Правда о Герцоге Синяя Борода

«Дорогие мессиры мои и женщины, ибо кроме дам я обращаюсь также к девушкам подлого звания — как же без них, их больше, и попадаются они под руку не в пример чаще. Итак, мои дорогие, обращаюсь к вам, будучи сам не местный, а из города Флоренции, но давно уже живу здесь во Франции, а лучшие годы мои проведены были в обществе Жиля де Ре, прозванного злыми людьми (которые дураки) Герцогом Синяя Борода.
 
Хотя все было на самом деле не так, как молва толкует. Не были мы с мессиром Жилем ни в чем виноваты, и Мальчика Ваню Иванова не потрошили и не развращали, а лишь воспитывали и даже спасли. А тот, кто мессира Жиля оклеветал (и меня заодно), монсеньор епископ Нантский, черт бы его затрахал, Мальчика Ваню сам развращал целых четыре месяца, с дачи укравши. Во всяком случае, развратить сильно пытался и в этом деле себя превзошел, однако ж не преуспел. И когда означенного Мальчика Ваню Иванова епископ Нантский презентовал нам, ибо тот ему надоел, то увидели мы на Ванином теле ожоги от сигарет, и рот зашивали своими суровыми сапожными нитками, и попу мазали всякими мазями, чтобы срослась, да и невозможно было сразу ввести: прямая кишка наружу, как вывернутый карман, торчала.
 
Мальчик Ваня Иванов был также запуган и горестен. Но мы его откормили и выходили, и Мальчик Ванечка оказался в нашем деле очень, неожиданно талантливым — и прекрасно, где надо, все срослось на нем, как на собаке. Он округлился и обнаглел, приставал к охране замка, лез даже и под крестьян с нелепыми визгливыми предложениями, и никакой, кстати. не был он не мальчик уже: шерсть ему в паху мессир Жиль брил каждую неделю собственноручно своим боевым мечом, чтобы пацан привыкал быть не неженкой, но мужчиною. Ибо сами ведь знаете: с годами хочется, чтобы тот, кто стал для тебя милей женщины, сделался и твоим, наконец, мужиком. Времена-то нынче суровые, защитники всем нужны.
 
Но сперва Ваня нам не доверял, хотя мы его поместили на тюфячок, а не просто на пол и на солому, и принесли еду. Но он только дрожал весь, трясся, вжимался в угол и странно тихонечко вскрикивал. И когда мессир Жиль поднес ему плошку с едой, Мальчик Ванечка отшвырнул ее мессиру Жилю прямо в лицо и на грудь, ошпарив, но мессир Жиль был слишком добр, чтобы озлиться.
 
Он лишь взял Мальчика Ванечку Иванова за ошейник и стал промокать его лицом пятна и лужи на полу и на своих сапогах, и так покормил его.
 
Потом мессир Жиль велел, чтобы я приласкал Ваню ртом, а если возможно, также и пальцами. Во время текущей Столетней войны мне не раз приходилось помогать мессиру Жилю обращаться с пленными чеченцами, узбеками и англосаксонцами, причем самыми изощренными способами, так что их вопли заглушал только хохот наших бойцов, ведь хорошее настроение для солдата — первое дело; чувство юмора — главное на войне.
 
Я приник срочно к Ванечке, он тотчас замер, окаменел, словно попал не ко мне в ротак, а в ангельские объятия.
 
Мессир Жиль наблюдал, а также монсеньор епископ Нантский, который Мальчика Ваню привез и так некстати, подлец, изуродовал.
 
— О! — сказал сей. — Итальяха умеет! А я только на совесть Ванечке нажимал.
 
— Боже, что у Ванечки за грехи за такие, кроме вас, ваше преосвященство? — возразил мессир Жиль, ибо оба активные, они были соперниками и не любили друг друга, ведь плюс на плюс всегда минус дает.
 
— Как же! Столько мух, поймав, подавил, резал прутиком червяка, нахамил бабушке перед ужином и, самое главное, пытался щенку пососать, а тюльпаны сношал, чуть они распустились, прямо на грядке, вы представляете?... И при этом тройка по математике!
 
— Трюльник — не так и плохо, особенно если по математике. У меня вот по поведению даже был.
 
— Это неудивительно, — возразил монсеньор. — Вы всегда были пренесносным насмешником!
 
— Что там Ванечка? — спросил мессир Жиль. — Кончил ли?
 
— На второй пошли! — ответил я устало и с выдохом.
 
— А вы его сразу — в попу! ЗАЧЕМ?! — упрекнул мессир Жиль епископа.
 
— Было бы лучше, чтоб он, выросши, в попу — вас?
 
Мессир Жиль покраснел от этакой наглости, но промолчал.
 
