Лина Аспера

Я решу сам

Аннотация
Жил да был один очень упрямый омега, который хотел сам решать, с кем ему спать и кого любить. Однако репродуктивные циклы упрямством не отменишь, и в одну из самых интенсивных течек он был вынужден попросить своего лучшего друга-бету об одолжении.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Я РЕШУ САМ

========== -1- ==========
 
Говорят, если поискать, то в каждом хреновом жизненном обстоятельстве можно найти что-то хорошее. Спорить не буду; даже у моего самого что ни на есть хренового обстоятельства — течки — был свой плюс: строгое соответствие графику. Она всегда начиналась через три лунных месяца после окончания предыдущей и длилась ровно три дня. Так что я никогда не планировал на это время чего-то важного, успевал состряпать приличную отмазку для друзей и преподов в универе и в день Хэ сидел дома, заперев дверь и окна. Дверь понятно зачем — только незваных гостей мне не хватало, а окна — чтобы не поддаться искушению шагнуть вниз головой с восьмого этажа. Потому как в остальном эти дни были незамутнённым адом, над вратами которого крупными буквами высечена надпись «Хочу трахаться!».
 
Справедливости ради добавлю, что по, к-хм, интенсивности течки друг от друга порядочно отличались. Иногда чтобы снизить возбуждение до более-менее терпимого, хватало отчаянной дрочки и ледяного душа каждые два-три часа. Иногда к этому приходилось добавлять таблетки. А иногда не помогало ни-че-го, и тогда я просто сходил с ума, замурованный в теле исходившей смазкой и феромонами похотливой суки. Думаю, мне было бы проще, если бы я с самого детства идентифицировал себя с омегой. Но до первой — и нехарактерно поздней — течки я считался альфой, и выглядел, как альфа, и вёл себя, как альфа, и мне, блядь, было нормально! Гормональный сбой, как объясняли родителям врачи. Рекомендуем снизить маскулинность медикаментозно и одновременно поработать с психологом, чтобы примирить ребёнка с его настоящей сущностью. Хрен вам всем, по-альфьи жёстко отрубил я тогда. Не буду примиряться. Я это я, и собой останусь, не фиг меня в ваши сраные гендерные стереотипы запихивать. И я по гроб жизни обязан своим родителям за то, что в той истории они встали на мою сторону. Во многом благодаря этому сейчас я омега всего лишь двенадцать дней в году. Но зато каких дней!
 
После первых шести часов непрерывной, неостановимой течки у меня закончились и таблетки, и силы. Я не мог ни дрочить, ни дотащить себя до ванной — просто тупо лежал на полу посреди единственной комнаты, совершенно по-блядски приподняв задницу. Голышом, потому что мне, во-первых, было адски жарко, во-вторых же, в такой ситуации нижнее бельё только мешало. Внутри всё горело и перекручивалось в спазмах, член стоял колом, выделяющаяся из ануса смазка текла по бёдрам, а в голову лезли такие порнографические картинки, что хоть в шкафу вешайся. Я уже — как натуральная, блядь, омега — собирался расплакаться от боли и безысходности, но вдруг услышал звук поворачивающегося в замке входной двери ключа. После переезда родителей на их малую родину сделать это мог лишь один человек, и я, не удержавшись, всё-таки зашмыгал носом. Данич приехал, мой лучший друг и единственный не-родственник, кто знал про мою сучью природу.
— Ф-фух, ну и духан! Я удивлён, что твою квартиру до сих пор не взяли штурмом живущие по-соседству альфы.
Н-да, если даже Дан — типичнейший бета — учуял мой запах, значит, дело реально фиговое.  
— Ты, кстати, позу специально выбрал, чтобы им было удобнее? — Раздался шорох, и меня накрыла прохлада сдёрнутой с незастеленной кровати простыни.
— Иди на хрен, сэмпай, — буркнул я, не глядя на гостя. Почему-то за глаза на мокром месте мне было стыднее, чем за голую текущую задницу.
— Ну, во-первых, «на хрен» — это скорее для тебя актуально, — Судя по звукам, Дан уселся на пол рядом со мной. — А во-вторых, сто раз тебе говорил: не называй меня этим дебильным анимешным словечком.
— Хорошо, сэмпай, — наконец-то совладав со слёзными железами, я повернул голову к другу. Болтовня немного усмиряла похоть, поэтому имело смысл продолжить светскую беседу. — Какими судьбами?
— Дурное предчувствие, — Данич заботливо убрал с моего лба влажную от пота прядь. — Уж больно ты дёрганый был в последние дни. Что, совсем хреново?
— Совсем, — подтвердил я и по-омежьи жалобно прохныкал: — Трахаться хочу.
— Заметно, — Друг устроился поудобнее, достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и ручку и с видом профессионального психотерапевта сказал: — Рассказывай.
— О чём?
— О том, как именно хочешь.
— Э-э, подробно?
— На твоё усмотрение.
Я задумался, и даже терзавшая моё тело жажда срочного траха, казалось, слегка потеряла остроту.
— Хочу, чтобы меня выебали, — Воистину, квинтэссенция желаний течной омеги. — Хочу хуй в заднице, толстый и длинный, чтоб, сука, до гланд доставал и трахал, как отбойный молоток. Чтоб меня по полу раскатывали — долго, блядь, методично, — я осознавал, что несу уже полное непотребство, однако остановить словесный понос не мог. — А ещё лучше два хуя, по-очереди. Потому что я так хочу трахаться, что один ни хрена не справится.
— Два хуя, так и запишем, — с бухгалтерской деловитостью повторил Дан, черкая ручкой. — Таких?
Он поднёс к моему лицу блокнот со скетчем двух эрегированных членов, и мне вдруг стало смешно. Ну и ситуация — сюр, чистейшей воды сюр!
— Правому длины добавь и головку побольше сделай, — скопировал я деловитую интонацию Данича.
— Хорошо. Третий точно не нужен?
— М-м, да нарисуй, жалко что ли? На всякий случай.
— А ему достанется?
Я подумал о моих перепачканных смазкой бёдрах, о болезненно чувствительном анусе, лопающихся яйцах и члене, которым, как в бородатом анекдоте, можно было смело колоть орехи.
— Не переживай, достанется, — И зашевелился, поднимаясь на четвереньки.
— Эй, ты куда? — непонимающе посмотрел на меня друг.
— В ванную, — я кое-как принял вертикальное положение и завернулся в простыню наподобие античной тоги. — Дрочить.
 
Закрывать дверь на защёлку я не стал — Дан свой человек, а от несчастных случаев и течные омеги не застрахованы. Однако воду для создания шумового фона пустил и даже забрался в душевую кабину. Присел на корточки и занялся объявленным делом, то есть дрочкой. Но то ли я слишком долго тянул с разрядкой, то ли гормональная буря в моей крови сегодня была особенно сильной — кончить всё никак не получалось. Член буквально онемел, и в каком бы бешеном темпе я не двигал рукой, меня никак не покидало ощущение, будто я надрачиваю грёбаный муляж. Положительных эмоций это, само собой, не добавляло, и когда гремучая смесь из отчаяния, страха и возбуждения уже готова была сорвать мне крышу, я пошёл на крайние меры. Не переставая дрочить, вставил себе в задницу средний палец свободной руки — и выдал низкий, протяжный, абсолютно животный стон. Страдания или удовольствия, хрен разберёшь. Я сцепил зубы и беспорядочно задвигал пальцем, ища блядскую простату. Нашёл, снова взвыл и наконец-то кончил. В прямом смысле с искрами из глаз — не удержал равновесие и приложился лбом о стенку кабины.
— Мак, ты в порядке? — в приглушённом водой и дверью голосе Данича звучала неподдельная тревога.
— Нет, — просипел я, понял, что меня ни хрена не слышно, и уже громче повторил: — Нет! Мне, блядь, нужен хуй! В заднице! Срочно! Чтобы, блядь, пережить эти два ёбаных дня и семнадцать ёбаных часов ёбаной течки!
— Шестнадцать, — поправил Дан. — Метнуться в секс-шоп за фаллоимитатором?
Почему-то это предложение взбесило меня окончательно.
— Блядь, Данич, иди в жопу, я тебе что, извращенец?!.. — возмущённо начал я и осёкся. Мысль была безумной, однако меня слишком испугало случившееся — даже омегой быть лучше, чем кастратом. Я поспешно смыл с себя остатки спермы и смазки — случайное прикосновение к по-прежнему чувствительному анусу заставило член заинтересованно приподняться. Вот же срань, уныло подумал я, выключая воду, и вылез из душевой. Вытираться, во избежание эксцессов, не стал, просто завернулся в верную простынь и вышел из ванной.  
Дежуривший под дверью Данич смерил меня внимательным взглядом и настороженно спросил: — Что?
Я, в общем-то, не сомневался в его способности видеть меня насквозь.
— Дан, дружище, — проникновенно начал я. — Помоги, а?
— Чем?
Судя по интонации, он уже догадывался о сути моей просьбы. Наверное, поэтому с моего языка так легко слетела следующая фраза.
— Трахни меня.
Несколько секунд мы с Даном играли в «кто кого пересмотрит», а потом он ровно поинтересовался: — Так ты там всё-таки головой ударился?
— Какая разница? Дан, серьёзно. Я... у меня там... короче, если я не хочу проблем ниже пояса, то мне нужен трах. А ты единственный с кем я, ну, могу.
Показалось, или тёмные глаза Данича стали ещё темнее? Однако голос его по-прежнему звучал рассудительно-спокойно.
— Польщён твоим доверием, однако не думаю, что это здравая идея.
— Слушай, я понимаю, что друзья не для того, чтобы с ними трахаться, и вообще, тебе на эти материи глубоко по фиг... — тут я машинально посмотрел Дану чуть пониже пояса и поперхнулся окончанием фразы. Очень уж характерно топорщилась ширинка его джинсов. — Или не по фиг?
Данич устало покачал головой.
— Мак, ты прикалываешься? У тебя в квартире такой запах течки, что ножом резать можно. Естественно, мне не по фиг. Поэтому завязывай с просьбами, о которых потом пожалеешь, — я хоть и бета, но не железный.
Разумное предложение, да только от гормонов и осознания, что у Дана! стоит! на меня! моя многострадальная кукушечка всё-таки сделала мне ручкой.
— Не пожалею, — Простынь с тихим шорохом упала к моим ногам. — Даю слово.
От взгляда, каким Дан окинул меня от макушки до пят, не то что член — волоски на всём теле встали дыбом.
— Тогда идём в кровать.
 
Никакой прелюдии, я просто снова встал в позу «задница кверху», Дан просто скинул пиджак и расстегнул «молнию». От этого кроткого «вж-жик» я ещё сильнее прогнулся в пояснице — ужасно пошло, но контролировать себя я больше не мог. Задержал дыхание, не понимая, почему Дан медлит, когда вот он я, перед ним, — раскрытый, готовый, жаждущий.
— Какой же ты красивый.
От этого шёпота — восхищённого? возбуждённого? — моё сердце замерло, словно пробитое насквозь. И тогда то, чего я всеми силами избегал последние лет семь, всё-таки случилось.
 
Дан вошёл в меня одним движением и до конца, отчего мне небо с овчинку показалось. Больно, блядь! Спрашивается, на хрена столько смазки, если всё равно так больно? Я зашипел рассерженным котом, а Дан, не обращая на это никакого внимания, продолжил меня трахать. Глубоко и методично, как я, озабоченный придурок, заказывал. И что собственно характерно, боль делала моё возбуждение ещё острее. Очень скоро я почувствовал, как втягиваются яйца — я что, кончу сейчас? Просто оттого, что мою задницу разрывает член, а в бёдра стальной хваткой впиваются чужие пальцы? Ну нах, так не бывает!
— Да-а-ан!
Он замер на мне — во мне, — будто тоже пережидая близкий оргазм. Мурлыкнул на ухо: — Ох, и сладкая же ты омежка, Мак! Прям жалею, что я не альфа, а то отметил бы тебя, — и в подтверждение легко прикусил кожу у меня на загривке.
— Иди в жопу, семпа... А-ах!
— Я уже в ней, — Дан издевательски медленно передёрнул мой член. — И не называй меня «сэмпай».
— А не то что?
— А не то в следующий раз будешь одиноко дрочить в ванной.
— Блефуешь, — уверенно констатировал я и по-блядски подмахнул задом. — Двигайся давай!
— Потерпи. Не так-то просто себя контролировать, когда трахаешься с девственником.
Я сердито засопел — что, обязательно надо было напомнить?
— Ну-ну, не злись, — Дан продолжал легонько дрочить мой член. — Все такими были. И, между прочим, я горжусь, что ты доверился именно мне.
— Вот-вот, цени, — я сразу же перестал обижаться.
— Тогда финальный рывок?
Я прислушался к ощущениям и, противореча сам себе, ответил: — Не, давай ещё немного так.
Уж больно кайфово мне было ловить оттенки удовольствия от неспешной Дановой дрочки.  
— Непостоянство — имя твоё, омежка, — усмехнулся друг. — Но я рад, что тебе нравится.
«А я-то как рад», — хотел сказать я, однако тут Дан слегка изменил ритм и захват, отчего у меня получилось только сладострастное мычание.
— Сладкая, отзывчивая омежка, — Как бы разобраться, насмешничает он или комплимент делает? — Как же повезёт тому засранцу, которому ты в итоге достанешься!
Здесь смолчать уже было нельзя.
— Я не вещь, чтобы доставаться, — Удивительно, однако даже в таком положении у меня получилось это сказать характерно альфьим тоном. — И пару себе выберу сам.
— Упрямая омежка, — в голосе Дана было столько неприкрытой, необычной для него нежности, что я списал её на слуховую галлюцинацию. А скоро мне вообще стало не до аналитики.
 
В Дана будто альфа вселился. Он вколачивался в меня с такой силой и в таком темпе, что звериная похоть начисто смыла остатки моего рассудка. Я стонал и взвизгивал, и царапал матрас, и умолял — давай, ну, давай же, ещё, ещё, ещё! И когда Дан с низким рыком вошёл в меня в последний раз, а потом грубо передёрнул мой переполненный кровью и спермой член, я поймал настолько яркий оргазм, что, кажется, на миг лишился чувств.
— Мак, о господи, Мак, хороший мой, единственный, сердце моё, никому не отдам, никому...
Слышал ли я этот сбивчивый шёпот или сам его придумал? Не знаю, но в своих словах уверен точно.
— Дан, не уходи. Останься... Во мне.
 
