — Можно разрезать полторашку с водой для алоэ.
— А что, нормально получится, — подхватывает идею Дрейк. — Давай её сюда.
С помощью канцелярского ножа бутылка непринуждённо превращается в вазу, после чего букет торжественно водружается на подоконник. Заинтересовавшаяся суетой бабочка вспархивает с угла шкафа, делает круг по комнате и усаживается на средний цветок.
— Что и требовалось доказать, — победно резюмирует Дрейк, а Ольга делает ещё более занятой и сосредоточенный вид.
— Да-а, ребята, — раздумчиво тянет Вася. — С вами никакого цирка не надо. А ведь казалось бы: взрослые люди.
— Иногда возраст приходит один, — отбалтывается Дрейк расхожей шуткой. — Пускай хотя бы у зверушки сегодня будет праздник.

***


После возвращения с той стороны мне перестали сниться чужие сны. Я решил было, что именно эту способность отдал в обмен за переправу через Ахерон, но в ночь перед Восьмым марта вижу во сне берег тихой, заросшей камышом речушки. Выгоревшее от июльской жары небо, снующие туда-сюда бирюзовые стрекозы, запах стоячей воды. По узкой тропке вдоль берега идут парень и девушка. Загорелые, беззаботно-летние; он — в обрезанных под шорты джинсах и песочного цвета тенниске, через плечо перекинуто полосатое полотенце, она — в коротеньком белом сарафанчике, по подолу которого ведут хоровод жёлтые бабочки. У меня никак не получается разобрать черты девичьего лица — значит, передо мной подлинная хозяйка сна. Её короткие тёмные волосы похожи на Ольгины, и если бы рядом упругой походкой шагал высокий, атлетически сложенный брюнет, то я бы ни секунды не сомневался, кому принадлежит видение. Однако спутник девушки светел мастью, нескладен и откровенно тощ. Примерно таким же был я сам в далёкие шестнадцать, только с девчонками не гулял.
— Смотри, заводь без камыша! — девушка легконогой нимфой сбегает к реке.
— Осторожней, не поскользнись, — торопится следом парень.
— Ай, не поскользнусь! — отмахивается девчонка. Присаживается на корточки, трогает воду, будто котёнка гладит. — Тёплая, только дно илистое.
— Тут везде так, — её приятель становится рядом и немедленно получает в лицо фонтан брызг. — Эй, не балуйся!
— А ты не будь таким серьёзным. И вообще, пошли купаться!
— Ил не пугает?
— Не-а. Я же плавать буду, а не на дне стоять.
— Ну, тогда иди.
— А ты?
— На берегу в теньке посижу.
Пока девушка русалкой плещется в реке, мы с пареньком отдыхаем на траве под старым тополем. Чем дольше я разглядываю их обоих, тем чуднее мне кажется сон. Ольга и Тим? Пускай наши отношения перешли с уровня коллег на уровень приятелей с общими интересами — этого слишком мало для сновидений о нас, как о паре. И потом: разве она разлюбила Дрейка? Разве вообще возможно разлюбить Дрейка?
— Точно купаться не пойдёшь? Там ила-то совсем чуть-чуть.
— Точно, — парень протягивает полотенце выбравшейся на берег купальщице. — Второй раз в воду полезешь?
— Наверное, нет. Сейчас обсохну, и надо домой собираться, — девушка кутается в полотенце и грациозно усаживается рядом с приятелем. — Мама просила на обед не опаздывать.
Молодые люди чинно сидят бок о бок, но расстояние между ними каким-то волшебным образом становится всё короче и короче. Наконец, парень нерешительно обнимает точёные плечи подруги, та с едва заметным довольным вздохом кладёт голову ему на грудь, а я, не желая быть нескромным соглядатаем, отворачиваюсь и просыпаюсь.