Монсеньор епископ Нантский понял, однако, все верно и вовремя, и тотчас с деликатностью удалился.
 
Мне же мессир Жиль приказал продолжить утешение Ванечки ртом и пальцами до третьего раза чтоб, ибо сказано: бог троицу любит, а вот четыре есть знак мёсьё сатаны, и стремиться к нему честному католику незачем.
 
Впрочем, с лаской в отношении Мальчика Ванечки мы перебрали, конечно. Через четыре месяца Ванечка стал пухлым и визгливо разнузданным, с этакой нервической достоевщинкой, которая нам в нашем душевно здоровом 15 веке вовсе не в жилу.
 
Ибо суровое время не располагает даже и к достоевщинке.
 
Плохо также и то, что Ванечка подхватил от стражников массу похабных слов, иные из которых мессир Жиль со свойственной военным чуткою подозрительностью принимал на свой счет. За это Ванечку он лупил, я же действовал уговорами.
 
— Взгляни, Ванечка, — говорил я, — как прекрасен этот мир, посмотри! Солома у тебя в тюфячке почти не гнилая, земляной пол чисто выметен, есть в углу и параша, и еду тебе в ней приносят вполне, на мой вкус, обильную, и стражники заходят в тебя охотно, и я тебе помогаю жить, и мессир Жиль по тебе снова соскучился! Чего же тебе еще, дурашка? А ты материшь этот прекрасный свет, будто он тебя чем обидел! Ты хотя б при хозяине забывай слово «пидарас» и заменяй его эвфемизмом, например, словом «регулировщик». Тогда мессир Жиль не станет тебя лупить кованой рукавицей, раны твои наконец заживут, и мы выпустим тебя погулять даже по коридору. Учись, учись, Ванечка! Люди добрей, чем тебе кажется.
 
Ванечка прислушивался к моим словам, хотя слову «регулировщик» в отношении меня предпочитал привычное прежнее.
 
Зато я в своих наставлениях это слово не забывал:
 
— Представь себе, Ванечка! Через 30 лет нам с мессиром Жилем стукнет по 70. У нас будут артрит, артроз, остеохондроз, подагра, пеллагра и меланома пояснично-крестцового пояса. Ты же станешь 30-летним налитым силой «регулировщиком», всегда готовым устроить нам приятное «хи-хи-хи» — при этом взаимоприятное, ты пойми. Ты станешь оборонять наш замок от монсеньора епископа Нантского, а также сделаешься его (замка) законным наследником.
 
Глаза Ванечки при этих словах заблестели, и рожа от близкого, как казалось ему тогда, счастья мечтой отуманилась.
 
И все было бы хорошо, если бы Ванечка не сделался таким разнузданно ненасытным со временем. Солдаты от него стали прятаться, животные уносились, не доверяя уже. Даже цветы предпочитали на корню засохнуть, чем достаться врагу.
 
Однако мессир Жиль, человек раннего французского Возрождения, был не так-то и прост. Он решил Ванечку перевоспитать, хотя эпоха Просвещения была еще сильно далеко впереди, и послал его на это на самое на перевоспитание в пещеру к прокаженным. Ибо впечатления живой жизни кормят нашу совесть лучше, чем пустые разговоры и чтение.
 
Через неделю лидер прокаженных явился к нам в замок Тиффож с требованием, чтобы мы забрали Ванечку назад, ибо больше они не могут.
 
Мессир Жиль приказал поместить Ванечку в колодец со змеями, чтобы тот поостыл уж хоть.
 
Через месяц мы спустили в колодец факел. Огромная грязно-серая гадюка сосала Ванечке, а он ее подгонял ногой, или, как тотчас смекнул мессир Жиль, задавал ей ритм пяткою.
 
— Это дьявол! — прошептал мессир Жиль. — Это ведь — ДЬЯВОЛ!
 
— Может, камнями его завалить? — предложил я робко. Ибо Возрождение Возрождением, но мёсьё дьявол и в эпоху Возрождения весьма актуален.
 
Первый камень метнул, естественно, сам хозяин. Затем каноник, затем сенешаль замка. Затем дворецкий, главный библиотекарь, первый лютнист и, наконец, шеф-повар. Только я не поднял камень с земли: не смог! К тому же Ванечка сперва все кричал: «Регулировщики! Регулировщики!»
 
Все-таки воспитал я его — и на его голову!
 
Той же ночью Ванечка явился к нам в тот самый миг, когда мессир Жиль, безутешный (ибо человек все ж таки), был во мне, как в Тоскане у нас говорят, «по самые помидоры». Местами я тоже плакал.
 
И вот в самый такой миг, когда мы вдруг забыли даже о Ванечке, он…
 
Мессир Жиль охнул, как сова, над моей головой, которая (голова) и без того билась о спинку кровати, и заскрипел зубами.
 
