Жизнь в розовом свете

Ему нравились их же портовые пролы. Пидарасы, они и не скрывали своей ориентации просто потому, что все вокруг были такими же и потому, что обуздывать себя не умели, порт учил жесткой вольности поведения. Раз стоИт, раскрывается или капает, надо действовать. Они обнажали торсы во время работы, а друг перед другом ходили и голяком, лениво поднимая ноги в негнущихся сапогах и поблескивая фуражечкой то на косматом затылке, то на зорко хитрых глазах.
 
Они отпускали бачки и дурацкие усики, и вовсе не из ухарства, а потому что в деле жесткий мужичий ворс щекотал особенно как-то лукаво и ласково. Впрочем, и ресницами все тоже умели.
 
Они были мастаки на потный труд, яростную игру и самую небрезгливую нежность. Свальный грех и бескорыстная, на любые жертвы готовая дружба вскипали водоворотиками там и сям в этой мускулистой, как стадо, и лихой, словно стая, вечно хмельной ораве.
 
Их рабочие штаны и комбезы, их короткие куртки грубой тяжелой кожи были лишь довершением азиатски широких скул. А также властность их косо выбритых подбородков, нежность в прищуре век, эти их дикарски густые брови, смело проставленные на лицах. Их почти всегда жесткое понимание жизни, их беспомощность в ней внезапная: словно шел-шагал себе человек и вдруг в люк безвозвратно ухнул. Считалось, инстинкт в них сильнее рефлексии, натруженный, как мозоль, и испытанный, как дружок из скудного и тревожного короткого полудетства.
 
*
…Матти встретил Яниса в баре «Бристоль». Обычный вроде бы бар с обычным названием, но свет здесь был пристально красным, в таком не захочешь, а скурвишься. Матти — брюнет (редкое в этом конце Европы), в маринаде порта мужик. Янис был юн и даже здесь, в кровавом свете, казался лишь розовым. Парное тело с девичьей талией и откляченной (робко, еще очень робко, как показалось Матти) задницей.
 
Но «Бристоль» есть «Бристоль», запретная для запретов зона, и Матти (а может, он и взгляд уловил, голубой, туманный, косящий?) — короче, он сунул лапу на попу Яниса и потянул с него тоненькую джинсу, и не молния, а кнопочки со смешным детским пуком расстегивались. И жесткая в ворсе лапа Матти, такой только жесть скрести, обминала плоть, мягкую и влажную, словно облако, и палец уходил туда, всё глубже, вращаясь.
 
Что у Яниса было спереди, Матти не привлекло.
 
Янис прикрыл веки и ровно, глубоко дышал. Бармен насмешливо покосился, но таких возле стойки еще с пяток парочек терлось. Эх, да всегда ж одно!..
 
Матти с интересом обследовал пальцами Яниса. Янис был из плоти другого возраста. Но сейчас Матти порой казалось: они ровесники.
 
Янис тоже — откликнулся.
 
— Пиздец, парень!.. Пацан… — Матти заглянул Янису, наконец, в глаза. Там был сплошной голубой туман. Хер Матти, еще зачехленный, точно ложился в шарящую Янисову ладонь.
 
— Пиздец… пиздец… — нашептывал пьяно Матти, забыв про стойку, про бар, со скрипом облизывая губы, будто черная щетина перла аж из зубов:
 
— Давай!
 
Янис лег грудью на стойку, аккуратно сдвинув в сторону поднос с бокальчиками.
 
— «Пиздец! Всё знает! Да шлюха ж он!..» — но слова уже не слетали с толстых привычно насмешливых губ. — «Отдеру — угощу. Надо б наоборот… САМ ХОЧЕТ!»
 
С внезапной тоской Матти вдвинул, промазав лаз и поршень харчком. Парень застонал совершенно по-детски, будто ему жуть приснилась. Повернул голову. Синяя бейсболка глухо упала за стойку.
 
Желтовато-соломенные, точно выгоревшие, волосы перышками рассыпались по красному прилавку. Матти вспомнил мертвую птицу в пшеничном поле, у нее перышки были коричнево-серые, хвостик веером, а всё вокруг да, вот такое соломенное…
 
Сейчас Матти несся туда, взглянуть в глаза впервые увиденной смерти.
 
Смерти? Нет, гиб-бели! Раз-зз-зниц-а…
 
Кратко охнув, Матти зарезал парня. Ему так почудилось — и захотелось! — в этот вот миг.
 