Сквозь щель между шторами с улицы сочится серый предутренний сумрак. Забывая моргать, таращу глаза в потолок; грудная клетка пережата стальным обручем тоски — толком ни вздохнуть, ни выдохнуть.
Ольга и Тим. Мне безумно жаль сейчас, что такой вариант возможен только во сне. Увы, я тот, кто я есть, и останусь собой даже за чертой — проверено опытом. Но самая большая беда в том, что разделённые сны всегда отражаются в яви, а Ольга не заслуживает новой безответной влюблённости.
— Кто предупреждён, тот вооружён, — шепчу я сам себе. Ещё не поздно всё предотвратить.

***


Приготовленный для Ольги «живой» японский шоколад я дарю тёте Шуре, чем трогаю её едва ли не до слёз. Поздравляю с Восьмым марта, спрашиваю, звонил ли Лёвка. Нет, но ведь время даже к обеду не подошло. Ещё позвонит. В голосе соседки звучит такая надежда на сына, что я не выдерживаю и прошу у неё номер Льва. Обоснование про «всякий случай» изобретается на ходу, однако тётя Шура мне верит и диктует телефон, для надёжности записанный на форзаце растрёпанного справочника. Я мысленно даю Лёве время до пяти вечера на то, чтобы самому вспомнить про праздник и позвонить матери. Потом уже настанет мой черёд напоминать ему о сыновнем долге.
Дома я на всякий случай проверяю, что не должен Ольге никаких книг. Она, в свою очередь, так ничего у меня и не брала, однако вновь предлагать я не стану — пора возвращаться к деловому стилю общения.

Планов на выходной у меня нет, если, конечно, не считать планом «Просто дети» Патти Смит. Эту книжку мне случайно принесло по волнам ноосферы, и я, много лет пренебрегавший беллетристикой, не на шутку увлёкся. Но за окном во всю светит солнце и задорно галдят воробьи — грешно будет упустить возможность пройтись по моим любимым маршрутам, посмотреть, много ли на них переменилось за зиму.
Гуляю я до тех пор, пока удовольствие от весенних бульваров и улиц не затмевается чувством голода. Однако перед тем, как уйти обедать, под надуманным предлогом заглядываю к соседке. Мне даже не приходится повторять утренний вопрос: сияющая тётя Шура сама выкладывает подробности разговора с сыном.
— Обещал на выходных заехать, — сообщает она в финале счастливого монолога. Ох, хорошо бы, потому что на Новый год Лёвка в наших краях так и не появился.
— Тёть-Шур, а познакомьте нас, если приедет, — прошу я, повинуясь импульсу, и расплывчато поясняю: — Ну, так, на «мало ли что».
Тётя Шура обещает непременно познакомить и наделяет меня ещё горячим капустным пирогом: «Отощал-то без тётиного присмотра, земля ей пухом». От души благодарю, пускай и не верю, будто как-то существенно изменился с декабря.

Утро следующего — рабочего — дня приносит первую проверку твёрдости моего решения предотвратить предсказанное разделённым сном.
— Тим, слушай…
Я по привычке пришёл на работу в одно время с Ольгой, и ближайшие десять минут мы точно проведём с глазу на глаз.
— Ты мог бы мне помочь кое в чём?
Нехорошее начало.
— Без подробностей не могу ответить. Собрать шкаф, например, — легко, а занять до зарплаты пару сотен тысяч — навряд ли.
— Нет, не деньгами… — Ольга закусывает щеку и отчаянно бросается на амбразуру: — Тим, пожалуйста, сходи со мной в кино в субботу.
От такого предложения я буквально роняю челюсть на пол, и аналитик торопится объяснить: — Понимаешь, вообще-то, меня позвала подруга, но я абсолютно уверена — сама она придёт со своим новым молодым человеком. Так всегда бывает; меня уже достало быть третьей лишней на её празднике жизни.
— Тогда почему ты не скажешь, что занята?
— Не могу. Я и так уже дважды отказывалась под разными предлогами.
Однако, настырная у неё подруга.
— Но почему я?
— Потому что мне больше некого попросить.
Её прямота обезоруживает, и я чувствую себя чёрствой скотиной, когда говорю: — Оль, ты прости, только светский лев из меня паршивый. Мне проще десять шкафов собрать.
— Ясно, — Она разочарована и расстроена, однако марку держит. — Извини.
— Да ничего, — Несмотря на благую цель отказа, моя совесть выпускает когти. — Честное слово, во всём, кроме социальных игр, ты можешь полностью на меня рассчитывать.
— Хорошо.
Чёрта с два она меня теперь о чём-то попросит. Но зато всё идёт строго в соответствии с генеральной линией партии.