***

Сон срубил меня почти сразу, прямо как натрахавшегося альфу из анекдотов. А обалдевшее от наконец-то полученного полноценного секса тело дало мне продрыхнуть почти половину суток, что раньше во время течки было из разряда невыполнимых миссий. Поэтому когда я снова открыл глаза, в комнате царил серый сумрак раннего утра, а цифры на табло электронных часов показывали двадцать минут пятого. Мне было тепло и лениво, я чувствовал себя полностью отдохнувшим и не хотел ни есть, ни пить. Пожалуй, — тут я прислушался к своим ощущениям в паху и в заднице — скоро мне опять захочется трахаться, в связи с чем вопрос только один: а есть ли с кем? Я зашевелился под одеялом, удивлённо отметил, что матрас снова застелен простыней, и, повернувшись на другой бок, обнаружил рядом мирно спящего Дана. Вид его выглядывающей из кокона пледа темноволосой макушки вызвал у меня двойную реакцию. Во-первых, я обрадовался и сентиментально расчувствовался оттого, что меня не оставили одного, а во-вторых, остро, до подтекающего смазкой ануса захотел секса. Тем не менее даже озабоченной омеге, вроде меня, было очевидно: ни один нормальный человек не обрадуется, если его разбудят в четыре утра. Будь он хоть сто пятьсот раз мне другом. Что ж, попробую как-нибудь справиться сам, решил я. Осторожно подкатился к Дану и принюхался — обычно я его запах не чувствовал, однако течка обострила моё обоняние, позволив различить слабый и возбуждающе вкусный аромат. Идеально. Я устроился поудобнее и, не удержав довольный вздох, взялся за член. Мелькнула мысль, что дрочить на спящего друга — это, к-хм, не совсем (или даже совсем не) правильно, однако я сердито от неё отмахнулся. Течные омеги правильными не бывают.
 
Конечно, это было не так классно, как член в заднице, но гораздо приятнее, чем прежняя моя дрочка. Я уже готовился к финалу — и марш-броску в ванную, — как Дан вдруг завозился, перевернулся и посмотрел на меня совершенно не сонным взглядом.  
— И чем это ты тут занимаешься?
От его хрипловатого спросонья голоса у меня сладко засосало под ложечкой, и я поспешно напомнил себе, что, строго говоря, на секс в течение всей течки Данич не подписывался. Здравое и ужасно разочаровывающее соображение.
— Можно подумать, ты сам не понял, — грубовато буркнул я, садясь на постели. — Извини, что разбудил, пойду в душ.
— Извиняю, — Дан гипнотизировал меня немигающим чернильным взглядом. — Моя помощь точно не нужна?
Меня как молнией прошило вдоль позвоночника снизу вверх.
— А ты не против?
Дан усмехнулся и широким жестом скинул с себя плед. Спал он в одних боксерах, и сейчас они топорщились весьма однозначно.
— Шутишь? Когда ещё я получу в своё полное распоряжение такую классную задницу?
— Так, про распоряжение я не слышал.
Усмешка Данича стала ещё шире.
— И такую задиристую омежку. Будешь сверху?
Сверху? Я вернул другу его ухмылку.
— Конечно, буду, сэмпай. Раздевайся.
 
Член у Дана оказался что надо. Прямой, с красивым рельефом и пропорциональной головкой. Был бы я обычной омегой — дал бы такому и без течки. Интересно, какой у него вкус? Я машинально провëл языком по пересохшим губам и тут же мысленно отругал себя за лезущий в голову бред. Мы здесь всë-таки трахаемся, а не извратами занимаемся.
— Не двигайся, я сам, — предупредил я лежащего на спине Дана. Уселся верхом так, чтобы было удобно тереться задницей о его член, и начал неторопливо двигаться взад-вперёд. Как бы у меня всё внутри не ныло от желания немедленного секса, прежде я собирался отыграться за «полное распоряжение».
— Мак, ты нарываешься, — Было заметно, насколько нелегко Дану давался самоконтроль, и я с мстительной усмешкой ответил: — Между прочим, ты сам предложил мне быть сверху.
— Забрать своё предложение обратно?
— Нет уж. Это будет не спортивно.
— Давай уже трахаться, спортсмен, — Дан крепко взял меня за талию, останавливая движение. — Или сверху буду уже я.
Он был очень красивый сейчас — странно, как я раньше не замечал, что у меня такой красивый друг? Интересно, а если его поцеловать?.. Я тряхнул головой прогоняя дурацкие мысли и, без необходимости повысив голос, сказал: — Ну, ладно, давай.
 
Несмотря на обильную смазку, насаживаться задницей на член всё равно было больно. Интересно, это у всех так, или просто я настолько неправильная омега?
— Ох, Мак, что ж ты такой узкий!
А вот Дану, судя по всему, было оч-чень хорошо.
— Потому что блюду неприкосновенность своей задницы, — Я наконец опустился на него полностью и длинно выдохнул, пытаясь расслабиться.
— Не уверен, что это разумно в твоём положении... — Дан не договорил, зашипев от удовольствия, когда я двинул бёдрами вверх-вниз.
— Моё положение — сидя на тебе. Что в нём неразумного? — И снова вверх-вниз, на всю длину.
— Не важно, — Ха, кто бы сомневался! — Продолжай.
И я продолжил.
 
Объезжать партнёра — занятие, с одной стороны, физически утомительное, а с другой, реально крышесносное, особенно, если найти правильный угол.
— Стоп-стоп-стоп! — Дан приподнялся, удерживая мои бёдра обеими руками. — Дай отдышаться.
— Недолго, — Потому что я был близок, очень-очень близок к разрядке, и с вынужденной остановкой меня примирило только то, что теперь мой каменный стояк оказался приятно зажат между нашими телами.
— Не волнуйся, я компенсирую, — Я мог гарантировать, что Дан специально понизил тон и добавил в голос толику хрипотцы, однако эта уверенность никак не сказалась на пробежавшей по спине волне мурашек. А уж когда он протиснул между нами руку, обхватил мой член и действительно принялся, к-хм, компенсировать, то я не продержался и несчастной минуты. Под рефлекторно зажмуренными веками вспыхнул короткий фейерверк, живот залило горячее семя — и я совершенно упустил момент, когда Дан ловким приёмчиком опрокинул меня на спину. Пускай его самого тоже хватило совсем ненадолго — я за это время успел словить дополнительный микрооргазм, превративший меня в счастливую, обкончавшуюся амёбу. Не то, чтобы я возражал — ощущения были фантастическими, — но возвращаться в нормальное состояние после такого... не хотелось.
— Тебе понравилось, — довольно констатировал Дан, не спеша выпускать меня из объятий. Я привычно отбил подачу: — Капитан Очевидность, — и заставил себя открыть глаза. Встретил полный лукавого веселья взгляд Данича и не удержался от предсказуемого вопроса: — Что?
— Ничего, — Он легонько чмокнул меня в нос и слитным движением поднялся с постели. Подхватил с прикроватной тумбочки одежду — естественно, аккуратно сложенную, — бросил через плечо небрежное: — Я в душ, — и без капли стеснения за свою наготу вышел из комнаты. А я остался валяться на перепачканной спермой и смазкой кровати, по-идиотски улыбаясь идеальной белизне высокого потолка.
 
***

Я так и не спросил у него, останется ли он до конца течки. Может, потому что это было и так понятно. А может, побоялся вспугнуть чудо, непринуждённо превратившее неизбежный трёхдневный ад в полную его противоположность. И, наверное, из того же суеверия я решил пока ничего не анализировать, а просто жить моментом и в моменте. В конце концов, я течная омега, и временное разжижение мозгов мне простительно. Поэтому сидя на залитой ярким летним солнцем кухне, я бездумно покачивался на стуле и любовался тем, как Дан готовит на завтрак воздушный омлет с беконом.
— Точно не хочешь есть? — наверное, раз в пятый уточнил Данич.
— Точно. У меня же течка — все, м-м, ненужные функции организма в анабиозе.
Дан выключил конфорку под сковородкой.
— А может, хотя бы без аппетита чуть-чуть поешь?
— Сэмпай, ты прям как заботливый муж, — хохотнул я и уже серьёзнее добавил: — Не нужно этого, правда. Всё равно на пользу не пойдёт, только тяжестью в желудке лежать будет.
Удивительное дело, однако Данич безропотно проглотил и «мужа», и «сэмпая».
— Ну, как знаешь, — повёл он плечами, перекладывая омлет в тарелку. — В принципе, с биологической точки зрения тут всё логично, хотя и не до конца понятно.
— Что именно не понятно?
— Откуда у тебя энергия берётся, — Дан налил себе кофе и уселся напротив.
— Из банального зажора перед, — раскрыл я страшную омежью тайну. — Три дня жрёшь всё, что не приколочено, три дня трахаешься без перерыва на еду — вот и весь секрет.
— Любопытно, — Данич с интересом посмотрел на меня через стол. — У альф также?
— А я откуда знаю? — я не хотел огрызаться, само как-то получилось.
Дан отложил вилку.
— Мак, — мягко начал он, — слушай, ты ведь уже давно перерос подростковый максимализм. Почему ты так упираешься против своего, м-м, естества? Что плохого, если во время течки тебя будет трахать тот, кому это предназначено?
Кого угодно другого я бы за такие вопросы быстро и однозначно послал на хуй. Кого угодно, но не Дана.
— Кем предназначено?
— Законами Менделя.
На кухне повисла солнечная тишина. Мы смотрели друг другу глаза в глаза, долго, и первым сдался Данич.
— Не важно, кем я родился, — тихо и внятно сказал я. — Важно, кто я есть.
— Упрямая омега.
— Пусть так. Но решать, с кем мне трахаться, буду я сам, а не мои гормоны.
Дан покачал головой и предпринял последнюю попытку: — А как же все эти истории про истинные пары?
— Те же яйца, только в профиль. Где-то есть кто-то, кто стопроцентно подходит мне по гормональному рисунку. Полторы недели в году у нас идиллия, а всё оставшееся время я хочу пристрелить его из рогатки за то, что он, допустим, регулярно обрызгивает сидение унитаза. И при этом мы ни хрена не можем разбежаться. Поставь себя на моё место: ты бы так хотел?
— По-моему, ты всё-таки сгущаешь краски, — увильнул Данич от прямого ответа. — Но твоя позиция мне ясна — спасибо, что разъяснил, а не послал куда подальше.
— На здоровье, — я снова принялся покачиваться на стуле. — Ты же мой лучший друг.
В ответ Дан только неопределённо хмыкнул и вернулся к завтраку.
 
***

Это была самая необычная — и самая приятная — течка в моей жизни. Мы с Даном болтали, спорили, смеялись, валялись на кровати, трахались, спали. Истратили мои невеликие запасы постельного белья и продуктов, и если с первым ещё можно было как-то смириться, то обходиться без еды Дан категорически отказался. Пришлось выползать в интернет и заказывать доставку из супермаркета, попутно поругавшись насчёт того, кто же будет расплачиваться. Я напирал на то, что Данич мой гость, он парировал тем, что я из-за своей физиологии сейчас не едок и, следовательно, просто выброшу деньги на ветер. В итоге мы, одинаково недовольные друг другом, сошлись на компромиссном решении «счёт пополам» и стали ждать доставку.
 
Во избежание проблем, заказ получал Дан.
— Над чем смеёшься? — спросил я, когда он занёс на кухню объёмный шуршащий пакет.
— Да у омежки-курьера такое лицо было, когда он твой запах учуял.
— И что не так с моим запахом?
— То, что это запах его как следует оттраханного собрата, а дверь открыл обычный бета. Вот и случился у паренька когнитивный диссонанс.
— Можно подумать, беты никогда не трахаются, — фыркнул я. Потом немного подумал и уточнил: — Так что, запах действительно другой?
— Да, немного — для такого посредственного нюхача, как я. Для нюхачей получше разница должна быть заметной.
Нельзя сказать, чтобы эти подробности были особенно важными, однако я продолжил расспросы: — И как я теперь пахну? В смысле, приятно, неприятно?
— Ты к тому, будут ли на тебя по-прежнему кидаться все встречные альфы? — верно истолковал Дан моё любопытство. — Полагаю, что будут, приятель. Метки на тебе нет, а значит, в их глазах ты продолжаешь оставаться ничейным.
— Я и в своих глазах ничейный, — традиционно огрызнулся я. Данич на это промолчал, видимо, несколько задетый грубостью моего тона, и разговор увял.
 
Я не просто так называл Дана «сэмпаем» — он был старше меня на полтора года и уже заканчивал магистратуру, параллельно работая на полставки в какой-то лаборатории. Его начальство относилось к дипломникам вполне лояльно, поэтому отговорку про консультацию у научрука съело не поморщившись. В универе же Дан мог не появляться вплоть до самой защиты, так что с этой стороны проблем в принципе быть не могло. А ещё он также, как и я, давно жил отдельно от родителей, отчего услышать после очередного траха: — Чёрт, сегодня же пятница, да? Совсем забыл, надо отцу позвонить, — было для меня несколько неожиданно.
— Зачем?
— Затем, что по пятницам я обычно ужинаю у них, — Данич безошибочно выцепил смартфон из кучи валявшейся на полу одежды. — Не волнуйся, это быстро.
— Да я и не волнуюсь. Мне выйти?
— Не надо, там нет ничего конфиденциального.
 
Разговор действительно вышел коротким.
— Пап, привет. Я сегодня не приеду. Всё нормально, я здоров, просто тут нужна моя помощь. Да, Маку. Да. Конечно. Пап, хватит, я прекрасно знаком с твоим мнением обо мне. Пока, — и Данич нажал отбой.
— Всё нормально? — на всякий случай уточнил я.  
— Всё как всегда, — поморщился Дан. — Другого я и не ждал, тем более, что дело касается тебя.  
— Меня? — Вообще говоря, за все годы нашей с Даничем дружбы его родителей я видел от силы пару раз, и то мельком. — Я что, твоему папе не нравлюсь?
— Он считает, будто я чересчур под тебя прогибаюсь, — и не обращая внимания на мои выпученные от удивления глаза, Дан пружинисто поднялся с кровати. — Пошли-ка поедим. Не знаю, как там у тебя организм работает без дозаправок, но лично я от такого секс-марафона жрать хочу перманентно.
Я, естественно, голода по-прежнему не чувствовал, однако компания — дело святое, поэтому тоже накинул на себя банный халат и потопал следом.
 