Миг таял довольно медленно.
 
— Охуеть, — тихо, словно сквозь сон, промямлил и юноша.
 
Бармен подмигнул Матти и отвернулся к шейкеру.
 
— Теперь я! — верзила Тарьяла был еще в начале запоя, хотя уже хорошенький. Матти двинул кожаным локтем в его веснущатое брюшко.
 
Тарьяла вскинул бесцветные бровки, но отошел.
 
— Пошли ко мне? — шепнул парню Матти.
 
Бармен поднял бейсболку и протянул ее Янису.
 
— Тебя звать-то как? — спросил уже на улице Матти.
 
— Янис.
 
— Эст?
 
Янис кивнул.
 
*
Жил Матти над бакалейной лавкой, словно в комодном ящике. Столик и рыжее, в заплатках, канапе.
 
— Если я в дым, — пояснил Матти. — на полу вообще, чтоб не сломать. И просторнее.
 
Янис сел, улыбаясь, на канапе.
 
Матти вытянул из куртки бутылку:
 
— Бокалов нет!
 
Пили попеременно из горлышка.
 
— Ты по жизни-то кто вообще? — Матти провел Янису по груди. Рубашка так и осталась с бара еще расстегнутой.
 
— Я? Никто… — легко улыбнулся Янис.
 
— Всякий — кто! Я, к примеру взять, такелажник. Не смотри, что плохо живу, я коплю.
 
— Копишь?!
 
— Хочу яхту купить и свалить отсюда. Где захочу, там и буду жить. Где понравится.
 
— А я этим летом работал у одного мужика в деревне…
 
— Рабо-отал?.. — Матти недоверчиво потянул к себе руку Яниса.
 
Тот опять засмеялся:
 
— Ты смотришь, будто она неживая. Или ветка какая-нибудь.
 
Матти нахмурился, отбросил руку:
 
— Мы пришли сюда лясы точить?
 
…Когда Матти сунул Янису деньги, тот робко взглянул на него.
 
— Ладно, — после трех заходов Матти был сонным уже. — Оставайся. Но на жрачку сам зарабатывай!
 
*
В принципе, Матти в Янисе всё устраивало, вдвоем веселей. Водил Янис, главным образом, матросню. А матросики, известное дело, все почти с закидонами. Это такой народ: у них только на корабле уставы да правила.
 
Тарьяла тоже подваливал, но на улице:
 
— Как жена?
 
Матти усмехался, помалкивал. Тарьяла обижался, что не зовет:
 
— Да она у тебя шлюшка ведь! И с черными кувыркается!
 
Матти сплевывал с ухмылкой опять:
 
— Фашист!
 
— Вы там вдвоем работаете? — почти догадывался Тарьяла, багровея.
 
Тарьяла ревновал. Но кого? Матти, с которым жил десять лет назад, когда брюшка у Тарьялы и в помине не было, или Яниса, с которым единственный, может, в порту не переспал пока.
 
Да черт бы забрал этого Тарьялу!
 
С ним Матти познакомился на озере Золотом, где оба, бывший моряк Матти и деревенский юный болван Тарьяла, ломили на лесоповале. Вкалывали тяжко там все, но — бесконечно светлые летние ночи; и золотое от заката озеро; и воздух-кристалл…
 
Матти сразу просек, что такое этот дрочила Тарьяла, но парень зашуганно уединялся на берегу и гонял шкурку до ссадин. И кто же не загорится, когда голый по пояс, облезлый от солнца парнюга дрочит между черных стволов, на фоне жидкого закатного золота? «Эге», — усмехнулся Матти. Подкрался сзади и неслышно рядом возник, со своим тоже наперевес. Парень метнулся, Матти же подмигнул.
 
Сперва вместе дрочили, затем друг дружке, а к концу недели и всё освоили. Обычная тропа, в свое время Матти по ней провели матросы, после и он сталкером вот заделался. И не говорите, что скурвил — случайные все равно к бабам сваливают потом.
 
Жили вместе еще два года, но не чувствовал Матти, что рядом друг. Тупое «мясцо» — так-то оно повернее будет.
 
Там, в лесу, Тарьяла был еще стройненьким, песни свои деревенские певал, протяжные, глядя на озеро. Но в порту быстро заматерел от однообразной тяжелой работы и стал упадать в запой, словно в нем пытался набрести на мечту, которая растаяла вместе с тем памятно долгим летом.
 