В следующий раз мои благородные намерения проверяются на прочность поздним вечером субботы, когда на экране трезвонящего смартфона высвечивается имя «Ольга».
— Да?
В динамике шумно, будто звонят из какого-то чрезвычайно людного места. На этом фоне голос Ольги звучит совсем слабо, без привычной чёткости артикуляции.
— Т-тим.
— Да, Оль, что случилось?
Не то вздох, не то всхлип.
— П-пожалуйста, забери меня отсюда.
У любого уважающего себя мужчины реакция на сигнал «Женщина в беде!» вшита прямо в подкорку мозга, и любые противоречащие ей планы сразу могут катиться в тартарары.
— Ты где? — переключив телефон на громкую связь, я одновременно натягиваю свитер и запускаю приложение вызова такси. Ольга называет место, которое, по счастливому совпадению, оказывается мне знакомым: мы с Дрейком сиживали там пару раз.
— Понял, адрес знаю. Оль, мне нужно максимум полчаса, чтобы до тебя добраться. Жди, никуда не уходи, поняла?
Теперь это точно всхлип.
— Поняла.
— Если что-то непредвиденное — тут же звони.
— Хорошо.
— Тогда отбой.
Такси обещает приехать в течение пяти минут; я распихиваю по карманам куртки необходимую мелочёвку и выхожу ждать машину на улицу. Попутно прикидываю альтернативы, если срок начнёт поджимать, однако «шашечки» по-королевски точны. Время позднее, так что дороги уже достаточно свободны, и на месте я оказываюсь даже раньше обещанного. Отпустив такси, иду к названному мне бару, на ходу набирая номер Ольги. Гудки, гудки, потом автоматический сброс вызова. Не слышит? Потеряла телефон? Толкаю дверь забегаловки: ничего себе дымовая завеса! Про закон о курении в общественных местах тут, похоже, слыхом не слыхивали. И вообще, что все эти люди забыли здесь так поздно в субботу?
— Го-о-ол!
А, вот в чём дело! Громадная «плазма» на стене запомнилась мне ещё с первого посещения, только раньше на ней крутили психоделические клипы современной попсы. И каким только ветром могло занести Ольгу в компанию к футбольным фанатам? Я озираюсь по сторонам, пытаясь хоть что-то разглядеть в дымном полумраке. Скорее интуитивно, чем визуально, угадываю ту, кого ищу, в фигурке за дальним столиком, обессиленно положившей голову на руки. Проталкиваюсь туда через бурно обсуждающих матч болельщиков: да, это Ольга, и всего на четверть полная бутылка «Арарата» перед ней на столе красноречиво сообщает о главной причине позднего телефонного звонка.
— Оль, — легко трогаю её за плечо, обтянутое тёмной водолазкой. — Я приехал.
Ольга рвано втягивает воздух, с усилием поднимает голову. Из-за царящего шума я больше по губам угадываю «Тим».
— Привет, — улыбаюсь, будто не происходит ничего из ряда вон выходящего. — Поехали домой?
Ольга бормочет «Да», пробует выпрямиться до конца и тут же зажмуривает глаза, борясь с дурнотой. Я отлично знаю, как себя чувствуешь, с непривычки употребив лошадиную дозу спиртного, поэтому дожидаюсь, пока на меня снова посмотрят, и лишь тогда помогаю Ольге встать.
— Сумка, где-то тут…
— Да, я возьму. Тебе счёт приносили?
— Я сразу…
— Ясно. Телефон, кошелёк — в сумке?
— К-кажется, — Ольга икает. — Ой, что-то мне…
— Две минуты, продержись две минуты, — Я помню, где здесь туалет, и, не тратя даром драгоценное время, тяну Ольгу в нужную сторону. Комнатушка грязновата, зато не занята, что в данных обстоятельствах намного важнее. Пока организм Ольги радикально избавляется от токсинов, я часовым стою за дверью в коридоре. Можно было бы вызвать такси, но как отвечать на вопрос о пункте назначения? Вряд привидевшийся мне в галлюцинации адрес соответствует действительности.
Из туалета Ольга выходит держась за стену, однако с куда более бодрым видом.
— Легче? — я жестом предлагаю опереться на меня.
— Д-да, — она принимает предложение, позабыв о своих принципах.
— Проверь, всё на месте? — отдаю ей сумку.
— Всё, — после короткого досмотра заключает Ольга. — Тим, у меня ещё плащ на вешалке остался.
— Сейчас заберём, не волнуйся.
Мы без лишней спешки возвращаемся в зал, где нас встречает очередное «Го-о-ол!».
— Тебе воды принести? — я с трудом перекрикиваю радостных фанатов.
— А тут есть? — ответ опять приходится читать по губам.
— Найдётся. Посидишь за столиком, пока я к стойке прогуляюсь?
Ольга кивает, и я бережно усаживаю её на стул. Помня студенческие попойки, покупаю сразу три поллитровки, которые потом опустошают с такой скоростью, будто за спиной у Ольги десятки километров безводной пустыни.
— Хватило? — спрашиваю я, когда заканчивается последняя бутылка. — Или ещё принести?
— Нет, всё, спасибо.
В этот момент на экране кто-то из футболистов бьёт по воротам из выгоднейшей позиции, промахивается, и стены бара сотрясает многоголосый возмущённый вопль.
— Готова идти? — я едва слышу сам себя.
— Да.
В отсутствие опыта Ольга не знает, что способность трезво мыслить не всегда означает способность твёрдо держаться на ногах, и поднимается слишком быстро.
— Тише, тише, — я успеваю поддержать её под локоть. Из глубин памяти не вовремя выныривает похожий эпизод галлюцинации, когда меня-Ольгу ловил Дрейк. Мысленно отмахиваюсь от назойливой мухи-воспоминания, помогаю девушке с плащом и крепко беру её под руку — самостоятельность тут пока будет лишней.
— Ну, пойдём потихоньку.