***

— Слушай, а что ты всё время пишешь?
Мы с Даном уже привычно валялись на кровати: я бездельничал, наблюдая, как по стене напротив неторопливо ползёт солнечное пятно, а он что-то черкал в блокноте.
— Секрет.
— Серьёзно? — я резво сел и с интересом посмотрел на тут же закрывшего блокнот Данича. — Дай почитать!
— Не дам.
— Почему?
— Потому что, во-первых, я не пишу, а рисую, — Дан положил блокнот на тумбочку и наградил меня полным укоризны взглядом, — и во-вторых, если ты не расслышал, это секрет.
— Какие секреты между друзья... — Я сделал коварный бросок к тумбочке, — ...ми? — и предсказуемо оказался на лопатках. Пусть я сильнее, однако реакция у Дана всегда была лучше.
— Обычные, — Данич отпустил меня и, скользнув взглядом по распахнувшимся от движения полам моего халата, приподнял бровь: — Как, уже?
— Ну, уже, — моментально ощетинился я, садясь и поправляя одежду. — А нечего меня по кровати валять, когда я в течке.
— Очень отзывчивый, — одними губами повторил Дан свой прежний вывод. Протянул руку, словно хотел погладить меня по щеке, но оборвал жест. — Сейчас?
Напряжение в паху усилилось, тем не менее я напустил на себя независимый вид.
— Да нет, можно и подождать. Так почему секрет-то?
Было видно, что Дан взвешивает: рассказать? Продолжить запираться?
— Потому что я рисую тебя, — выбрал он первый вариант. — И ещё потому, что не люблю показывать наброски.
— Ни фига себе! — Меня ещё ни разу в жизни не рисовали! — Покажешь, когда закончишь?
— Если закончу, — поправил Дан. — Покажу. Наверное.
— Э, нет, сэмпай. Первое слово дороже второго, так что всё — ты обещал!
Не успел я договорить свой торжествующий спич, как вновь оказался лежащим на спине.
— Ты когда-нибудь усвоишь, что мне не, — нависший надо мной Дан особенно выделил это «не» голосом, — нравится это японское прозвище?
— Если ты будешь так же беситься, то никогда, — Не стоило ему с такой силой вжимать меня в матрас. Как и ставить колено между моих ног.
Судя по потемневшим глазам и раздувающимся ноздрям, Дан тоже это быстро понял.
— Почувствуй себя альфой во время гона, — он придвинул колено ещё ближе к моему стояку, чтобы мне было удобнее тереться.
— Как будто в этом есть что-то плохое, — Халат под моей задницей медленно и верно намокал от смазки.
— Есть, — Дан склонился надо мной ещё ниже, почти касаясь щекой щеки. — Господи, какой очешуительный запах! Мак, твои феромоны можно продавать в качестве афродизиака — раскупаться будут мгновенно.
— Не дам я барыжить моими феромонами, — я наконец-то справился с узлом на поясе халата, змейкой вывернулся из ставшей абсолютно лишней одежды и вплотную занялся Дановой рубашкой. — Ну вот на фига ты одеваешься каждый раз, а?
— Чтобы ты замучился меня раздевать, — Я едва успел расстегнуть последнюю пуговицу, как Дан перевернул меня на живот.
— Хватит мною вертеть, как тебе вздумается, — тут же отреагировал я, но в коленно-локтевую встал и задницу по-блядски оттопырил.
— Хочу напомнить, что идея трахнуться принадлежала тебе, — одной рукой Дан опирался мне на крестец, а другой круговыми движениями поглаживал мой анус.
— Да помню я, помню! — я шире раздвинул ноги. — Давай уже, ну?!
— С полоборота, — негромко сказал Дан, будто сам себе. — Горячая, сладкая омежка. Впрочем, сейчас проверим наверняка.
Теперь он держал меня за бёдра, и только я успел удивиться, что пропустил вжиканье «молнии», как моего ануса коснулось что-то небольшое, горячее и влажное.
— Сдурел?! — задохнулся я и заелозил в попытке вырваться. — Это же... Я же... А ты туда языком!
— Ну-ка не кипиши, — сурово приказал Дан. — Ты за последние дни столько мылся, что там всё стерильно. И вообще, разве тебе не нравится?
Мне нравилось. Мне так нравилось, что хотелось тоненько подвывать на каждое Даново прикосновение. Скажу даже больше: хотелось совсем непотребного — почувствовать его язык внутри. И когда Дан считал — и воплотил — это моё желание, я действительно заскулил течной сукой и потянулся к своему члену. Я больше не мог этого выносить.
— Эй, куда? — перехватил меня Дан. — Не раньше, чем я, понял?
— Тогда трахай давай! — взвыл я и услышал долгожданный звук расстёгиваемой ширинки.
 
Этот оргазм по силе был сравним с самым первым, и единственное, о чём я жалел, так это о том, что между нами невозможна сцепка. Умирая и возрождаясь от запредельного блаженства, я напрочь позабыл про свои гордость и свободолюбие и хотел только одного — целиком и полностью, до последней клеточки принадлежать Дану. Почувствовать на своём загривке не мягкое прикосновение губ, а жёсткий, ставящий нестираемую метку укус. И пускай это помутнение рассудка длилось не дольше вызвавшего его оргазма, я почему-то очень хорошо запомнил, что пережил в тот момент. И почему-то позже вспоминая о нём, ни разу не почувствовал стыда за торжество моей омежьей сути.
 

========== -2- ==========
 
Засыпали вдвоём, а проснулся я уже один. Сразу стало понятно, что Дан не в сортире и не на кухне — слишком уж звонкая тишина стояла в квартире. Почти такая же, как у меня под рёбрами. Течка закончилась. Я снова был собой — таким, каким привык быть большую часть жизни.
 
После контрастного душа я без необходимости — щетина у меня росла отвратительно, спасибо омежьей природе — взялся за электрическую бритву и в какой-то момент вдруг замер перед зеркалом, вглядываясь в отражающегося там сероглазого светловолосого парня. Резкие скулы, нос когда-то был сломан и это до сих пор заметно, квадратный подбородок. Вместе с ростом выше среднего и атлетическим сложением — типичный альфа.
Который всего двенадцать часов назад подвывал в такт трахающему его в задницу члену.
— Я трахался впервые в жизни, — внятно сообщил я отражению. — С Даничем. И я сам его об этом попросил.
Отражение ответило недоверчивым взглядом. Как всегда после течки, происходившее в эти три дня казалось ненастоящим, не со мной случившимся. Будто я просто посмотрел горячую порнушку про двух друзей, которые по законам жанра вдруг оказались в одной постели. Я с силой потёр лоб. Вся проблема в том, что с Даном вряд ли случится подобная гормональная амнезия, а значит, единственный пункт в повестке сегодняшнего дня: сможем ли мы вернуться к тому, что было до? Ведь несмотря на все наши пикировки и взаимные подтрунивания, дружили мы по-настоящему, и мало чем я дорожил больше этой дружбы.
 
Я не помню, как именно мы познакомились, — слишком давно это было. Дан жил в соседнем дворе, учился в той же школе, что и я, несколько раз мы даже попадали в одну смену летнего лагеря. Меня невероятно восхищали его острый ум, начитанность, умение владеть собой, но я тогда был тем ещё гордым сопляком и скорее бросился бы под поезд, чем показал своё восхищение. Вместо этого я старался быть таким же — много читал, учился дискутировать и обуздывать эмоции. Поступил в тот же универ, правда, на соседнюю, более интересную мне специальность. Вообще, если задуматься, то сильнее, чем Данич, на меня влияли только родители. И ближе для меня тоже были только они — достаточно вспомнить о том, что о моей настоящей сущности Дан узнал от меня же самого. И не отвернулся.
 
Первая течка стала моим личным апокалипсисом, после которого я потерял все жизненные ориентиры и всерьёз подумывал о суициде. Остановило меня только воспоминание о том, как примерно за год до этого мой сосед по подъезду от несчастной любви шагнул с балкона девятого этажа. Я до сих пор помню вой его отца над изувеченным телом — надо быть последней бессердечной сволочью, чтобы причинить близким настолько сильную боль. Так что самоубиться я не самоубился, однако психовал по-крупному. Едва не вылетел из школы за препирательства с учителями, каждый день нарывался на драку, даже один раз напился — спустил все ежемесячные карманные деньги на бутылку бормотухи от местного самогонщика. Редкая дрянь, должен заметить, второй глоток я делал чисто из упрямства, на третьем же меня застукал Данич, отобрал бутылку и вылил её содержимое мне за шиворот. Урок я усвоил — в следующий раз попробовал алкоголь только на школьном выпускном, — а вскоре меня отучили и залупаться на окружающих. Сломанный нос, сотряс, трещина в ребре и две недели постельного режима в отделении травматологии воленс-ноленс заставят пересмотреть своё поведение. Однако по-настоящему я почувствовал, что жизнь моя далеко не закончилась, только после одного памятного разговора.  
 
Это был первый день, когда ко мне разрешили допускать других посетителей, кроме родственников. По обыкновению, в больничный тихий час мои сопалатники потихоньку свалили в зимний сад играть в карты и общаться с навещающими. Меня же разморило после обеда, и я сам не заметил, как задремал. А когда проснулся, то на стуле рядом с моей койкой сидел Дан с какой-то заумной книжкой по химии — он тогда усиленно готовился к поступлению. Почувствовав мой взгляд, Данич закрыл учебник и очень недобро посмотрел в ответ. Я напрягся в ожидании неизбежной словесной выволочки, однако он только сдержанно спросил: — Как самочувствие?
— Нормально, — Я всё ещё был очень гордым сопляком, пусть и гнусавил из-за незажившего носа.
— Тебе сказали, когда выпишут?
— Не-а. Но тутошние говорят, что дольше четырнадцати дней не держат.
— То есть к последнему звонку, — констатировал Дан.
— Угу.
Я вспомнил, что первый экзамен — как назло физика — у нашего класса аккурат на следующий день и немного затосковал.
— Что там у вас в расписании экзаменов первым стоит? — подслушал мои мысли Данич. — Не физика, случаем?
— Не помню, — соврал я, зная, что с друга станется притащить в больницу учебник и потом самолично проконтролировать моё знание билетов. Иногда он вёл себя, как натуральный старший брат.
— Ну-ну.
Я даже не сомневался, что Дан мне не поверит, однако вместо того, чтобы выяснить правду, он встал со стула и указал на пакет-«майку» у ног. — Я тебе фруктов принёс, куда сложить?
— Попробуй в тумбочку.
«Попробуй» — потому что родители были уверены, что для скорейшего выздоровления мне надо питаться домашней едой, причём в таких количествах, в каких я и здоровым никогда не ел. Вот и Данич длинно присвистнул, открыв дверцу: — Однако, склад у тебя тут. Всю палату кормишь?
— Практически, — Я привстал на койке, собираясь слезть на пол и помочь с распихиванием гостинцев, но Дан легонько толкнул меня в грудь: — Лежи, боец. Кстати, о чём хотел предупредить: ещё раз такой фортель с «один против троих» выкинешь — не посмотрю, что ты альфа, и всыплю по первое число.
Меня снова обожгло обидой на судьбу: можно подумать, тут есть на что не смотреть. Я отвернулся к окну и неожиданно для себя глухо сказал: — А я и не альфа.
В палате стало так тихо, что жужжание кружащей под потолком мухи казалось оглушительным.
— Понятно, — наконец произнёс Дан. — Впрочем, это непринципиально. Я всё равно твой друг и всё равно не позволю тебе снова причинить себе вред.
Это было как глоток чистого горного воздуха после долгого удушья.
— Ты не очень-то заносись, сэмпай, — пробурчал я, прикладывая нечеловеческие усилия, чтобы выглядеть недовольным. — Мне, между прочим, паспорт целых два года назад выдали.
Вместо ответа Дан покровительственным жестом взъерошил мне вечно спадающую на глаза чёлку. И поддержал, и за «сэмпая» отомстил.
 
***

Я невольно улыбнулся финалу воспоминания, в котором, как в капле воды, отражалась самая суть наших с Даничем отношений. Убрал электробритву обратно в шкафчик и отправился изобретать себе завтрак — аппетит снова был со мной, и аппетит хороший.
 
Подкрепив силы, я нашёл смартфон и решительно набрал номер друга.
— Привет, сэмпай, не отвлекаю?
— Привет, склеротик. Не отвлекаешь.
Я незаметно выдохнул — голос Дана звучал совершенно по-обычному.
— Как насчёт променада по набережной? Вечером, например.
— Вечером не могу — обещал заехать к родителям. А что если через час? И пообедаем заодно где-нибудь.
— Лениво готовить?
— Лениво в продуктовый идти. Так что?
— Ладно, давай через час на набережной у фонтана, — согласился я, про себя страшно довольный таким поворотом. Потому что каким бы обыденным наш разговор ни был, поверить в отсутствие последствий течки я смогу только при встрече лицом к лицу. — Увидимся.
— Да, давай.
 
Из-за нервозности я приехал к точке рандеву на двадцать минут раньше и всё остававшееся время нарезал круги вокруг фонтана. Со стороны, должно быть, это производило впечатление влюблённого, поджидающего пару, — по крайне мере, торговавший цветами с лотка паренёк-омега попытался продать мне букетик фиалок. Я сначала отказал ему невежливым рявканьем, потом, одумавшись, извинился, однако букет всё равно не купил. Ну, не ассоциировался у меня Данич с фиалками и незабудками, а других цветов у парнишки не было.
 
Самым смешным оказалось то, что нервничал я впустую. Дан пришёл минута в минуту, вёл себя как обычно и ни полсловом не вспоминал случившееся. Нельзя сказать, чтобы меня такой расклад не устраивал, но всё-таки я решился сам затронуть щекотливую тему. Ненавижу неопределённость.
Мы мирно сидели на лавочке: любовались танцующими на воде бликами и распивали пиво, благопристойно спрятав бутылки в бумажные пакеты. И когда я счёл дозу алкоголя в своей крови достаточной, то собрался с духом и сказал: — Ладно, давай начистоту. Что ты думаешь о нашем, э-э, дружеском перепихе?
Данич повёл плечами и, не глядя в мою сторону, сделал большой глоток из своей бутылки.
— То, что он был дружеским.
Пронесло, подумал я и запил этот радостный вывод остатками пильзнера. Стараясь при этом не обращать внимания на то, что согревшееся пиво неприятно горчит, а радость — слегка фальшивит.
 
