Д. Александрович
Птичку жалко
Римейк на рассказ Геннадия Неймана «Птичий рынок».
Еду я на своей крутоватой тачке. Ну, не сильно крутая — так, японка праворукая. По мобиле говорю, не так чтоб для понта, ну типа по делу. Айфон, между прочим, последней модели, не китаёза ж какая сраная. А слева мой собак сидит, Бонька. Он по делу едет, конкретно. На Птичку, за новым ошейником. Старый в драке, козёл, потерял, вместе с поводком. Вот сидит теперь с верёвкой на шее. Ну, закуриваю — не, не «Парламент» — это для крутых и платных, закуриваю скромно, «Мальборо», короче. Кондишн так включаю. Не, не жарко. А что ж я полштуки сверху за так отдавал? Я ж не лох.
Чё-т зажали меня слева КамАЗ, впереди троллейбус, еду медленно. А в заднем окне троллейбуса заяц нарисовался, лыбится. Чё лыбится-то? А-а, тачка нравится. И собак прикольно сидит заместо водилы на левом сиденье, серьёзный такой. Ну, я так хамелеоны снимаю, французские, в итальянской оправе — всё равно нафиг плохо в них вижу, и, значит, подмигиваю парнише. Ну чё я в том телевизоре разглядеть могу? Ну, беленький, на троллейбусе ездит, студент, наверное. Прикид такой, не ахти.
Короче, выходит он на Птичке. Ну и я паркуюсь. Догоняем мы его с Бонькой возле бабки нецивилизованной, что у входа котят реализует. Пацан к корзинке наклонился, жопка — кулачок, джинсики турецкие, с Черкизона. Бонька нагло рожу свою бородатую в корзинку — оттащить не могу. Койот мохнорылый, это он котов не любит, а котята у него другие животные. Они ж не шипят и по носу не царапают. Он их нюхать любит, короче, лизать он их стал.
А заяц лыбится и по голове Боньку гладит. Ой, а рот у него какой спелый! Майчонка мокрая под мышками. Всё лыбится, а как-то не по-блядски. Натурал, что ль?
Хрена я Боньке котёнка куплю, чё я потом с ним делать буду? У нас же диван угловой велюровый, а у котов когти.
Надо было пиджак снять, я ж теперь качаюсь, типа, раздеться не стыдно, и майка не «Версаче», но всё же «Бенеттон».
— Слышь, пацан, ты пса не придержишь минуту?
— Это вы мне?
— Ну не бабке ж.
— А он не кусается?
— Тока в ответ, если ты его укусишь.
Он хохочет и верёвку берёт. Не, не натурал, эти козлы так не щурятся.
Я пиджак снимаю, отхожу к тачке, бросаю. Сигнализация с центральными замками у меня клёвая. Даже зайцу за пятьдесят метров сигнал закрытия был слышен. Всё ж тачка у меня классная. Когда к себе в Клин приезжаю, пацаны во дворе торчат. Там я крутой. Это здесь, в Москве, снобы одни: если не на «Мерине» и не на «Крузаке», так в баре и не поздороваются. А в Клину-то каждая собака кланяется.
Как-то плохонько для москвича пацанчик одет-то. Небось, и на пивко нет.
— Ну чё, парень, котёнка в подарок хочешь?
— Да нет, что вы, куда я дену его в общежитии.
— А кого покупать тогда надумал?
— Да никого, я тут подрабатываю по выходным.
— Продаёшь чего?
— Аксессуары для котов и собак.
— Эт ошейники, что ль?
— Есть и ошейники.
— Ну, веди тогда на точку, посмотрим твой товар.
За прилавком стоял пацан лет двадцати, морда смазливая, а сам хилый, в очках и небритый. Студент. Так настороженно на меня посмотрел, кого это напарник привёл.
— Сань, ты что, опаздываешь? Мне ж за товаром смотаться нужно.
— Да принял я уж товар, ещё вчера. Всё в боксе. Ты давай говори, чего поднести. А вам какой ошейник? — это он ко мне повернулся, деловой такой.
— Да я в эти эсэмки не играю, — шуткую типа, — а Боньке чёрный кожаный, с блямбой.
— С какой ещё блямбой? — встревает небритый.
— Табличку надо, чтоб телефон нарисовать. Кобелина ж как за сучарой какой увяжется, так ищи-свищи.
— Есть такие в боксе, — белобрысый ухмыляется, — подождёте, пока сбегаю? Или могу проводить, чтоб сами выбрали, метров двести отсюда. Завоз большой, есть из чего…
Ну какого я стоять тут буду. Толкают со всех сторон. Бонька в стойке уже на ротвейлера из соседнего ряда. Да и боксик — это уже помещение… А может, заяц и неспроста?..
— Веди давай.
— Сань, ты прихвати намордников коричневых, ножей несколько тримминговых и, пожалуй, пару белых мисок на штативе, — сказал небритый так важно, а потом чё-то на ухо ему добавил и по шее потрепал как-то нежно, не по-натуральному.
Вырвались мы из толпежу. Ну, я так «Парламентом» угощаю.
— Спасибо, не курю.
— Эт бээф твой, что ли? — я решил: хули менжоваться. Да так да.
— Да нет, просто друг.
— А тусуешься где? В «Обезьянах»? В «Шансе», в «Казарме»?
— Да некогда мне, и финансы не позволяют.
— Студент, что ли?
— Ага, поступил, с первого сентября в МАИ буду, на первом курсе, — довольный такой.
Так, думаю. Полтинника в баксах многовато, а разменять негде. А хотя рублей достанет. Эт, конечно, не солдат немытый. Но больше трёх косарей всё ж не тянет.
Открывает бокс, лязгает скрипучей дверью, лампочку зажигает. Я говорю:
— Дверь закрой, псину отпущу, чтоб не выскочила.