После прокуренного бара мартовский уличный воздух божественно вкусен. Мы недолго стоим у входа, наслаждаясь возможностью дышать полной грудью, а потом я спрашиваю: — Такси или чуть-чуть пройдёмся?
— Пройдёмся, — после краткого раздумья отвечает Ольга. — До проспекта.
Мы прогулочным шагом бредём по скудно освещённому скверу. Я не выпускаю руки спутницы, да и она сама не торопится высвободиться. Молчим; по характерно неровному дыханию Ольги понятно, что она из последних сил борется со слезами, а я ломаю голову, как тут поступить. Сделать вид, будто ничего не замечаю? Обнять и дать выплакаться? Снова некстати вспоминается галлюцинация: жёлтый свет фонарей, укутанные в снежные одеяла деревья, горячие губы на губах. До каменных желваков стискиваю зубы и выключаю картинку. Тогда предательница-память подбрасывает мне холод ламината под щекой и чувство тотальной опустошённости после долгой истерики. Всё, бой проигран вчистую. Я останавливаюсь и не очень ловко — почти, как Тим-из-сна, — обнимаю Ольгу.
— Плачь, — говорю её темноволосой макушке. — Просто плачь. Я ни о чём не буду спрашивать, обещаю.
Остатки плотины самообладания моей спутницы разлетаются в щепы под напором бурного потока слёз. Ольга рыдает так, будто ещё чуть-чуть — и её сердце разорвётся, а всё, чем я могу помочь, — это чистым носовым платком да бессловесным сопереживанием.