***

С моего первого курса у нас с Даничем было негласное соревнование: кто получит больше экзаменов автоматом. По объективным причинам оно завершилось боевой ничьёй ещё зимой, в последнюю Данову сессию. Тем не менее в следующем семестре я по привычке работал на «автоматы» и теперь с удовольствием собирал в зачётку урожай из преподавательских автографов. Сегодня наша группа сдавала последний экзамен, и я, получив заслуженное «отл.», под завистливыми взглядами одногруппников отправился восвояси. Мне оставалось только сдать в библиотеку несколько методичек — и всё, на два месяца можно было с чистой совестью забыть об alma mater. Зажав подмышкой пакет с брошюрками, я бодро топал вниз по лестнице, как вдруг из пролёта ниже до меня донёсся негромкий прерывистый диалог.
— Пусти! Ну пусти же, я не хочу!
— Да ладно, кому ты гонишь! У тебя ведь уже задница мокрая — скажешь, не так?
— Всё равно пусти!
— Не выпендривайся!..
Тут я спустился ещё и увидел спорящих — щуплого темноволосого парнишку и крепко державшего его за предплечье рыжего качка баскетбольного роста. Происходившее между ними было понятно без слов: запахи течного омеги и возбуждённого альфы едва не сбили меня с ног. Вообще говоря, в такие вещи незнакомцам вмешиваться не принято, но обречённое отчаяние в голосе моего, как выражался Данич, собрата не услышал бы только глухой. А мимо бы прошёл только мудак, так что я предусмотрительно положил пакет с методичками на подоконник и, подходя ближе, громко сказал: — Эй, приятель, с тобой что, слухоречевая агнозия от гона приключилась? Тебе же ясно говорят: отвали.
Качок автоматически заслонил собой жертву и с нехорошим прищуром рыкнул: — А ты, блядь, кто такой?
Взгляд у него был реально тяжёлый.
— Робин из Локсли, защитник вдов, сирот и течных омежек. В последний раз повторяю: отвали от пацана.
Никогда прежде я не вставал между альфой и выбранным им омегой. Никогда прежде на меня не обрушивалось столько агрессии и приказа подчиниться — в запахе, взгляде, позе. Думаю, за то, что я выдержал и не отступил, следует благодарить только моё исключительное упрямство.
— Или что? — осклабился качок.
— Или я пересчитаю твоей самшитовой башкой все ступени до первого этажа.
Очевидно неосуществимая угроза, однако мне было нужно, чтобы он отпустил парня — пусть даже с целью съездить по морде приставучему хамлу, вроде меня. И я своего добился.
— Ну, рискни, — качок со значением хрустнул костяшками пальцев, делая шаг в мою сторону. Освобождённый омега инстинктивно попятился, я рявкул ему: — Вали отсюда, быстро! — и из-за этого чуть-чуть не успел увернуться от летящего мне в лицо кулака. Скула вспыхнула болью, но подставился я не зря: парнишка опрометью кинулся к лестнице и, перепрыгивая через ступеньку, помчался вниз.
— Ах, ты!.. — Шум отвлёк моего противника, позволив мне быстренько отступить. Какими бы фразами я не разбрасывался, драться посреди универа было откровенно неумной затеей.
Впрочем, качок придерживался другого мнения. Глаза у него буквально побелели от ярости, и он пугающе спокойным тоном сообщил: — Всё, ты труп.
Я мимоходом порадовался, что расквитался с экзаменами — можно будет лежать в больничке с чистой совестью, — и встал в боксёрскую стойку. На моё омежье счастье, когда доходило до «бей или беги», я всегда инстинктивно действовал по первому сценарию.
— Что здесь происходит?!
Трансформация была молниеносной. Только что мы с противником собирались вцепиться друг другу в глотки — и вот уже мирно стоим друг напротив друга, как два случайно заговоривших человека. А всё потому, что заместителя ректора по борьбе... то есть по работе с молодёжью знали все. И то, что прозвище «Пиздец» он носит заслуженно, — тоже.
— Ничего, — равнодушно сказал качок, глядя поверх плеча замректора.
— Ничего, — эхом повторил я и постарался аккуратно повернуться к Пиздецу боком. Не помогло — тот сурово нахмурился и спросил: — Молодой человек, что у вас с лицом?
— Упал, — ответил я с максимально честными интонациями.
Пиздец просверлил меня насквозь стальным взглядом матёрого альфы, сжал губы в нитку, однако продолжать разбирательство не стал. Бросил качку короткий приказ: — Зайдите ко мне, — и продолжил подниматься по лестнице.
— Сейчас? — громко уточнил у его спины мой противник, на что получил в ответ непререкаемое: — Сейчас.
Если бы сила намерения могла убивать, то я бы уже корчился на полу в агонии.
— Я с тобой ещё поговорю, — с нескрываемой угрозой сказал мне качок и направился вслед за ректорским замом. Я подождал, пока его скроет очередной лестничный пролёт и наконец вытер взмокший от напряжения лоб. Хорошо всё-таки, что мне до сентября не надо появляться в универе. Очень хорошо.
 
***

Данич, с которым я по обыкновению выбрался вечером погулять, оценил моё боевое ранение ёмким: — Красавец.
— Шрамы украшают мужчину, — парировал я.
— Так то шрамы, а у тебя синячара на пол-лица. На кого опять нарвался?
— Почему сразу «опять»? Я уже сто лет веду исключительно мирный образ жизни!
Попытка увести разговор в сторону пропала втуне: Дан смотрел на меня всё так же внимательно, поэтому пришлось рассказывать. Друг выслушал историю молча, а после с обманчивой мягкостью поинтересовался: — Мак, ты совсем дурак?
Признаться, я задавался тем же вопросом. Однако всё равно огрызнулся: — Да. По твоему что, надо было позволить этому мудиле изнасиловать пацана?
После короткой паузы Данич признал: — Нет, конечно. Просто этот твой качок... Опиши его ещё раз, пожалуйста.
— Н-ну, выше меня головы на пол, шире раза в полтора, тёмно-рыжий, с короткой стрижкой. Накачанный и гордится этим.
— Почему ты так думаешь?
— У него у футболки рукава специально обрезаны, чтобы бицухой светить. А, и ещё принт на ней попсовый — волчья морда с надписью «Remus».
— Так, — Дан выглядел обеспокоенным, и это был плохой признак. — Я, конечно, могу ошибаться, только по описанию он очень похож на Руда из нашего потока. И если я прав, благодари боженьку за то, что через три недели мы делаем родному универу ручкой.
— Он настолько злой и с хорошей памятью? — с напускным легкомыслием поинтересовался я.
— Настолько. Постарайся больше ему не попадаться, хорошо?
— Ну, хорошо, — Положив руку на сердце, мне и самому этого хотелось.
— Молодец, — искренне похвалил Данич и сменил тему: — Скажи, ты у себя дома мой блокнот не находил?
Не знаю почему, но у меня ёкнуло в груди. Это был первый раз с недоразговора сразу после течки, когда мы хотя бы косвенно затронули происходившее в те дни.
— Не находил. А почему ты сейчас спрашиваешь, если он так давно пропал?
— Потому что только вчера полез проверять карманы пиджака перед химчисткой.
Я почесал в затылке.
— Ты что, им с тех пор не пользовался?
— Нет. Надобности не было.
Хм-м.
— Ну, я могу поискать дома, конечно, только не думаю, что найду, — Тут я вспомнил про Дановы рисунки: — А там серьёзный компромат?
Конечно же, Дан легко понял подоплеку вопроса: — Не особенно. Просто эротические наброски, по которым сложно кого-то опознать. Однако ты всё же поищи, ладно? И если найдёшь, то, будь добр, не суй в него нос. Там есть личная информация.
— Только если потом ты мне сам покажешь эти эротические наброски, — сразу выставил я условие, и Дан скрепя сердце согласился.  
 
Имея такой стимул, я даже уборку средней степени генеральности затеял, однако блокнот так и не нашёл. Дан на эту новость сначала похмурился: — Аннигилировал он, что ли? — а потом махнул рукой: — Ладно, выплывет рано или поздно.
И, как бывало в большинстве случаев, оказался прав.
 
***

Течка никогда не подкрадывалась ко мне незаметно: о том, что четыре месяца адекватности вот-вот истекут я узнавал, во-первых, по дикому аппетиту, а во-вторых, по тому, насколько радикально мой кишечник начинал расставаться с отходами жизнедеятельности. И как бы в этот раз мне не хотелось первое списать на начало учебного года и возросшую умственную и физическую нагрузку, а второе — на подозрительные жареные пирожки в университетском буфете, календарь ясно говорил, что пора ставить дела на паузу.
 
Я дважды перепроверил расчёты — течка как назло выпадала на середину недели. Значит, придётся опять мухлевать с больничным через отцовского знакомого в регистратуре поликлиники — наши преподы не прощали прогулы даже пятикурсникам.
— Могу сделать тебе справку, что ты неделю был у нас на стажировке, — предложил Данич. Мы сидели в кафешке рядом с его домом, и я вполголоса жаловался на свою трудную жизнь под «Чёрный лес» и не менее чёрный кофе.
— Это каким же образом? — недоверчиво поинтересовался я.
— Напечатаю бумажку на лабораторном бланке, сам распишусь и заверю круглой печатью у бухгалтеров. Ни они, ни преподы особенно разбираться не будут.
— Вообще-то, это подделка документов.
— Вообще-то, твои махинации с больничным тоже. Но серьёзнее.
Мы недолго померились взглядами и одновременно отвели глаза.
— Тебе оно точно не аукнется? — Я обязан был об этом спросить.
— Точно, — А Дан обязан был именно так ответить.
— Ладно, делай, — я уныло ковырнул ложечкой и без того порядком раскрошенный кусок торта.
— На какое число?
— Где-то на двадцатое, плюс-минус день. И ещё, Дан, — я посмотрел прямо ему в глаза. — Спасибо.
— Ты же мой друг, — отказался от благодарности Данич. — И в связи с этим у меня есть ещё одно предложение.
Он замолчал, подбирая слова, а я, интуитивно догадавшись, о чём пойдёт речь, смутился до такой степени, что трусливо захотел сбежать из-за столика на фиг.
— Если у тебя снова возникнут, м-м, проблемы, — судя по тому, как пристально Дан смотрел в окно, ему тоже было неловко это обсуждать, — то можешь мне звонить. Просто набрать и сбросить — я пойму и приеду.
Я снова уткнулся взглядом в свою тарелку: — Хорошо, — а про себя решил, что лучше утоплю смартфон в унитазе, чем так поступлю. Потому что форс-мажор — это одно, а использовать друга в качестве регулярной секс-помощи — совсем другое. Особенно, если этот друг — Дан.
 
***

По расчётам и опыту течка должна была начаться в ночь на вторник, однако уже в понедельник я никуда не пошёл. Думал поучиться дома — лабораторные там оформить, курсач начать, — да лень одолела. Полдня я провалялся под сериалы, затем попил заваренного молоком чаю — аппетита уже не было, — снова улёгся смотреть кино и сам не понял, как заснул.
Снилась мне всякая хаотично-эротическая мура, от которой я проснулся разбитым, с дикой головной болью и крепким стояком. Пока собирался с моральными силами для того, чтобы пойти в ванную и решить вторую проблему, в мою гудящую голову пришла мысль попробовать разобраться с первой при помощи антипохмельных таблеток, валявшихся в прикроватной тумбочке. Не вставая, я выдвинул верхний ящик, сунул в него руку, но вместо мятого блистера нащупал что-то, похожее на книжку. Вытащил на свет божий — ба, блокнот Данича нашёлся! Ничтоже сумняшеся я открыл его на случайной странице и только потом вспомнил про своё обещание. Да ладно, сказало моё любопытство совести, одним глазочком гляну и сразу уберу обратно. Совесть многозначительно промолчала.
 
Мне не повезло — рисунков на открытом развороте не было, только текст. Всего один абзац, написанный бисерным Дановым почерком, который я честно не собирался читать. Просто мазнул глазами по первой строчке — и не мог остановиться.
 
«Думаю, если бы ты действительно был альфой, то это ничего бы не поменяло. Я бы лёг под тебя, и кричал бы, и подмахивал в такт, и просил ещё, и жалел — всем существом жалел бы, — что на мне нельзя поставить твою метку. Как жалею сейчас, что не могу поставить свою на тебе. Ты ненавидишь свою сущность — знал бы ты, как я порой ненавижу свою. Вечная френдзона, роль второго плана и полное отсутствие шансов. По объективной причине: постоянные пары складываются из альф и омег — так устроен наш мир. А мне не нужны месяц, или год, или годы счастья. Мне нужны вся жизнь, весь ты, и зря я приехал, поддался соблазну, не смог отказать, как же сложно»
 
Запись оборвалась. Уверен, Данич писал это пока я, оттраханный и счастливый, дрых без задних ног, а тут, видимо, начал просыпаться. Возможно, в блокноте были ещё какие-то заметки, но дальше я, естественно, листать не стал. Мне и так было ужасно стыдно за своё любопытство — Дан же предупреждал, что там личное, на фига я полез? Однако вместе со стыдом мою душу наполняли крайнее изумление и огромное счастье, причин которого я до конца не понимал — или не хотел понимать. И, должно быть, именно этот эмоциональный коктейль поднял меня с кровати и потянул одеваться, чтобы отвезти Дану его пропажу. Головная боль то ли прошла, то ли я перестал её замечать, однако думалка работала всё ещё плоховато. Иначе бы я обязательно обратил внимание на то, что стояк по-прежнему со мной, пусть и не такой сильный, как сразу после пробуждения. А обратив внимание, сообразил бы, что сегодня мне лучше не рисковать и сидеть дома. Увы, все мы крепки задним умом. Вот и я пришёл к последнему выводу уже на крыльце здания, в котором работал Данич, ощутив специфическую и, к несчастью, очень знакомую пульсацию внизу живота.
 