Первый негр, которого Матти привел «в дополнение», был громила боцман с «Хай Спирит», с бугристым от мышц и шрамов телом, легко потевшим, и пупок еще у него был странно обрезан: из ямки торчал как бы мизинчик.
 
Тарьяла тогда обалдело в угол забился: к чему эта-то обезьяна?
 
Чтоб разрядить обстановку, Матти придумал такой прикол: в свой стакан с опивками (ого, у него и стаканы тогда водились!) сунул узловатую дубину ниггера, и тот проссался до краев. Широченная морда черного вытянулась: боялся через край нассать.
 
Матти торжественно поднял стакан:
 
— За нас!
 
И тут не выдержал Тарьяла:
 
— Ты — еврей! — заорал самое страшное для себя.
 
Хлопнул дверью и сутки не возвращался.
 
Зато Матти и Орсон знатно отодрали друг дружку в задницу. Да и по кругу прошлись, чего там…
 
Тарьяла вернулся через день за вещами. Молча, сопя, собирался. С порога выдал:
 
— Я думал: ты мужик!
 
А разве Матти — что-то другое? Просто иногда вот и большого охота…
 
Что спереди, что сзади — это всё дело ведь такое.
 
Тонкое.
 
К примеру, пипку Яниса он игнорирует: со своим клиторком девушка и сама управится.
 
Такие дела, хе-хе…
 
*
В ту ночь лило потоком, водосточная труба за окном аж прыгала. Ветер грохотал по улице отодранным листом жести.
 
Матти что-то быстро стал вырубаться — раскинулся во весь пол и храпел так, что, казалось, каждый звук его будет последним.
 
На канапе, широко расставив ноги в форменных лаковых сапогах, развалился полицейсержант Калева. Форму и даже прорезиненную скользкую куртку не снимал: заглянул на минуточку, устав от скучняка ночного дежурства. Янису это лишь азарта добавило — аккуратно, с редкими разворотами работал он стройной своей, точно девичьей, жопкою. Изжеванный косячок висел на липком от слюны подбородке.
 
Калева пожалел, что так рано отдал кумар шлюхану, но втягиваться по серьезке было сейчас нельзя: рядом на канапе тревожно шуршала громоздкая рация.
 
Всё же приход Калева хоть и легкий, а испытал, и в грохоте железа на улице улавливал вроде ритм. Если бог есть, он сейчас с Калевой через этот гром общался.
 
На одном из раскатов полицейсержант и взорвался.
 
Он тихо рассмеялся, махнув Янису навести порядок. Калева был смешлив и избалован местной падкой на форму публикой. Захватить врасплох пьяненького портового пидарка и приторочить его наручником к решетке в участке — был особый прикол. Пидарасы и сами порой напрашивались, да еще чтобы голяком, да чтоб и погнобить их по-всякому. Черти, бля! Господин капитан Рикконен подобрал коллектив из веселых и небрезгливеньких.
 
Замигала на рации желтая лампочка. Калева вжал трубку в ухо и только после включил прием:
 
— Да, господин капитан! Буду через пять минут. Сейчас на Цветочной. А-ха-а!..
 
Шлепнул Яниса по потной макушке: тот слишком уж внаглую расходился языком над яичками, палачуга.
 
Полицейсержант ушел, бодро топая. И вдруг тоска навалилась на Яниса. Раньше такого с ним, между прочим, не бывало! Прежде, наоборот, доволен-сыт и: еще, еще!..
 
Лет через семь-восемь он станет таким, как Матти. Хуже, чем Матти — Матти, типа, «мужик»…
 
Янис щелкнул тумблером приемника. Среди вселенского шума и треска он шарил сейчас белой от ужаса стрелочкой. Что он искал? Уголок среди звезд, на другой планете? Крысьи взвизги пространства стали ему ответом.
 
Вдруг словно высшее существо обрушилось на него:
 
— Говорит Москва, говорит Москва! Передаем сводку Совинформбюро!
 
Кроме слова «Москва» Янис ничего не понял из этого победного рокота. Но голос, как звуки Бетховена, завораживал своей ликующей уверенностью:
 
— Сегодня, 10 октября 1943 года, войска Южного фронта под командованием…
 
Солдаты у русских были похожи на нищих, и явно от них несло… А если они придут сюда?..
 