Наконец, всхлипы становятся тише и реже. Когда они стихают совсем, я мягко отстраняюсь.
— Домой?
Комкающая в руках платок Ольга вскидывает на меня опухшие глаза, но почти сразу вновь отводит взгляд. Кивает, не доверяя голосу.
— Только мне нужен твой адрес для такси.
Она хрипло называет улицу, дом и подъезд — совсем не те, что были в моей галлюцинации, — и я с первого раза вызваниваю нам машину.
— Ну всё, нас будут ждать на остановке через десять минут.
Этот вечер не назовёшь хорошим, однако по пунктуальности таксистов к нему претензий нет. Автомобиль плавно несёт нас сквозь спящий под полной луной город, в колонках на задней полке негромко играет симфоническая версия «Спокойной ночи» Цоя. Ольга всю дорогу смотрит в окно, только видит ли она проносящиеся мимо пейзажи?
Въезд в нужный двор; такси останавливается ровно перед заказанным подъездом шестнадцатиэтажной свечки. Я отдаю уговоренную сумму и помогаю спутнице выйти из машины. Потом, не спросив согласия, захожу вместе с ней в подъезд и поднимаюсь на лифте до десятого этажа. Ни одно из моих действий не вызывает у Ольги протеста, и мне это очень не нравится.
— Оль.
Ольга, уже доставшая ключи из сумки, замирает перед дверью в квартиру.
— Я поеду.
Согласный наклон головы.
— Но если тебе вдруг захочется поговорить — о чём угодно — или просто пореветь в трубку, то ты обязательно звони, поняла? Даже в четыре утра.
Ольга молчит, пристально изучая пятнышко на придверном коврике.
— Без шуток, Оль. О приличиях будешь думать, когда всё наладится.
— Ладно, — она через силу разлепляет сухие губы.
— Смотри, ты пообещала. Советую, кстати, не затягивать и сразу ложиться спать: пусть организм восстанавливается.
— Хорошо.
— Спокойной ночи?
— Спокойной.
Я ухожу с тяжёлым сердцем. Надеюсь только, что Ольга последует моему совету: лучшего лекарства от душевных ран, чем сон, я не знаю.

На улице меня окликает короткий автомобильный гудок — оказывается, таксист не уехал, а просто убрал машину с проезда. Подхожу к нему и наклоняюсь над открытым окном водительской двери.
— Вы мне сигналили?
— Тебе, тебе, — невежливо «тыкает» таксист. — Садись и говори, куда едем.
Словесная грубость меня мало трогает, так что я усаживаюсь на переднее пассажирское сиденье, называю адрес и с интересом спрашиваю: — А если бы я остался у девушки?
— Тогда я бы узнал, что потерял квалификацию. Пристёгивайся, не хватало ещё из-за тебя штраф поймать.
Теперь, когда неотложных дел больше нет, во мне просыпается жгучее любопытство. Какую беду Ольга могла заливать коньяком? Почему не дома, а в первом попавшемся баре? Связано ли это с походом в кино, от которого я отказался? Вопросы без ответов: я почти на сто процентов уверен, что в понедельник меня не ждут никакие объяснения. Максимум сухая благодарность и нескрываемое старание как можно скорее забыть невесёлый инцидент. Обычная человеческая реакция, обижаться на которую бессмысленно.
Таксист прибавляет звук еле шепчущей магнитоле, и салон наполняют аккорды «Пачки сигарет» в оркестровом исполнении. Красивая мелодия нежно касается струн моей души, нашёптывает, что, возможно, не стоит судить о людях так безапелляционно. Вдруг вбитые в меня жизнью пессимистические установки больше не действуют?