По-хорошему, надо было срочно возвращаться. Однако я представил, как еду в автобусе с набирающей обороты течкой, и мне стало дурно. Нет уж, лучше разорюсь на такси, тем более что в таксисты идут преимущественно беты, которые умеют держать себя в руках даже рядом с течным омегой. Я полез в карман за смартфоном и понял, что попал по-крупному. Смартфона не было — занятый своими мыслями я благополучно оставил его дома. Я нервно прикусил костяшку указательного пальца: что же теперь делать? Заходить, как собирался, на работу к Дану рискованно — в охране у них стопроцентно альфы, а быть коллективно выебанным в подсобке я не хотел. Идти домой пешком — обязательно на кого-нибудь нарвусь, особенно учитывая то, что уже наверняка благоухаю, как лавка с афродизиаками. Оставалось последнее: дождаться Дана, благо рабочий день неуклонно близился к концу. В его компании моей заднице грозил только один член, и не скажу, чтобы я против этого возражал.
 
Через дорогу от здания Даничевой работы, прямо напротив крыльца, очень удачно находился узкий проход между жилыми домами. Там я и укрылся, про себя благословляя то обстоятельство, что в определённые часы наш тихий центр буквально вымирал. Только бы затишье продлилось подольше, только бы Дана не задержали! И какого хрена течка началась на половину суток раньше? Я переминался с ноги на ногу, не в силах стоять спокойно. Одежда — особенно джинсы — уже доставляла неудобство, и потворствуя желанию как можно скорее её снять, я расстегнул две верхние пуговицы на тенниске. Хорошо, что сейчас бабье лето и можно ходить без куртки — два слоя ткани на себе я бы, пожалуй, не вытерпел.  
 
— Ну-ка, ну-ка, и кто это тут у нас так вкусно пахнет?
От неожиданно раздавшегося за спиной голоса я реально подпрыгнул на месте. Стремительно развернулся — и обмер. У меня не очень хорошая память на лица, но людей, от которых получаю по морде, я обычно запоминаю.
— Ты? — И меня запомнили, какая досада. — Омега? Кто бы мог подумать.
Мне резко подурнело — то ли из-за гадостной ухмылки рыжего Данова однокурсника, приближавшегося ко мне мягким охотничьим шагом, то ли из-за его запаха, наконец-то мною учуянного. Запаха альфы в состоянии гона.
«Беги!» — надрывался во мне инстинкт самосохранения, однако его отчаянный вопль легко заглушал другой голос — голос сраного инстинкта размножения. Поэтому я только меленько пятился до тех пор, пока вдруг не поскользнулся на каком-то неудачно попавшемся под ноги мусоре. Нелепо взмахнул руками, ловя равновесие, и в этот момент альфа — Руд, вспомнил я разговор с Даничем — сделал ко мне короткий бросок.
— Отвали! — затрепыхался я, безжалостно вжатый в стену.  
— Схуяли? — осклабился альфа, раздвигая коленом мои бёдра. Надо было вырываться, драться, только меня будто загипнотизировали, превратив в покорную секс-игрушку. И что самое гадское — моë тело считало это абсолютно правильным. Оно хотело, чтобы его трахнули, сильно и грубо, оно жаждало сцепки, и плевать, что на улице и посреди бела дня. И уж тем более плевать, кто именно будет это делать — главное, чтобы от него одуряюще пахло возбуждённым альфой.
 
К моему счастью, Руд к любителям доггинга не относился и вместо немедленной случки потащил меня за руку в глубину прохода. Не имея воли сопротивляться, я бросил отчаянный взгляд через плечо и успел-таки заметить выходящего с работы Дана. Вспыхнувшая надежда на спасение на несколько секунд развеяла гормональный дурман, отчего у меня наконец прорезался голос.
— Дан! — заорал я во всю глотку и тут же оказался вновь прижат к стене.
— Заткнись, — прошипел Руд мне прямо в лицо, и от белого бешенства в его глазах остатки моей свободной воли испарились с тихим шипением. — А не то выебу прямо здесь, понял?
Я машинально облизнул губы и хрипло сказал: — Давай.
На лице Руда отразились сначала короткое замешательство, потом борьба вожделения и разума, а потом он резко крутанул меня на сто восемьдесят градусов. Жарко выдохнул на ухо: — Уговорил, — и умелым движением расстегнул мои джинсы. Я обречённо закрыл глаза: «Только бы Дан меня услышал».
— Ну-ка, прогнись, — Чужая ладонь властно легла мне на крестец. — И ноги раздвинь, что ты как целка?
«Только бы Дан успел».
— Эй, ублюдок, отвали от него, живо!
Вдавливавшееся в меня горячее тяжёлое тело исчезло, и оказалось, что стоять самостоятельно я могу с преогромным трудом. Тем не менее я кое-как подтянул штаны и, держась за стену, развернулся как раз в тот момент, когда Дан чудом ушёл от кулака окончательно озверевшего Руда. И пускай мой друг умел драться — он всё равно был ниже и легче, то есть уязвимее. А значит, — Руд сделал обманный финт, и Дан согнулся пополам от удара в живот — скоро его банально изобьют до полусмерти. И я ничего не смогу сделать, только смотреть на это, как течная сука смотрит на поединок дерущихся за неё самцов. Чтобы потом с довольным повизгиванием лечь под победителя.
Никогда в жизни я не испытывал к себе такой ненависти. И когда следующий удар впечатал Дана в пыльный асфальт, у меня вдруг выбило какой-то важный предохранитель. Кровь вскипела от выброса адреналина, и я с первобытным рыком бросился на противника. Мне было насрать, кто он — альфа или чёрт с рогами, — я собирался перегрызть ему горло, потому что никто, ни одна тварь не имела права бить моего лучшего друга. Моего Дана.
 
От такого поворота событий Руд явно растерялся — он отступал под моими беспорядочными ударами, парируя, но не отвечая на них. Теперь я был для него не объектом траха, а реальной угрозой здоровью, и наконец он с отчаянным: — Да пошёл ты на хуй, псих ебанутый! — просто-напросто дал дёру. Я рванул было следом, как вдруг передо мной как из-под земли вырос Дан. Побитый, но вполне себе бодрый.
— Мак, успокойся, всё нормально, мы победили, — он схватил меня за плечи, удерживая на месте. — Пусть уходит.
Смысл его слов доходил до меня лишь частично — в ушах шумела кровь, и «мы победили» я разобрал скорее по движению губ, чем услышал. И, ликуя, отреагировал на это совершенно спонтанным образом — впился в рот Дана жадным, жаждущим поцелуем. На который почти сразу получил ответ — беты, они ведь не железные, в конце концов, и это здорово.
 
Когда мы, тяжело дыша, всё-таки сумели оторваться друг от друга, Дан, глядя мне глаза в глаза, сказал: — Ты же понимаешь, что в этой войне можно выиграть бой, но не победить?
— Понимаю, — подтвердил я и улыбнулся ему счастливой и немного сумасшедшей улыбкой. — Однако я всё-таки попробую это сделать. Ради нас.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВОЙНА, В КОТОРОЙ НЕЛЬЗЯ ПОБЕДИТЬ

========== -1- ==========
 
...и судьба обычно берет свое и у тех, кто бегает от нее — только чуть грубее.
«Вечерняя» Вера Полозкова  
 
Что такое конец декабря? Снег, ёлки, гирлянды и витающий в морозном воздухе коричный аромат чуда? Возможно, но только не для студента-магистранта, у которого зачётная неделя плавно перетекает в последнюю сессию. И уж точно не для омеги, который весь на нервах оттого, что у него вот-вот должна начаться течка, а он вынужден защищать курсовую по аналитической химии.
 
Первое, что я сделал, выйдя из жаркой и душной аудитории, — это набрал номер Дана и коротко отрапортовал: — Всё.
— Сдал? — на всякий случай уточнил Данич.
— Обижаешь, сэмпай. Конечно, сдал.
— Хорошо. Тебя встретить, склеротик?
Вопрос был далеко не праздный — последняя моя течка ознаменовалась таким приключением, повторения которого, несмотря на счастливый финал, не хотел никто. Тем не менее я ответил: — Не надо, сам нормально доберусь, — потому что, во-первых, тревожных признаков «Начинается!» ещё не было, а во-вторых, не хотел дёргать Дана с работы. Неловко как-то: взрослый лоб — и просит его встречать, словно первоклашку.
— Точно?
Я бы соврал, сказав, что мне не нравилось слышать искреннее беспокойство в Дановом голосе.
— Точно. Увидимся дома.
 
Мы жили вместе с сентября, и я втайне гордился тем, что именно Данич переехал ко мне, а не наоборот. Хотя по факту, такое решение просто было более прагматичным: Дан квартиру снимал, в то время как я получил свою однушку с барского родительского плеча после продажи нашей старой четырёхкомнатки. Однако моё эго всё равно по-альфьи надувало щёки от мысли, что моя пара живёт на моей территории.
Моя пара. Я не удержал довольную улыбку. То, что между нами происходило, больше всего напоминало розовосопельные байки про истинных — сплошной медовый месяц, когда даже дышится в унисон. Только было ещё круче, потому что взаправду и не зависело от скачков гормонального фона обоих. И вообще, я впервые в жизни предвкушал течку, а не скорбел о своей горькой омежьей доле. Провести целых три дня только вдвоём, почти не выбираясь из постели и отключив на фиг телефоны и мозг — что может быть прекраснее? Риторический вопрос, особенно с учётом того, насколько суматошными у нас выдались последние недели года.
 
И вот на этой мажорной ноте обиженная моим невниманием реальность приняла суровое решение вернуть меня на грешную землю. Причём в буквальном смысле: я поскользнулся на плохо посыпанной песком ледянке и, совершив недобалетный пируэт, едва не сел на шпагат.
— Блядь!
Кряхтя от боли, я встал сначала на четвереньки, а потом, очень аккуратно, на ноги. Отряхнулся, бросил взгляд на дорогу и, прихрамывая, рванул к остановке — подходила маршрутка с нужным номером. К несчастью, нужным не только мне одному, так что когда я до неё доковылял, все места оказались заняты.
— Стоя не беру! — рявкнул на меня водитель, и я разочарованно хлопнул дверью. Ну и ладно, ну и подумаешь. Я отошёл от края дороги, окинул окрестности мрачным взглядом и заметил неподалёку маленький цветочный киоск. Вернее, не столько именно его, сколько стоявшую в витрине пластмассовую вазу с охапкой белых гвоздик. Я тут же повеселел, решил считать неудачу с маршруткой знаком свыше и вместо того, чтобы тупить на остановке, отправился покупать цветы.
 
***

История с гвоздиками была ещё сентябрьской и началась, как это обычно бывает, с пустяковой размолвки. Я тогда только-только распробовал, какой кайф носить Дановы вещи и искренне не понимал, отчего их настоящий владелец так отрицательно к этому относится. Вот и в тот раз я получил очередное внушение: — Мак, это моя домашняя рубашка, — которое, впрочем, меня абсолютно не смутило. Я лишь кивнул: — Ага, я знаю, — и продолжил раскладывать по порядку листы лабораторной.
— Если знаешь, то верни её, — терпеливо продолжил Данич.  
— Зачем?
— Затем, что мне надо во что-то переодеться.
— У тебя же есть ещё одна. Или вообще можешь ходить топлесс — мне так даже больше нравится.
На последнее предложение Дан только укоризненно покачал головой и ушёл на кухню, оставив меня наедине с моей совестью. Ход был беспроигрышным — очень скоро я выбрался из кресла, стянул самовольно позаимствованную одежду и отправился возвращать её хозяину.
 
Так и не переодевшийся Дан чистил картошку для ужина, однако, заметив меня, отложил нож и вытер руки кухонным полотенцем.
— Извини, — сказал я, протягивая ему рубашку, и подумал, что по-хорошему надо бы наконец объясниться. — Это всё омежьи заморочки: она пахнет тобой, и мне нравится думать, что я в ней тоже так пахну. Глупо, правда?
— Ничего глупого, — Данич забрал свою вещь и одним движением накинул её мне на плечи. — Это ты извини: всё время забываю, какая ты на самом деле нежная омежка.
— Я не нежная! — мгновенно воспротивился я.
— Хорошо, — обнимая меня за талию, покладисто согласился Дан. — Ты — редкостно брутальная омежка. Так согласен?
— Иди в задницу, сэмпай.
— С удовольствием.
Несколько секунд мы не мигая смотрели друг на друга, а потом без лишних слов отправились в постель. В конце концов, ужин мог и подождать.
 
Я никогда не думал, что секс и без течки может быть таким классным, и временами мне было даже немного стыдно перед соседями за те звуки, которые они могли слышать из нашей квартиры. Однако тем вечером я, видимо, вообще превзошёл самого себя, поскольку позже обнимающий меня Данич, посмеиваясь, отметил: — Ну и заводная же ты штучка, Мак! Прямо-таки создан, чтобы тебя трахать.
Будь у меня мозги в чуть менее разжиженном состоянии, я бы нашёл, чем отбить, но в тот момент просто брякнул не думая: — Поправочка: чтобы именно ты меня трахал.
Дан едва слышно вздохнул и ещё крепче прижал меня к груди.
— Хотел бы я... — Он замолчал, не закончив «чтобы так и было», однако мне продолжения и не требовалось.
— Так и есть. Я, — тут пришлось набрать в лёгкие побольше воздуха, словно перед прыжком с обрыва, — тебя люблю. И абсолютно уверен, что это на всю жизнь. Разве ты сам не чувствуешь, как мы подходим друг другу, ну, не знаю, душами что ли?
— Романтик ты, Мак, — добродушно усмехнулся Дан мне в макушку. — Вот уж никогда бы не подумал. Но вообще, ты скорее прав, чем нет. Мне тоже кажется, что в нас есть какое-то сродство, и я рад этому, честно, очень рад. Однако мне было бы гораздо спокойнее, если бы мы укладывались в традиционный расклад «альфа-омега». Слишком уж всё... хрупко.
Я промолчал — у меня тоже порой возникало ощущение, будто мы скользим по припорошенному снежком тонкому льду, а где-то впереди нас поджидает невидимая полынья. Ну и пусть, упрямо сказал я про себя, зарываясь носом едва ли не к Дану подмышку. Главное, чтобы мы были вместе.  
 
А на следующий день я проходил мимо цветочного магазина и, поддавшись порыву, купил пять снежно-белых гвоздик, нарядных и строгих. Как знак благодарности, доверия и силы моего чувства — первого и, я твёрдо знал, единственного в моей жизни.
 