Яниса замутило от страха. Он ушел от этого грозного голоса. Тотчас рядом картаво затараторил Париж. Янис понимал отдельные лишь слова, его ведь выгнали из 7-го, но беззаботный апломб диктора завораживал.
 
— «Им пофиг всё: немцы, война, русские, даже смерть. Поют и пляшут, пьют абсент, шампуньку и трахаются… Молодцы!»
 
Внизу хлопнула дверь. Что ж, Калева не защелкнул замок? Такой ветер!..
 
Янис услышал скрип лестницы и шаги. Поднимался явно мужик, и грузный.
 
Янис подобрал под себя ноги, машинально убавил звук.
 
*
Дверь распахнулась. Так и есть! Кто еще мог припереться в такую бурю? Только Тарьяла в среднезапойной степени.
 
Тарьяла шатнулся, обвел взглядом комнату и мощно рухнул на табурет.
 
Нет, мужик был уже куда дальше среднезапойной степени: пятно на штанах говорило, что он и обоссаться успел. Руки и сапоги Тарьялы были косматы от ручьев конского навоза.
 
Тарьяла пнул лежавшего Матти, тот дрыгнул ногой и сладенько зачмокал губами. Тарьяла ухмыльнулся, сунул обе руки в карманы куртки, вытащил пригоршни дерьма и шмякнул их на Матти.
 
Хотел, видно, Тарьяла на лицо, но упало Матти на грудь, тот даже не шевельнулся.
 
Еще какое-то время Тарьяла молча раскачивался на табуретке. Заметив, наконец, Яниса, рывком поднялся, саданул Матти сапогом в челюсть.
 
И молча с грохотом повалился на Яниса.
 
Тот отшвырнул пьянчугу с неожиданной для себя силой ярости. Тарьяла сполз покорно на Матти, всхлипнул и задремал.
 
Теперь они лежали крест-накрест: проснувшийся, мотавший башкой Матти и храпевший на нем Тарьяла.
 
— Блядь, он же ссыт на меня! — заорал Матти. — Блядь, горячо!!
 
Тут он увидел Яниса и захохотал:
 
— Эй, парень, да ты и сам весь в дерьме! Ну и Тарьяла! Ну и Дед-Мороз, всем подарки принес, хо-хо!..
 
Нечто такое, кромешное, было в лице Яниса — Матти посерьезнел. Но тотчас снова расхохотался, махнув рукой:
 
— Лезь к нам, гусенок! Все мы свиньи теперь, втроем хоть теплее будет! И музон погромче вруби, вроде там подходящее…
 
Янис прибавил звук, но остался на канапе, как на острове.
 
Матти энергично зачмокал:
 
— Блядь, это он что, меня говнищем угостил?!..
 
— «Сейчас он пришьет этого Тарьялу!» — понял Янис.
 
Но Матти лишь булькнул и выдал весь ужин на Тарьялу:
 
— Блядь-блядь-блядь! Хо-хо!.. — веселился Матти, размазывая свое по роже противника. Мельком взглянул на Яниса и неожиданно, рывком за ногу, опрокинул его на пол:
 
— Пизда тебе, парень! А косорылиться нехуй, блядь! — озорно вопил Матти, размазывая тепленькое теперь и по Янису.
 
Тот содрогнулся.
 
— Ну вот, видишь, и твой ужин вернулся к нам! Давай теперь поцелуемся налегке. Да, и глотнуть, глотнуть… Блядь, вот она, моя родненькая, со мной! Облевали тебя нехорошие мужики? Да похуй, блядь! Ты ж ведь задраена, ты ж и целочка у меня почти, а? Ну-ка мы щас…
 
Гулко он вырвал зубами пробку.
 
Янис понял: если сейчас не напьется, то уж точно повесится…
 
*
Свалив Тарьялу к двери, словно одеяло к ногам, лежали, тепленькие, в обнимку, оба веселые.
 
— А хорошо!.. — вздохнул Матти.
 
И Янис с ним согласился.
 
Гортанный женский голос, властно-лиловый, мечтательный, картаво заполнил мир.
 
— Это про что ж она? — спросил Матти рассеянно.
 
— Про жизнь… про жизнь в розах… — неуверенно переводил Янис. — Про жизнь в розовом свете, короче, бля…
 
27.10.2012