***


На следующее утро я просыпаюсь с первыми лучами заглянувшего в незашторенное окно солнца. Спать не хочется совершенно, но занятия себе я тоже найти не могу. Даже книги — вечная моя отрада — не способны отвлечь от мыслей о вчерашней истории. Меня подмывает написать Ольге сообщение с вопросом о самочувствии, однако голос разума настойчиво твердит, что в шесть утра воскресенья нормальные люди обычно пребывают в объятиях Морфея, и будить их — плохая идея.
Тем не менее среди моих знакомых есть человек не настолько щепетильный к неписанным правилам этикета.
— Привет, Тимыч! — Дрейка совершенно не смущает, что он звонит мне в несусветную, по его же собственным понятиям, рань. — Не спишь?
— Привет, не сплю.
— Я тут собрался в «Ашан» за продуктами метнуться, пока дороги пустые. Тебя подхватить?
— Думаешь, там уже открыто? — сомневаюсь я.
— Пока доедем, будет открыто. Так что скажешь?
— В принципе, я тоже сегодня в магазин собирался, — А если конкретно, то в хлебный киоск у дома. Ну да преувеличение за ложь не считается. — Куда и через сколько подходить?
— Через двадцать минут спускайся во двор.
— Хорошо.
Разговор оставляет после себя ощущение недосказанности. Думаю, у этого звонка имеются ещё причины, кроме идеалов настоящей дружбы.

— Вот скажи мне, Тимыч, своё учёное мнение о «неслучайных случайностях», — издалека начинает Дрейк после того, как мы выезжаем со двора.
— Ты про детерминизм вселенной? Ну, лично мне постулат о том, что всё подчинено изначальной предопределённости, кажется унизительным. Не для того человек получил разум и волю, чтобы дёргаться марионеткой на верёвочках космических законов. Опять-таки, если верить квантовой физике, то вероятности лежат в самой основе мироздания.
— А как же «Бог в кости не играет»?
— Эйнштейн, несомненно, был гением, однако гениальность — не страховка от ошибочных суждений.
— Короче, ты считаешь, что даже невероятные совпадения — просто совпадения, не больше?
— Не всегда. Но тогда за ними стоят земные причины, а не работа неподвластных слабому человеческому разуму сил.
— Земные причины, — повторяет Дрейк, тормозя машину на светофоре. — Ну, вот смотри, ситуация: я пригласил девушку в кино. Она согласилась, однако предложила взять с нами подругу — ладно, не вопрос. Вообще, если тобой начинают перед кем-то хвастаться, значит, воспринимают ваши отношения всерьёз, и пора рвать когти. Но это так, ремарка по теме. История же о том, что когда мы втроём встретились у входа в кинотеатр, выяснилось, что подруга мне чертовски хорошо знакома. У такого совпадения могут быть земные причины?
Загорается зелёный.
— А «знакома» — это в каком плане? — Хотя я, кажется, уже знаю ответ на свой вопрос.
— В том-то и фишка, что не в постельном. Мы с ней в одной конторе работаем.
Бедная Ольга. К такому удару невозможно быть готовым.
— Думаю, это было настоящее совпадение, без подоплёки. Вроде как встретить бывшего одноклассника в час пик на станции столичного метро.
— Так тоже бывает?
— Да, со мной случилось года три назад. Ездил в Москву на семинар и на ВДНХ нос к носу столкнулся с парнем, с которым последние два года учился в школе. Он сейчас где-то за Уралом живёт, а в столице тоже по рабочим делам оказался.
— М-да, тесен земной шарик.
Мы въезжаем на парковку торгового центра, размер которой сопоставим с лётным полем провинциального аэродрома. Немногочисленный транспорт персонала и таких же, как мы, ранних пташек сиротливо жмётся к входам занимающего не один гектар комплекса. Дрейк останавливает машину рядом с дверью-вертушкой «Ашана», глушит мотор и, выходя, вскользь замечает: — А ведь тебя мой рассказ почти не удивил. Даже имя коллеги не спрашиваешь.
— Ну, просто получилось, что я немного в курсе, — тоже выбираюсь из машины, лихорадочно соображая, какую часть истории можно раскрыть без страха выдать чужую тайну. — В четверг Ольга попросила меня сходить с ней в кино: её пригласила подруга, которой хотелось продемонстрировать своего нового молодого человека. Ольгу такая ситуация сильно задевала, поэтому она решила тоже найти себе, м-м, спутника. К сожалению, со мной ей не повезло.
— Что, серьёзно так было? И ты отказался от предложения такой девушки?
Машинально прячу руки в карманы куртки. Порой кажется, будто ради дружбы Дрейк сознательно старается забыть неудобную правду обо мне.
— Из меня паршивый светский лев, — повторяю ему данное Ольге объяснение.
— Напрасно ты так о себе, — Дрейк замолкает на полуфразе. — Чёрт. Я как-то совсем не подумал… Чёрт. Бабочка, честное слово, я без задней мысли.
— Ничего страшного, — Пускай извинения приняты безоговорочно, но смотреть куда-то ещё, кроме линий разметки парковочных мест, я себя заставить не могу. — Идём?
— Да, конечно.
Болезненная тема вовремя прикрыта, загадка вчерашнего вечера разгадана. Замечательно всё, кроме единственной мысли крепко засевшей в моей голове. Я снова и снова думаю о том, кому буду звонить, когда, узнав, что Дрейк всё-таки женится, в стельку напьюсь в нашем баре. И снова и снова прихожу к неутешительному выводу: никому.