***

Стоило мне расплатиться и получить в руки букет, для пущей сохранности завёрнутый в газету, как к остановке снова подошёл автобус с нужным номером. Причём полноценный «НЕФАЗ», а не тесная «газелька», да к тому же полупустой. Так что я барином расположился у окна на заднем ряду сидений, положил цветы на пустое кресло рядом и с головой нырнул в мечты о предстоящем вечере. Думал, как приеду домой и закину тушиться овощи с мясом на ужин, как затем вернётся с работы Дан и пойдёт в душ — по его выражению, смывать трудовой пот. Ну, а я, естественно, увяжусь следом, и пускай из-за этого до кухни мы доберёмся очень нескоро, зато ингредиенты рагу как раз успеют «пережениться». Потом Дан будет ужинать, а я — смотреть на него, и он будет шутить про «заботливую омежку», а я в ответ — намекать про свой корыстный интерес, и в результате мы вновь окажемся в постели, и посуда будет не вымыта, да фиг бы с ней, потому что я, оказывается, успел жутко соскучиться... Тут автобус чересчур резко затормозил, вытряхивая меня из мечтаний. Я машинально посмотрел в окно — не авария ли? — и обнаружил, что благополучно пропустил свою остановку.
— Ах, ты ж! — Я подорвался с сидения и торопливо выбрался на улицу. Огляделся: местность была смутно знакомой, значит, далеко уехать не успел. Ладно, прогуляюсь, беспечно решил я, провожая взглядом «НЕФАЗ», и тут до меня дошли два обстоятельства. Первое — что гвоздики остались в автобусе. И второе — что приятное томление внизу живота связано не только с моими эротическими грёзами.
 
Конечно, я сразу же позвонил Дану.
— Началось, сэмпай.
— Ты дома? — Даже через динамик ощущалось, что Данич молниеносно подобрался.
— В том-то и дело, что нет. Проехал остановку, теперь примерно квартал обратно топать.
— Заказывай такси.
Я задумчиво потёр лоб — да, оптимальный вариант.
— Хорошо, тут как раз «шашечки» возле магазина стоят.
— Только прежде, чем в машину сесть, скинь мне её номер, ладно?
Это уже попахивало паранойей, однако я пообещал: — Ладно, — и добавил: — Возвращайся скорее.
— Уже иду отпрашиваться, — В трубке действительно появилось эхо, будто Дан теперь шагал по гулкому коридору. — Держи меня в курсе.
— Ага, — и я дал отбой. Следовало поторапливаться, пока на мои феромоны не сбежались все альфы округи. Я подошёл к такси и наклонился к водительскому окну, предусмотрительно открытому при моём приближении.
— Шеф, до Мостовой пять подкинешь?
— Подкину, садись, — отозвался водитель стандартной фразой и вдруг застыл, вглядываясь в моё лицо. И я застыл, неудобно скрючившись перед машиной и так же не сводя с него глаз. Хотя на самом деле зрение тут играло второстепенную роль, куда важнее был запах — кружащий голову, невыразимо вкусный запах альфы. Робкий огонёк сладкой истомы у меня в паху обернулся степным пожаром, и я, наученный горьким сентябрьским опытом, шарахнулся прочь. К несчастью, недостаточно быстро.
— Стой!
Это было какое-то грёбаное раздвоение личности: я не собирался останавливаться — и всё равно послушно замер, глядя на приближающегося ко мне таксиста. Краем сознания отметил, что мы похожи — оба светловолосые, примерно одного роста и атлетического телосложения. Альфы, блядь. Только один настоящий, а второго сейчас выебут, потому что...
— Куда ты, ты разве не чувствуешь? — таксист потянул носом воздух.
О, я чувствовал — себя наркоманом в ломке, которому вдруг торжественно преподнесли шприц с героином. Вот, значит, как бывает, когда встречаются истинные. Лучше бы это оставалось для меня розовосопельной байкой.
— Ну и что? — Пусть мои ноги объявили бойкот, огрызаться я пока ещё мог. — Я не хочу.
— Врёшь, — спокойно и очень уверенно сказал таксист, остановившись всего в нескольких сантиметрах от меня. — Поехали.
В этом коротком слове было столько властной силы, что удивительно, как я не начал раздеваться прямо там, на морозе и посреди улицы.
— Нет, — с нечеловеческим усилием выдавил я из пересохшего горла.
— Да, — И он взял меня за руку. Не схватил, просто крепко сжал ладонь, но этого оказалось достаточно, чтобы не оставить камня на камне от моих жалких попыток сопротивления. Как загипнотизированный, я безропотно сел в машину, на автомате пристегнулся ремнём безопасности, и тут у меня в кармане заиграл мобильник.
«Дан».
Я достал смартфон, но смахнуть вверх по экрану не успел — усевшийся на водительское место таксист ловко выхватил сотовый у меня из рук и попросту его выключил.
— Подождут.
Смартфон отправился на заднее сидение, мотор сыто заурчал, машина тронулась, а я... я так ничего и не сделал.
 
Ехали недолго, однако в замкнутом пространстве салона смесь наших запахов достигла такой концентрации, что я расстегнул куртку, пиджак и две верхние пуговицы на рубашке, не в силах выносить сжигавший меня внутренний жар. Сознание плыло, джинсы на заднице намокли от смазки, однако если тело моё умирало от желания трахаться, то сам я больше всего хотел, чтобы всё скорее закончилось. Неважно как, главное — скорее.
 
Тем не менее я даже не пошевелился, когда автомобиль остановился в одном из дворов микрорайона, и таксисту пришлось буквально вытягивать меня из машины. От свежего холодного воздуха тумана в моей голове стало поменьше, и я всё-таки нашёл в себе силы выдернуть ладонь из чужой хватки: — Нет.
— Почему? — Таксист был так близко, что я почувствовал тепло его выдоха.
— Я тебя не выбирал.
— И что? Как будто от этого ты меньше хочешь, — Он почти касался щекой моей щеки. — А ведь ты хочешь, правда?
Я не просто хотел — я готов был кончить прямо в штаны, настолько на меня действовали его близость и запах.
— И что? — на остатках своего пресловутого упрямства парировал я. — Я человек, а не звериная самка.
— Ты — моя истинная пара, — по-волчьи оскалил таксист белые ровные зубы и с нарочитой грубостью сжал моё запястье. — И поэтому сейчас ты пойдёшь со мной.
Это был приказ альфы, а я и так слишком долго противостоял его воле. Я подчинился.
 
Дальнейшее я наблюдал будто со стороны. Сумрачный подъезд, на первом этаже — стойкое амбре кошачьей мочи, подъём на второй этаж, оббитая серым дерматином дверь без «глазка», крохотная захламленная прихожая. Одежда сама собой летит на пол, воздух приятно холодит обнажённое тело, разложенный диван-«книжка» застелен ковром, его короткий ворс немного колет колени и локти. Я жду боли, но её нет, только давление, и горячая тяжесть, и, наверное, удовольствие, потому что я слышу собственный протяжный стон, только это тоже не со мной. Потом до меня долетают отзвуки долгого оргазма, однако вернуться в тело заставляет вовсе не он, а опаляющее мой загривок чужое дыхание.
— Не смей!
Поздно. Острые зубы альфы до крови прокусывают плоть у основания шеи. И тогда я плачу — без звука и почти без слёз.
 
В общем-то, было очевидно, что случится сцепка. Как и то, что во время неё не получится избежать разговоров.
— Как тебя зовут? — После секса альфа был полон сытого благодушия.
— Макар.
— Мак, значит. А я Никита, Ник. Рад знакомству.
— Не взаимно, — ощерился я. — И зови меня полным именем.
— Злючка-колючка, — по-прежнему благодушно фыркнул Ник мне в затылок. — Ну почему ты такой дёрганый, а? Это же такая удача — нам с тобой встретиться.
— Удача?! — Я так и взвился от злости, отчего первый микрооргазм прошёл мимо моего возмущённого сознания. — В чём моя удача? В том, что лёг под неизвестно кого и в качестве бонуса получил пожизненное клеймо?
— Эй-эй, не буянь! — Ник придержал меня за пояс. — Поверь на слово, разорванная силой сцепка — не тот подарок на Новый год, который нам нужен.
— Нет никаких «нас», усёк?!
— Ещё как есть, — В доказательство Ник тронул губами поставленную им метку, и меня прошило вторым микрооргазмом. — Никак не пойму, отчего ты так возмущаешься. Ладно бы у тебя кто-то был...
— У меня кто-то есть, понял?
— Да? И где же его метка?
Я закусил губу, заставляя себя промолчать. Не стоит этому уроду знать о Дане, пусть лучше считает меня вруном или тупой омежкой, на пустом месте выдумавшей себе отношения там, где по факту есть только секс без обязательств.
— Я так и думал, — не дождавшись ответа, заметил Ник. — Слушай, я понимаю, что это слишком внезапно на нас свалилось, и тебе просто нужно время прийти в себя. Всё на самом деле хорошо, правда. У истинных пар не бывает по-другому.
«Бывает». Во рту у меня появился железистый привкус крови из прокушенной губы. Мне на хрен сдалась вся эта долбанная гормональная романтика, я хотел к Дану и ненавидел, господи, как же я ненавидел сейчас своё тело!
— Поспи, — Ник как из воздуха материализовал плед и заботливо укрыл им нас обоих. — Сцепка не скоро закончится, а тебе надо успокоиться. Вот увидишь, после сна почувствуешь себя веселее.
Я снова промолчал и, хотя не собирался спать, задышал ровнее и медленнее. У меня в голове постепенно складывался план действий, однако для его удачного осуществления было необходимо, чтобы Ник заснул. И поскольку ничто не усыпляет лучше, чем кто-то спящий рядом, я усердно изображал из себя жертву Морфея, стараясь при этом не превратить игру в реальность. Мне ни в коем случае нельзя было пропустить окончание сцепки, и я не пропустил.
 
В комнате уже порядком стемнело, когда я понял, что наконец-то закончилось. Аккуратно двинул задницей, освобождаясь, потом затаил дыхание и по миллиметру стал выпутываться из чужих сонных объятий.
— Ты куда?
Я замер на краю дивана.
— В душ.
— А, ну ладно, — не заподозривший подвоха Ник перевернулся на другой бок. — Возвращайся скорее.
Угу, держи карман шире. Я поднялся на ноги и больше не таясь потопал в сторону санузла, по пути подбирая одежду. Сколько бы ни продлилась гормональная передышка, это время надо было использовать по максимуму.
 
В ванную я занёс абсолютно все свои вещи, включая ботинки. Мыться не стал — хотя было бы не лишним, — однако для конспирации открыл кран, и по эмалированной стали загрохотала струя воды. Под этот шумовой фон я с армейской скоростью оделся-обулся, приложил ухо к закрытой двери — вроде бы тихо — и выскользнул в коридор. В три гигантских шага оказался в прихожей и буквально просочился на лестничную клетку. Аккуратно прикрыл дверь — тут язычок замка предательски щёлкнул, отчего я со всех ног рванул вниз по лестнице, будто услышав выстрел стартового пистолета. Кубарем вылетел из подъезда и уже собирался сломя голову помчаться дальше, как вдруг зацепился взглядом за чёрно-белые «шашечки» на крыше такси. Смартфон! Я заозирался в поисках орудия для будущего вандализма и удачно заметил лежавший в углу крыльца обломанный кирпич. Ровно то, что доктор прописал. Злобно ухмыляясь, я без малейшего колебания разбил у машины Ника боковое пассажирское стекло, под вой сработавшей сигнализации открыл дверцу, цапнул свою собственность и побежал. Так быстро, как не бегал ни разу в жизни, и как ни за что не хотел бы бежать снова.
 

========== -2- ==========
 
Не скажу, как долго я петлял по дворам, но в итоге затормозил перед светящимся крестом над крохотной аптекой в одной из многоэтажек. Осенившая меня мысль была проста, как дважды два: сцепка между альфой и омегой почти наверняка приводит к залёту. А поскольку единственным человеком, ради которого я согласился бы ввязаться в столь непростое дело, как рождение и воспитание ребёнка, был Дан, то требовалось немедленно что-то предпринять.
 
Фармацевт-бета встретил меня таким внимательным взглядом, что стало очевидно — течкой от меня разило всё также сильно.
— Здравствуйте, будьте добры, — я запнулся, вспоминая правильную формулировку, — таблетку для экстренной контрацепции. И воду, если есть.
Фармацевт молча достал из-под прилавка стеклянную пол-литровку минералки, а из шкафа за спиной — небольшую картонную коробочку приторно-розового цвета. Назвал общую стоимость, и я, не вдумываясь в сумму, взмахнул карточкой над терминалом. Пока медлительная машина отправляла запрос и печатала чек, я успел безжалостно распотрошить коробок. Проглотил пилюлю, запив её доброй половиной бутылки, встретился глазами с фармацевтом и зачем-то соврал: — Я в порядке, правда.
Судя по тому, что грусти и сострадания в его взгляде не убавилось, ложь вышла откровенно паршивой.
 
После аптеки весь мой адреналиновый драйв сошёл на нет. Я понимал, что надо как можно скорее возвращаться домой, — или хотя бы включить смартфон, — но охватившая меня апатия позволяла только брести, куда ноги несут, да по возможности избегать встреч с другими людьми. Успокоенная трахом и меткой жажда секса всё ещё дремала, и это было единственным светлым пятнышком во том мраке, куда неумолимо погружалась моя душа.
Начался снегопад — густой, неспешный. Чтобы разминуться с шумной компанией впереди, я свернул в ближайший проулок и неожиданно выбрался к реке. Её воды уже давно сковывал белый ледяной панцирь, только под опорами близкого автомобильного моста никак не хотела замерзать широкая полынья. Отчего-то мне вздумалось посмотреть на неё поближе, и я пошёл в сторону высокой насыпи, несущей на своём хребте оживлённую магистраль. По крутой металлической лесенке взобрался наверх и зашагал по узкой пешеходной дорожке против течения золотого потока автомобильных огней. Остановился я примерно на середине моста и, опасно перевесившись через перила, заглянул в холодную черноту омута. Снег ненавязчиво укутывал мои плечи лебяжьим одеялом, за шумом машин я самым краем слуха различал его тихую колыбельную. Полынья гипнотизировала меня, задавая одни и те же вопросы: точно ли я сделал всё, что мог? Точно ли нельзя было избежать метки? А если бы я всё-таки вызвал такси вместо того, чтобы попробовать уехать на том, которое без дела стояло у магазина? Если бы быстрее отреагировал на запах альфы и сразу дал стрекача? Если бы, наконец, попросту сообразил заорать?
— Дан, — Я неосознанно стиснул облупленные перила. Как же мне теперь показаться ему на глаза? Как, кем мы вообще можем быть после такого? Вряд ли парой — от душевной боли я скрючился, словно от приступа острого аппендицита, — но, возможно, хотя бы снова друзьями? Приятелями? Мне вдруг очень ярко вспомнился мой первый и единственный визит в гости к Дановым родителям, в конце которого его отец-альфа сказал: «Не пойми меня неправильно, ты хороший парень, это сразу видно. Тем не менее у тебя есть один глобальный недостаток — ты омега. А значит, не подходишь Даниилу».
И ведь мои родители тоже с прохладцей отнеслись к известию о том, что мы с Даном вместе. «Это ошибка, сын. Которая принесёт вам обоим много горя, когда ты встретишь своего альфу». Что ж, я встретил, и действительно не представляю, как мне с этим жить дальше.
 