— Огонь, огонь! — шептал мессир Жиль. — Преисподняя!
 
Я чуял, что провалился он в меня по самые эти наши тосканские помидоры, всей своей мошонкой, обычно такой чуткой, отзывчивой, — всей этой мышонко-мошонкой он укатил в меня. И ломящий жар растекся мне по бедрам аж до коленок. Но то не был жар жара, огня — то был, синьоры мои, мертвый жар холода!
 
Мессир Жиль словно оледенел во мне, и другая, чужая сила, вертела им и пихалась в меня, и сила эта была, о, НЕЗДЕШНЯЯ.
 
Словно весь мой низ обломился и слетел в обледенелую пропасть, и все, что я мог иногда шептать, выпуская подушку из зубов, это: «Регулировщики! Регулировщики!»
 
Этот ужас продолжался, казалось, столько, сколько наш Данте блуждал по адским кругам. Кажется, нас трахал, терзал сам мёсьё Люцифер, который, как известно, в льдине завяз на дне ада до дня Страшного суда. Но раньше я считал это фантазией великого Алигьери. Увы! Все оказалось посерьезке, синьоры мои! Ах, дьявол — это зимний вид спорта.
 
Мессир Жиль кряхтел надо мной и грыз мне тонзуру, и весь этот кошмар длился до той минуты, когда, еще в темноте, прокукарекал петух.
 
Слаще всякой музыки мне с тех пор это простодушно радостное «ку-ка-ре-ку!»
 
Удивительное дело: с первым этим «ку-ка-ре-ку!» такой оргазм содрогнул нас с хозяином, что дубовая лежанка  с треском переломилась, и мы тотчас упали в сон столь глубокий, столь черный, что впору сказать — оба мы умерли!
 
А проснувшись, ни о чем, кроме этого сладкого могучего содрогания да дивного «ку-ка-ре-ку!», не могли больше и помышлять и с нетерпением ждали прихода ночи.
 
Войдя в меня на новой кровати, мессир Жиль стал ждать и ждал, наверное, битый час. Так, ничего не дождавшись, в сем окаянном положении мы и уснули.
 
Дьявол обманывал нас неделю. На восьмой день явился он нам во сне в облике Ванечки, который, вынув змею изо рта и ухмыляясь, произнес: «Вася Васин, Петя Петин, Андрюша Андреевский, Павлик Павлюченков, Федя Федорчук, Тимоша Тимошенко, Зуфар Зуфаров, Андроник Андроникашвили, Карапет Карапетян, Шарль Перро, Артур Конан Дойль!»
 
И исчез с адским  и взрослым хохотом.
 
Изо всех названных мы нашли во Франции 15 столетия лишь двух последних. Остальных доставили нам генуэзские купцы из Крыма за огромные деньги, которые эти синьоры называют «бабло».
 
И с каждым из означенных мною доставленных за «бабло» случалась все та же история. Каждый оказывался по-своему сладко несносен! Зуфар Зуфаров даже замок поджог, а Карапет Карапетян пытался переписать его на свое имя.
 
Мессир Жиль с удовольствием убпвал их всех, каждый раз придумывая что-нибудь новенькое. После этого мы ждали следующей восьмой мучительно сладострастной ночи и финала под излюбленное наше «ку-ка-ре-ку!»
 
Увы, лишь каждый тринадцатый называл имена следующих двенадцати. Слава богу, монсьер каноник замка согласился, наконец, крестить детей наших крепостных крестьян именами до невозможности странными и варварскими, что называл нам свежеказненный во сне.
 
Но слух о странных для христианского уха именах дошел до монсеньора епископа Нантского, который отчасти из зависти, отчасти же из корысти, зарясь на наши земли, возбудил против нас судебные иски.
 
Здесь я путаться начинаю, ибо пытка языки развязывает, но мозги-то не прочищает.
 
К тому же монсеньор епископ Нантский явился вчера ко мне и сказал, что участь мессира Жиля уже решена самим королем, чего обо мне покуда не скажешь. Заявил он также, что если я ему, монсеньору епископу, помогу, то помру своей смертью и даже в достатке. А помощь моя в том могла б состоять, что я должен продолжить борение с мёсьё сатаной уже под его, епископа, мудрым вождением и в попу мою с необходимым для всей  процедуры вхождением.
 
Жалко, конечно, мессира Жиля и наших всех. (Мессира Жиля как-то особенно). Но что поделаешь: сан, опыт и сам неукротимый дух Возрождения велят мне следовать путем веры, в том смысле, что продолжить бороться с мёсьё сатаной всеми доступными моему организму средствами.
 
Да и приятно ж ведь.
 
На сем замолкаю пока,
фра Франческо Прелати.
поп из Флоренции».
 
27.05.2014