***


Из дома я первым делом отправляю Ольге СМС с дурацким вопросом «Ты как?», получаю мало успокаивающий ответ «В порядке», но так и не набираюсь смелости для звонка. Остаток дня проходит в рутинных занятиях: я что-то готовлю, прибираюсь по верхам, задаю работу стиральной машине, пытаюсь читать. Заглядываю к тёте Шуре: увы, завтра Лёвку отправляют в срочную командировку, ему надо готовиться, и он снова не может приехать. По правде сказать, я ожидал чего-то подобного, но соседка явно расстроена. Мы пьём чай с напечёнными специально к приезду сына ватрушками у неё на кухне; я в очередной раз переслушиваю истории из Лёвиного детства, то и дело отвлекаясь на мысли о разделённом сне и несчастливых Ольгиных выходных. Я уверен, что действовал единственно должным образом, однако как это скажется в долгосрочной перспективе? Боюсь, у Ольги не тот характер, чтобы постараться дистанцироваться от человека, помогшего ей в настолько личной ситуации. Ох, лишь бы благодарность не подтолкнула её к романтическим чувствам! Может быть, если у меня получится соблюсти баланс между дружелюбием и вежливой отстранённостью, то наши отношения останутся на прежней ступени? Я прихлёбываю из чашки  остывший чай. Да уж, непростой у меня будет понедельник. Очень непростой.