— Мак!
Меня будто плетью по спине вытянули. Я стремительно обернулся и на миг захотел протереть глаза: Дан? Здесь? Откуда?
— Мак, ты сдурел? Где тебя носит, я уже морги с больницами обзванивать собрался, шесть часов ни слуху ни духу, ещё и мобильник выключен!
Я почувствовал, как мои губы растягиваются в совершенно неуместной улыбке: только Данич способен практически в любой ситуации излагать свои претензии в культурной форме. Лично я на его месте выдал бы такую тираду, в которой без цензуры можно было оставить лишь предлоги, союзы и междометия.
— Что с тобой случи?.. — Дан осёкся, затормозив в шаге от меня так резко, словно налетел на невидимую стену. Стену моего изменившегося запаха.
Я почувствовал, как у меня резко дёрнулись вниз уголки рта. Объяснять словами было долго и, в общем-то, бессмысленно, поэтому я молча повернулся к Дану спиной и оттянул ворот куртки, показывая метку.
— Мак...
От его легчайшего прикосновения к обнажённой коже я отшатнулся, будто от удара электрошокером. Развернулся и заставил себя посмотреть Дану в лицо.
— Прости, сэмпай, — Слова неприятно царапали отвыкшую от речи гортань. — Я проиграл эту войну.
— Что за чушь ты несёшь?! — Я и пикнуть не успел, как оказался в крепком кольце Дановых рук. — Какое «прости», господи, Мак?.. И потом, ты что, вот так вот сразу сдашься? После первого же неудачного боя?
— А разве, — я совсем по-омежьи хлюпнул носом и понадеялся, что Данич спишет мою сопливость на начинающуюся простуду, — он не был решающим?
— Что ты, конечно, нет! Пока мы живы и вместе, война не проиграна.
— А мы вместе? — совсем тихо спросил я о самом страшном.
— Да, — веско ответил Дан. Чуточку отстранился и, глядя мне в глаза, добавил: — Если ты этого по-прежнему хочешь.
Хочу ли я?
— Сэмпай, ты прикалываешься?
— Но истинная пара...
Я не дал ему договорить, закрыв рот поцелуем. Неужели непонятно, что вопрос был риторическим?  
 
Наверное, наши объятия под снегопадом выглядели страшно романтично. По крайней мере, проезжавшие мимо водители посигналили нам далеко не один раз.
— Домой, — наконец выдохнул Данич, чьей силе воли я всегда по-чёрному завидовал. — Сейчас, только такси вызову.
При слове «такси» я моментально напрягся, и, само собой, Дан сразу же это заметил.
— Что?
— Ничего важного, потом расскажу.
— Просто по-другому никак, — извиняющимся тоном объяснил Данич. — Если мы пойдём пешком, то можем и не дойти. Вернее, дойти, но нескоро.
Его беспокойство на этот счёт было далеко не беспочвенным: поцелуй и близость любимого человека разбудили во мне более чем определённые желания. А к экстриму вроде траха зимой на улице я всё-таки был морально не готов.
— Да, я понимаю. Звони, — В конце концов, теперь-то я не один.
 
Поездка прошла гладко, однако я всю дорогу крепко сжимал Данову ладонь. И держал его за руку до самой нашей квартиры — не брутально, зато спокойно.
— Слушай, а как ты меня нашёл? — спросил я, когда мы раздевались в прихожей.
— Повезло, — пожал плечами Дан. — Делал не знаю какой круг по району и вдруг заметил человека на мосту.  
— И сразу понял, что это я?
— Ну да, интуиция сработала. Ты как, душ сразу пойдёшь?
— Угу, — Хотя по-хорошему надо не малодушничать, а расставлять точки над ё. Я повесил куртку на вешалку и, уткнувшись взглядом в пол, начал: — Дан, про такси... Короче, тот альфа, ну, ты понял, он таксистом оказался. А я — тормоз, нет бы сразу дёру дать...
Я запнулся, и Дан мягко заметил: — Мак, ты не можешь управлять своими гормонами. Как бы сильно этого ни хотел.
Я потрогал языком накусанное место на щеке.
— Универсальная отмазка, да?
— Нет, всего лишь констатация биологического факта, — Дан осторожно приподнял моё лицо за подбородок. — Ничего не поделаешь, в нас до сих пор слишком много животного.
— Это несправедливо, — упрямо сказал я.
— Несправедливо, — согласился Данич и легонько коснулся губами моего межбровья. — Иди в душ, Мак.
Дельный совет, только я обязан был выяснить всё до конца.
— Сэмпай, и всё-таки. Неужели после всего случившегося я тебе ни капли не противен?
— Противен? — искренне удивился Дан. — А должен быть?
— Ну как же... — растерялся я.
— Иди в душ, — с нажимом повторил Данич. — И не мучай себя понапрасну.
 
Горячая вода. Холодная. Снова горячая и много-много пены, и жёсткая мочалка — жаль, невозможно соскоблить с себя кожу. Я опёрся руками и лбом на стенку душевой, позволяя кусачим струям бить меня по спине. Закрыл глаза и совершенно не заметил, как в ванную зашёл Дан.
— Вот это ты парилку устроил! — прокомментировал он, открыв дверцу, и непринуждённо проскользнул внутрь кабины. — Не возражаешь против компании?
Ещё вчера я бы и на волос не усомнился, как отвечать на этот вопрос, однако сейчас меня захлестнули противоречивые чувства. С одной стороны, мой моментально сделавшийся параллельным полу стояк красноречиво говорил о степени невозражения, а с другой, мне вдруг стало ужасно стыдно. За метку, за ноты чужого запаха в моём, за задницу, в которую меня трахал совершенно посторонний тип. Разве я имею право предлагать Дану такого себя?
— Мак, не надо, — вопреки взаимной эрекции, Данич обнял меня совершенно целомудренно. — Я ведь бета, и полностью отдаю себе отчёт в том, что твой умопомрачительный зад — исключительно твоя собственность.   
Эх, если бы моя! Я крепко зажмурился и сипло прошептал: — Прости.
— Нечего тут прощать, — твёрдо сказал Дан. — Ну-ка, вспомни, что ты столько раз мне декларировал. Ты — это не только твой запах и твои гормоны. Ты, в первую очередь, человек. Сильный, упрямый, благородный, цельный, умный — тот, кого я люблю. Хоть победившим, хоть проигравшим.
Затопившая мою душу благодарность была настолько глубока, что играючи смыла все прочие эмоции. Я изо всех сил стиснул Дана в объятиях и, не зная, как по-другому выразить свои чувства, выдохнул: — Спасибо.
— Не за что, — Дан нежно погладил меня по холке, словно полностью позабыв о стоявшей на ней отметине. — Идём в кровать?
— Да.
 
Говорят, будто метка истинной пары при сексе с другим партнёром снижает либидо почти до нуля. Хрен его знает — у меня всё осталось без изменений. А горячая вода и гормональный шторм сделали мою кожу настолько чувствительной, что казалось, будто Дан сразу касается нервных окончаний. Я тихонько поскуливал от наслаждения под его руками и губами, однако при этом совершенно не хотел немедленного траха. То, что сейчас со мной творилось, больше всего походило на наш обычный секс, только с выкрученными до упора регулировочными ручками. Непередаваемо прекрасно.
— Какой ты красивый.
Дан нависал надо мной, и было в его лице и голосе что-то такое, отчего я неожиданно для себя ляпнул: — Знаешь, я бы хотел, чтобы когда-нибудь у нас родился ребёнок, — и густо покраснел от осознания того, насколько пошло это прозвучало. Однако, судя по засиявшим от радости глазам Дана, сказанная банальность смущала лишь меня одного.
— Ну, биологически всё возможно, — Как бета до мозга костей, Данич не терял рассудительности почти никогда. — Особенно во время течки.
— Да, только я таблетку выпил. Ну, экстренной контрацепции, потому что сцепка... — я поперхнулся — нашёл о чём и когда напоминать, идиот! — и поторопился резюмировать: — Короче, в этот раз вряд ли получится.
— Ничего страшного, у нас впереди ещё очень много попыток, — успокоил меня Дан и со значением добавил: — Поэтому предлагаю сегодняшнюю считать генеральной репетицией.
— Принято, — Я тоже созрел к решительным действиям. — Чур, ты сверху.
— Лентяй, — фыркнул Данич, помогая мне перевернуться.
— Я омега в течке, мне всё можно.
— Ну да, ну да, — Дан с нажимом огладил ладонью мой крестец и, дразня нас обоих, ввёл в меня палец. Я отчётливо охнул, вот только не от удовольствия, а от боли.
— Что случилось? — Дан слишком хорошо меня чувствовал, чтобы обмануться.
— Не знаю, — честно ответил я. — Просто вдруг стало больно внутри.
— Больно внутри?
Я почувствовал, как Дан осторожно раздвигает мои ягодицы, и со свистом втянул воздух.
— Чёрт, Мак, прости, — Данич тут же убрал руки и зло прокомментировал увиденное: — Вот же урод.
— Кто? — задал я глупый вопрос, однако сразу поправился: — То есть почему?
— Потому что он тебя порвал. Я ведь не просто так тебе комплименты отвешиваю — ты реально узкий, Мак. Даже для меня, а мой размер, сам понимаешь, с альфьим не сравнить.
Значит, секса мне всё-таки не видать. Вот дерьмо. Я сел и не без тревоги посмотрел на Дана.
— Это очень фигово?
— Не думаю, — Он был огорчён, пусть и старался не показывать свои чувства. — Скорее всего, само заживёт, если не трогать. Только, наверное, надо обработать чем-нибудь.
— Угу, зелёнкой, — буркнул я. — Можно даже ёлочку нарисовать, в честь праздника.
Взгляд у Дана стал очень внимательным: — Мак, скажи, ты знаешь, что такое «токсическая вина»?
Я сердито засопел: ну вот, теперь ещё и невеждой себя чувствую.
— И что же?
— Это, в частности, когда ты осуждаешь себя за то, что по объективным причинам не мог предотвратить.
Объективным, необъективным — какая разница, если я, вдобавок ко всему, теперь не могу заниматься любовью с тем, с кем хочу больше всего на свете?
— Спасибо за психологический экскурс, — кисло поблагодарил я. — Только толку от него ноль целых, хрен десятых. Трахаться-то всё равно нельзя.
Повисла тягостная пауза, а потом Дан задумчиво сказал: — Ну, с этим вполне можно поспорить. Хочешь побыть настоящим альфой?
Сначала я подумал, что ослышался или неправильно его понял. Настоящим альфой?  
— Ты имеешь в виду, мне трахнуть тебя?
— А почему нет? Раз уж обратное пока невозможно.
Хм, и в самом деле? Воодушевлённый найденным выходом, я широко ухмыльнулся.
— Без проблем, сэмпай. Подставляй задницу.
 
Сколько бы я ни отрицал свою омежью суть, мысль попробовать себя в роли верхнего меня никогда не посещала. И сейчас, как бы уверенно я себя ни вёл, волнение моё практически не уступало возбуждению.
— Если что-то не так, говори, — предупредил я стоявшего в коленно-локтевой Дана. — И постарайся расслабиться.
— Постараюсь, — невнятно ответил он, вопреки собственным словам напрягаясь ещё сильнее.
— Расслабься, — повторил я, успокаивающе гладя его бёдра. — Я буду очень стараться сделать тебе хорошо. Обещаю.
— Благородная омежка, — натянуто пошутил Дан и тихо ахнул, когда я коснулся его ануса щедро перепачканной в моей смазке рукой.
— Всё в порядке, — Я мягко массировал рефлекторно сжавшееся мышечное кольцо снаружи, не спеша предпринимать что-то более решительное. В том числе потому, что жутко мандражировал сам. — Хочешь, буду говорить, что делаю?
— Нет, обойдусь, — Данич длинно выдохнул и наконец-то чуть-чуть расслабился.
— Ну, как знаешь, — Воспользовавшись моментом, я ввёл в него средний палец. Неглубоко, всего на фалангу, только Дан всё равно дёрнулся, как от электрического разряда.
— Ш-ш-ш, — Я очень аккуратно и бережно начал его растягивать. — Дыши.
— Угу.
Второй палец. На спине у Дана выступили бисеринки пота, однако вскоре он мужественно сообщил: — Мак, пора.
— Хорошо, — Я и сам чувствовал, что уже можно, отчего меня нехило потряхивало. — Сразу или постепенно?
— Если сможешь, то сразу.
Значит, надо смочь. Я взялся за свой твердокаменный член — только бы не опозориться и не кончить с первого же раза — сцепил зубы и одним сильным движением вошёл в Дана по самые яйца.
 
Горячо и тесно — невероятный кайф. Дан глотает воздух с коротким всхлипом, и мне безумно хочется продолжать, однако я — не альфа во время гона. Я успеваю затормозить. Выдыхаю Дану в шею: — Очень больно? — на что он коротко дёргает плечом: — Терпимо, только дай немного привыкнуть.
— Ладно, — Для меня промедление та ещё сладкая пытка, но я ведь обещал думать прежде всего о Дане.
— Благородная омежка, — теперь Данич произносит это серьёзно. — Поставишь метку?
— Она будет ненастоящей.
— Плевать.
Ну, плевать так плевать. Я сильно прикусываю ему кожу у основания шеи. Во рту становится солоно, Дан шипит, резко приказывает: — Двигайся! — и я наконец-то отпускаю себя.
 