Он, такой послушный, закрывает. Стеллажи по бокам, барахло всякое собачье. Коробками проход заставлен. Во, на коробках будет классно!
— Вот слева ошейники, выбирайте. Может, ещё чё понравится: поводки брезентовые, очень прочные. А вон там…
— Выбрал, выбрал. Ты мне нравишься, — и руку меж лопаток кладу. Запах молочной кислоты в нос ударяет, аж зубы сводит от оскомы. Он резко поворачивается:
— Не надо, я не такой.
— Я не такая, жду трамвая… — достаю три косаря.
— Да нет, что вы…
Покраснел. Ещё лучше стал. Бровки насупил. Ручонками меня слегка отодвигает. Хуй с тобой, золотая рыбка, вынимаю полтинник с ихним Грантом, протягиваю. Другой рукой резинку в кармане брюк нащупываю. А он мне свои зубы ровные, как «Дирол», показывает:
— За ошейник триста, у меня сдачи не будет. Пойдёмте, может, друг мой уже наторговал.
— Так этот очкарик твой бээф?
— Да нет. Я другого человека люблю.
— Вот и купишь другому подарок на пятьдесят баков! Или себе джинсы покруче. Ну, давай, майчонку-то снять помогу.
Блин, даже искры в этих зенках не мелькнуло. Сплошной «Дирол». Душно в контейнере, струйка пота побежала по его тонкой шее. Румянец по щекам растёкся, как земляничное варенье. Разволновался, наверное. Вынимаю Франклина. Стоит, бля буду, стоит он того!
— Так выбрали что-нибудь? А то мне пора к прилавку.
— Я тебе сотню зелёными даю, заяц, и можно даже без траха, только сыми портки, ну хотя бы с меня, — разжимаю фольгу с резинкой в кармане и прикладываю палец к губам.
Во рту пересохло. А под мышками взмокло. Держу, как гопник, деньгу в потном кулачке, а так и тянется рука пушок на его шее погладить. Ляжку упругую сжать. Как я его хочу! Блин, да любой красавчик из «Обезьян» снимет корону за такие бабки.
— Не смогу, не современный я, — щурится как-то виновато, не нахально, и дверь приоткрывает.
У меня больше нет с собой. Но жизнь на этом не кончается. Смотаюсь домой за бабками.
— Ско-о-олько?!
— Если больше ничего не выбрали, то триста рублей. Держите пса, я открываю. Духота здесь, однако.
Бонька со скуки начал грызть уже ремень какой-то. Надеваю первый попавшийся ошейник, пристёгиваю к поводку. Саня распахивает дверь.
— А может, вечерком на дискотеку вместе? — последняя попытка, хотя секу, что безнадёга.
— Вы такой красивый и мужественный, и машина у вас супер, вы там найдёте сотню таких, и без денег. Зачем я вам там?
— Выпьем, потанцуем, поговорим… Так пойдём? А хочешь в ресторан, я плачу.
— Не могу, вечером я на связь выхожу с другом, по скайпу.
— А он где?
— В Германию на заработки подался, зимой приедет.
— И ты… полгода ждать будешь?!
— Всю жизнь ждал, так уж полгода подожду, — усмехается, светлый, — потому что люблю.
Блин. Типа как в кино. Любовь-морковь.
Така-така-така-так — мобильник на поясе заверещал.
— Как себя чувствуешь, дорогая? Купил, купил, еду домой. Боньке нравится. Разве долго? Я скоро. Да, да, буду осторожен. Целую, дорогая.
Отключаю. Блин, да пошла ты нахер, заебала своей заботой! Я тоже любви хочу.
— Сань, деньги возьми.
— Да тут же сто пятьдесят зелёных. А ошейник стоит…
— Бери, пока дают.
Посмотрел он сквозь меня куда-то далеко, не ближе, чем в Германию. Не взял. Пока Бонька отвлёк меня перебрёхом со стаффордом, он в толпе рассеялся, как сигаретный дым. Нашёл я точку, очкастому дал — не, не по морде — триста рэ дал.
Домой еду. Мозги гудят. Чувство, будто кинули. Как лоха клинского. Скажу дуре, что в Клин срочно смотаться надо, типа по делу. Вечерком так в баре нажрусь и не такого ещё пацана себе возьму.
— Так вот, дорогие мои собуты-ы-ыльники, что водку пьянствуете третий час за мой счёт… Ой, башка трещит… Пять пацанов уже предлагались за вечер, один, мля, модельней другого. А вот взгляда белобрысого ни у кого… ни у кого… ни у кого… Смотрели на меня, как на президента, как на Гранта или Франклина, глазищи пустые, как этот стакан из-под… как его… коктейля. А я вошь клинская! Тридцатником по башке стукнуло, а нихуя в жизни светлого и не было. Бабки, бабки. Перед одними прогнуться, жопу лизнуть, других кинуть, нахуй послать. Бабки, бабки. Засосали московские бабки. Всё на них, всё из-за них, и себя уж за ними не ви-и-ижу. И вы, недорогие мои радости, за грёбаной зеленью меня не ви-и-идите. Видно, зелёным я стал, как… бр-р-р… как ки-ки-мора. В болоте живу.
В каждом теперь Саньку искать буду. Водяру буду жрать… и каждую субботу на Птичку ездить, чтоб хоть издали на него посмотреть. На троллейбусе буду ездить. Саньку буду искать, своего.
— Да ты наливай, как там тебя, качок, уплачено. Твоё здоровье, бр-р-р… А знаешь, спортсмен, ща берём тачку, едем к тебе… У тебя есть где? Сотня зелёных, окей? Эй, халдей, счёт неси!

3 комментария