Вроде бы я выхожу из дома в то же время, что и всегда, только в офисе оказываюсь вообще раньше всех. Неужто Ольгино «в порядке» не в порядке до такой степени? Может, позвонить ей, если через пять минут не придёт? Но не успеваю я убрать куртку в шкаф и включить компьютер, как на пороге комнаты появляется разрумянившаяся от быстрой ходьбы Ольга.
— Ой, ты уже пришёл? Привет!
— Привет, — я искренне рад видеть её в приподнятом настроении. — Как дела?
— В пределах естественного безобразия.
Расшифровываю это как намёк оставить прошлое прошлому. Что ж, Ольга, несомненно, в своём праве, а мне имеет смысл потратить оставшиеся до официального начала рабочего дня минуты на пару мелких багов, отчёты о которых пришли на почту техподдержки ещё в пятницу.
— Тим.
Поднимаю глаза от монитора: Ольга стоит совсем рядом. И как я её не заметил боковым зрением?
— Спасибо тебе, — она обеими руками протягивает мне пластиковый контейнер. Неуклюже встаю, на автопилоте беру подарок.
— Мне?.. А! Да ну, Оль, брось, — пытаюсь пихнуть контейнер обратно.
— Не брошу, — Ольга прячет руки за спину. — Ты меня сильно выручил, самодельный рулет за такое — смехотворная благодарность.
Открываю пластиковую крышку, и из контейнера выплывает соблазнительное благоухание домашней выпечки.
— Неужели свежий?
— Ага, перед работой пекла.
— А почему не вчера?
— За ночь бы весь вкус ушёл.
— Э-э, спасибо, — в растерянности не знаю, что ещё сказать.
— На здоровье. И я, наверное, должна объяснить… — Ольга хмурит брови, собираясь с мыслями.
— Оль, — я нахально пользуюсь моментом, чтобы перехватить инициативу в разговоре. — Это ведь личное? То, что ты хочешь рассказать?
— Ну, — заминка. — Да.
— Тогда не надо ничего объяснять. А рулет, если ты не возражаешь, я бы поделил на всех.
На лице Ольги как в калейдоскопе сменяют друг друга выражения неверия, радости, вопроса, благодарности. От последнего мне становится немного стыдно: я ведь отказался от объяснений вовсе не из-за рыцарского великодушия.
— Не возражаю, давай поделим, — соглашается Ольга, и тут дверь в комнату открывается. Я не знаю, какие флюиды улавливает вошедший Дрейк, но здоровается он многозначительно. От смущения Ольга отзывается несколько высокомерным «Здравствуй» и, подхватив у меня из рук контейнер, сбегает в комнату отдыха делить выпечку и заваривать чай.
— Слушай, Тимыч, — Дрейк опытным ловеласом щурится ей вслед, — а ты точно про себя, ну, уверен?
— Точно, — буркаю я и торопливо плюхаюсь обратно в кресло.
— Однако Ольгу ты однозначно очаровал.
— Не ставил цели, — У меня на языке так и крутится едкость про «лучших друзей девушек».
Конечно, Дрейк это слышит. Он уводит разговор на аномально тёплую погоду и пробки, потом приходит Вася Щёлок, потом Ольга приносит угощение и наносит превентивный удар пояснением: «В честь весны». Вася, конечно же, проходится по нелепости повода, однако делает это скорее с добродушием, чем с язвительностью. Откуда-то из-за шкафов выпархивает лимонница, приманенная запахом клубничного варенья рулетной начинки. Вот теперь точно все в сборе, можно приступать к чаепитию.
— Андрюша, у тебя оперативка, — Не существует такого гастрономического соблазна, который заставил бы Щёлока забыть об обязанностях Дрейковой совести.
— Блин. Так, дождитесь меня.
— Чай остынет.
— Не успеет! — доносится до нас уже из-за двери.
И мы ждём, даже лимонница, для которой Ольга заботливо отложила немного варенья на специальное бабочкино блюдце. Какое-то непонятное утро, думаю я, разглядывая почти невидимые струйки пара над моей кружкой. Но, наверное, больше всего ему подходит эпитет «хорошее». Практически наверняка.

***


Этот сон прекрасен, как исполнение самой заветной мечты. В нём хочется оставаться, не просыпаясь, до конца лет. Он яркий, выпуклый — разделённый, а значит, — сердце сладко замирает — в чём-то вещий. Пока не зазвонил будильник, я разрешаю себе понежится в грёзах о том, что могло бы быть. Проживаю каждый оттенок сонного счастья без мыслей о прошлом и грядущем, но когда смартфон принимается играть побудку, возвращаюсь в суровую действительность. В которой есть место только для правильных решений, а не для потворства собственной слабости. Пусть я потерпел неудачу в попытке увернуться от предсказанного в отношении нас с Ольгой — сейчас у меня не может не получиться. Ведь я собираюсь сделать то, в чём преуспеваю всю свою жизнь. Сбежать.
Страницы:
1 2
Вам понравилось? +26

Рекомендуем:

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

2 комментария

+ -
+5
Олег Офлайн 13 января 2021 19:34
Новый, для меня, автор. Что же вы делаете со мной своими произведениями? Уже третье, которое читаю не отрываясь. Спасибо Вам за ваши труды!!!
+ -
+2
Лина Аспера Офлайн 13 января 2021 19:54
Цитата: Олег
Новый, для меня, автор. Что же вы делаете со мной своими произведениями? Уже третье, которое читаю не отрываясь. Спасибо Вам за ваши труды!!!


И вам спасибо за такой комментарий. Читайте с удовольствием ^^
Наверх