Я не думал, что меня хватит надолго, однако запутавшееся в происходящем тело всё не спешило с разрядкой, и когда меня наконец накрыло оргазмом, то кончал я, кажется, и задницей тоже.
— Ах, да-да-да, я сейча...
Уж не знаю, какие остатки разума мною руководили, только я успел помешать Даничу «помочь себе самому». Грубо перекатил его на спину — ох, ну почему мне нельзя трахаться! Я бы на таком стояке ещё раз кончил, и был бы у нас одновременный оргазм — двести процентов! А так придётся Дану обходиться суррогатом.
— Эй, ты что делаешь! Эй! Ах-х-х!..
Я взял его в рот — весь, как мечтал давным-давно, но всё стеснялся попросить. И выпил тоже весь, потому что мой Дан должен принадлежать мне до последней капли. Как и я ему.
 
А потом мы просто лежали в обнимку, уставшие настолько, что не хотелось ни шевелиться, ни разговаривать, ни даже думать. Дан машинально перебирал мои волосы, я же, наконец почувствовав себя в полной безопасности, медленно погружался в тёмные воды сна без сновидений. И поэтому слегка вздрогнул, когда Дан сказал: — Надо бы в душ сходить и перестелить постель. Ты как считаешь?
— Может, просто свет выключим? — внёс я встречное предложение. — Всё равно, как проснёмся, опять трахаться захочется.
Дан издал тихий смешок и спросил: — Тебе, кстати, как, понравилось?
— Спрашиваешь! Конечно, понравилось. А тебе?
— Скорее да, чем нет. Вообще, интересный опыт.
— Это точно, — согласился я. — Ощущения классные, хотя и совсем другие.
— Совсем другие, — рассеянно повторил Дан и зашевелился: — Ну-ка, дай на твою метку посмотреть.
— Зачем? — удивился я, однако голову повернул.
— Затем, — Дан провёл кончиками пальцев по моему загривку, — что твой запах стал почти прежним. И я могу ошибаться, но метка побледнела.
— То есть как побледнела? — Остатки лени покинули меня окончательно, и я сел на кровати.
— Иди в ванную и взгляни сам. А пока будешь развлекаться, я как раз успею душ принять.
 
Поначалу я едва не свернул себе шею, пытаясь заглянуть за спину, однако, к счастью, быстро сообразил, что в шкафчике есть ручное зеркальце. С его помощью я наконец увидел метку — два тёмных полуокружия, которые и в самом деле выглядели бледновато.
— Она была почти чёрной, — сообщил вытирающийся полотенцем Дан. — А сейчас больше похожа на вылинявшую татуировку.
— Думаешь, так не должно быть? — нахмурился я, жалея, что из-за глупой гордыни до сих пор не разобрался во всех аспектах физиологии омег.
— Для истинной пары — нет. Метка сходит только в случае обычной связи альфа-омега, и то гораздо медленнее.
— Понятно, — я положил зеркальце на полку и с силой потёр переносицу. Даже при моём ничтожном омежьем опыте ошибиться в альфе я не мог. Но почему тогда бледнеет метка?
— Возможно, дело в гормонах, — вслух предположил Дан. — У тебя всё-таки аномальный гормональный фон, да ещё и таблетка в него соответствующую лепту внесла. Суммарный эффект вполне мог заставить биологические механизмы считать, будто метка поставлена на альфе, — вот она и стала исчезать.
— Недоказуемо.
— Да нет, принципиально исследование этого феномена возможно, однако вряд ли ты согласишься быть подопытным кроликом.
— Верно, не соглашусь, — кивнул я. — И можешь записать меня в ненастоящие учёные, только мне будет вполне достаточно, если она просто исчезнет. А по какой причине — дело десятое.
— Не запишу, поскольку сам такой же, — Данич легонько подтолкнул меня в сторону душевой. — Иди мойся, а я пока приготовлю для тебя один сюрприз.
— Какой? — навострил уши я.
— Давно обещанный. Чем быстрее искупаешься, тем скорее узнаешь.
 
Стоило мне увидеть стул, на котором стояло нечто плоское и прямоугольное, пускай даже накрытое покрывалом, как я мгновенно догадался: — Портрет, мой!
— В яблочко, — похвалил Дан мои дедуктивные способности и откинул ткань.
 
Он нарисовал меня спящим, в чём я практически не сомневался, однако думал, что в картине будет больше, м-м, откровенности. На деле же всю эротику составлял только изгиб обнажённой спины — расположенное ниже целомудренно скрывало сбившееся одеяло. Я был изображён отвернувшимся от зрителя и сладко обнимающим подушку — в точности так, как любил спать в реальной жизни.
— Красиво, — тихо сказал я, опускаясь перед стулом на одно колено, чтобы лучше рассмотреть детали. — У тебя талант, ты знаешь?
— У меня натурщик, в которого я влюблён по самую макушку, — поправил Дан. — Но спасибо на добром слове.
Не знаю, отчего меня смутило его признание, однако я поторопился увести разговор в сторону.
— А когда ты успевал рисовать? — И это действительно было загадкой, потому что дома я бы вмиг учуял запах масляной краски.
— Летом, — коротко ответил Дан, но видя моё непонимание всё-таки дал более развёрнутое объяснение: — Я закончил картину ещё в августе, а сюда просто перевёз, спрятав среди вещей.
— Ни фига себе! Почему же сразу не показал, хотя мы, между прочим, договаривались?
После короткого молчания Данич неохотно признался: — Потому что сначала я откровенно трусил её показывать, а затем решил, что это будет хороший сюрприз, например, на Новый год.
— Который, вообще-то, завтра, — из вредности поддел я и спросил: — А отчего трусил-то?
— Оттого что по ней всё понятно. Про меня и про тебя.
Я снова посмотрел на портрет и мысленно согласился. Дан сумел так явно передать через рисунок чувство нежного любования спящим, что этого не заметил бы только тупой чурбан.
— Спасибо, — запоздало, но от всего сердца поблагодарил я. — Сюрприз правда классный, в отличие от моего.
— Не переживай, она наверняка сойдёт, — Данич ласково накрыл ладонью метку у меня на холке. — Лучше скажи, картину сегодня вешать будем?
— В, — я бросил взгляд на часы, — одиннадцать вечера? Боюсь, нас соседи неправильно поймут.
— Тогда спать?
Полчаса назад я бы принял это предложение с энтузиазмом, однако сейчас...
— Тогда в постель. А там по факту разберёмся.
 
Дан оказался прав целиком и полностью: концу длинных новогодних каникул метка действительно исчезла. И тогда же в моей жизни снова объявился Ник.
 
***

Я всего-то выскочил в магазин за хлебом — даже одеваться толком не стал, просто накинул куртку прямо на домашнюю футболку и сунул ноги в разношенные кроссовки. А у самого входа в продуктовый вдруг сообразил, что оставил кошелёк дома, и, ругнувшись, поскакал через сугробы обратно. Я уже был возле своего подъезда, как за спиной раздался оклик: — Мак! — и ноги мои будто примёрзли к земле. Я понял, кто это, раньше, чем обернулся — по пробежавшей вдоль позвоночника волне мурашек, от которой захотелось поёжиться. Не удивительно, что первым моим порывом было нырнуть в подъезд под защиту домофонного замка, однако я совладал с собой. Бой надо принимать лицом к лицу.
 
— Привет! — ослепительной улыбке Ника позавидовала бы киношная суперзвезда. — Силу воли тренируешь?
— В смысле? — Я бы многое сейчас отдал за возможность не дышать, потому что от вкусного, будоражащего кровь запаха альфы реально путались мысли и слабели колени.
— Две недели ни слуху ни духу, я уже заждался, — Ник протянул руку в попытке погладить меня по щеке, однако пальцы его встретили воздух. — Эй, злючка-колючка, ещё не выбросил из головы свои глупости?
Стратегический просчёт, бесстрастно отметил мой внутренний голос. Фразы такого рода для меня всё равно, что красная тряпка для быка.
— Глупости? — оскалился я, чувствуя, как от гнева сознание обретает прежнюю ясность. — Слушай, не знаю, что ты там себе навыдумывал, однако объясню ещё раз. Я сам решаю, кого хочу иметь своей парой, и это совершенно точно не ты. Так что следи за руками, понял?
— Да почему? — до Ника явно не доходило. — Если тебя смущает, что я таксовал, когда мы встретились, то забей. Я просто друга подменял, а так у меня другая работа, и вполне престижная. Честное слово, я запросто могу обеспечивать нас двоих, пока ты учишься. Я ведь правильно догадался, что ты ещё студент?
— Я выпускник, — процедил я. — И мне не нужен богатый покровитель, ясно?
— А любящий супруг? — широким жестом выложил Ник самый, с его точки зрения, крупный козырь.  
— Он у меня уже есть.
— Неужели? — Ник даже не удосужился сделать вид, будто принимает мои слова всерьёз. — И как же он относится к тому, что на тебе чужая метка?
— Никак, — Я бесстрашно повернулся к нему спиной и спустил с плеч куртку, демонстрируя в растянутом вороте футболки голый загривок. Без намёка на гормональное клеймо.
Это был чистый нокаут.
— Невозможно, — в голосе Ника больше не было раздражающей альфьей самоуверенности. — Признавайся, ты её замазал какой-то косметикой?
— Делать мне больше нечего, — фыркнул я, накидывая куртку. — Ты что, запах мой не чувствуешь?
Растерянно моргавший Ник принюхался: — Да, и вправду... Но как же так?  
— Понятия не имею, — сознался я. — Однако факт остаётся фактом: я свободен даже с формальной точки зрения.
А вот это был уже мой стратегический просчёт, поскольку при слове «свободен» выражение огорошенности на лице Ника сменилось мрачным упрямством.
— Тем не менее мы по-прежнему истинная пара, — Он шагнул ко мне, и стало очевидно, что я слишком рано стал праздновать победу. Исходившие от Ника властные флюиды опутывали меня сотней шёлковых нитей, подавляя волю и пробуждая вполне конкретные плотские желания. «В нас до сих пор слишком много животного», — вспомнил я грустные слова Дана и до побелевших костяшек сжал кулаки. Нет уж, сейчас я не в течке и вполне могу дать отпор.
— Мне насрать, ясно? — внятно проговорил я, заставляя себя смотреть Нику глаза в глаза. — У меня моя жизнь, у тебя — твоя, и они параллельны, уясни это наконец.
Ни одна драка не требовала от меня столько сил, сколько этот поединок взглядов. Но, к своей чести, скажу, что зрительный контакт мы разорвали одновременно.
— Ты необыкновенно упрямый омега, — медленно произнёс Ник, и неожиданно раздавшийся совсем рядом голос Дана ему ответил: — Да, я тоже так считаю.
 
Это было ни разу не по-бойцовски, только я не сумел скрыть своё облегчение, когда за моим правым плечом встал надёжный, как скала, Данич. А вот Нику изменившийся расклад пришёлся совсем не по вкусу. Он помрачнел ещё больше и, переводя взгляд с одного из нас на другого, практически выплюнул: — Бета? Это шутка такая?
Тут кулаки у меня зачесались по-настоящему, однако я лишь холодно уронил: — Нет.
Ник скривился в некрасивой усмешке, снова пристально оглядел нас с головы до ног и с ядовитым «Ну-ну» крутнулся на каблуках, оборвав зашедший в тупик спор самым что на есть радикальным способом. Всё ещё настороженно наблюдая, как он маршевым шагом уходит со двора, я вполголоса сообщил Дану: — Удачно ты вышел.
— Удачно ты кошелёк забыл, а я вовремя заметил, — поправил он. — Держи, кстати.
— Ага, — я взял бумажник, и тут меня практически по темечку стукнуло неким соображением. — Ох ты ж бля! Ник! — заорал я, не думая, чем это может показаться со стороны. — Подожди! — И кинулся его догонять.
 
Ник остановился рядом со шлагбаумом у въезда во двор. Он уже открыл рот, собираясь что-то сказать подбежавшему мне, однако я его опередил.
— Вот, — я выгреб из кошелька все крупные купюры. — Это за разбитое стекло. Извини.
Сказать, что Ник был ошарашен, значило бы бессовестно преуменьшить. Тем не менее купюры он забрал и, не пересчитывая, сунул в карман с коротким комментарием: — Извиняю.  
Повисла неловкая пауза, которую я наконец прервал скомканным «Ну, пока», однако слинять не успел.
— Так что, у меня точно нет шансов? — спросил Ник.
— Точно.
— Жаль, — и судя по выражению его лица, это было правдой. — Но если вдруг передумаешь, то у тебя есть мой адрес.
В ответ я пробормотал что-то невнятное и поспешно ретировался, оставив Ника при его заблуждении. Потому как на самом деле ни хрена у меня не было — хоть в этом стресс и течка сослужили мне добрую службу.
 
— И что это значило? — самое удивительное, что Дан не ревновал, а любопытничал.
— Это было возмещение материального ущерба, — сознался я. — Я, когда убегал, стекло в машине ему разбил.
Данич так многозначительно приподнял бровь, что мне оставалось только продолжать: — Там, на заднем сидении, мой смарт оставался, не мог же я без него уйти.
— На самом деле мог, — не сделал мне поблажки справедливый Дан. — Хорошо, что ты догадался отдать деньги. И то, что вы поговорили — тоже.
— Да уж, неплохо, — я глубоко вздохнул и решился озвучить терзавший меня вопрос: — Как думаешь, он отстанет?
— Сложно сказать, — после некоторого раздумья ответил Данич. — Мы ведь о его характере не знаем ровным счётом ничего. Могу тебя утешить только тем соображением, что сейчас не Средние века, когда право истинного по умолчанию превалировало над всеми остальными правами.
— Так-то оно так, но, может, подстраховаться? — я заглянул Дану в глаза. — Официальным оформлением наших, ну, отношений? — и затаил дыхание.
Такого растерянного Дана я, кажется, видел впервые в жизни.
— Ты что, делаешь мне предложение? — наконец спросил он.
— Делаю, — кивнул я для пущей весомости. — Конечно, не романтично получилось, и вообще, кольцо нужно...
— На хрен романтику, — перебил Дан, сгребая меня в медвежье объятие. — И кольцо тоже. Я согласен.
 
А потом мы целовались — на оставшемся за нами поле очередного сражения войны, в которой нельзя победить.
Вам понравилось? +21

Рекомендуем:

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Наверх