Александр Ильянен

И финн

Аннотация
"И финн" - небольшой роман о странностях любви. Любви гомосексуальной, нежной и немного сентиментальной. Он написан в форме дневниковой прозы, за которой встает образ поэта, философа, религиозного мыслителя, вдумчиво, кратко и емко выражающего свои мысли, а с другой стороны - усталого гея, отказавшего от традиционного стереотипа мужественности и запутавшегося в своих любовных историях. Книга представляет собой образец современной русскоязычной интеллектуальной прозы, написанной красивым языком и необычным стилем, истоки которых находим в "Опавших листьях" В. Розанова и произведениях Евгения Харитонова.

Роман публикуется с послесловием Дмитрия Кузьмина.



* * *

Дача в Разливе. 3 июля. Вечером один одинешенек. Красота неволит. Грусть же утешает без него.

Днем произошли события: вместе обедали. Поехали гулять в Летний сад. Болтали обо всем пустячном. Он о немыслимом мечтал: быть усыновленным миллионером и увезенным в Италию. Подлый, меня захотел оставить, укоряю. Потом смеемся. Он вспоминает, что хорошая погода и надо ехать загорать на Острова. Я не скрываю своего раздражения: тебе не терпится меня бросить? Смотреть на мальчиков! что ж поезжай. Я резко встаю и ухожу. (эта сцена происходит недалеко от остановки) Он успевает лишь крикнуть: завтра полпятого. На службе мне нет покоя. Надо ехать на Острова и искать его там.

Я обошел все Острова, а Сашеньки не нашел. Расстроенный поехал на дачу, где провел вечер в высоком одиночестве. (франц. пер.) Записано по-русски.

Третья часть пишется. Пока без слов.

Грустно и светло.

В Разливе вспоминаю прожитые дни.

Философ Фредерик Неф рассказал мне о прекрасном писателе Русселе (вот что делает привыкший к полусумраку обскурантизма: зажмуривает глаза как только непривычный свет Просвещенья чуть забрезжит) - тот посылал слугу за первой клубникой в Канны на ролс-ройсе. Еще: у него была секретарь-сиделка. Однажды она нашла его в комнате гостиницы мертвым. Он был богат и одарен (как Пруст), словом прекрасный Писатель.

* * *

Опять о сцене в Летнем саду: мои слова и мечты об Италии: Поезжай в Италию. Тебе только там и место, голубчик (нем.)

Иль мрачные порочные услады?

Майн Готт (нем.)

Хожу в присутствие. На мансарде без перемен. Начальник с сократическим лицом ушел в отпуск. Но жду перемен: т.к. служба дошла до абсурда. Ведь вечно служить не возможно. А так не стоит труда.

Двадцать один час: солнце еще высоко. Спать рано. Работать поздно. Тоска!

Равнодушная природа.

На Островах искал голубчика. Ау! Во бист ду тойбхен? (нем.)

Хоть так! - заповедь Мэтра.

Думаю, что это должен быть роман о любви: о П., о К. и Мэтре...

Когда же ночь? Солнце еще высоко. Ничего, наверное настанет... Философ Ф.Неф назвал меня греческим мудрецом (фр.)

Вот выйду с веранды полюбоваться закатом. О романе: город художественно принадлежит Мэтру (таково впечатление после книги День Зверя . Абориген живет в руинах. Но он не парвеню! он у себя дома (пусть в руинах). На даче: желтые занавески, голубые обои. Кочую: там-здесь. Везде комнаты, всюду веранды. Амор (итал.)

Нет сил снять одежду чтобы лечь... Иль выйти полюбоваться закатом. Отвращение к движению. К письму. К чтению. Майн Готт! (нем.) Солнце светит сквозь листву. На моей маленькой веранде сижу и пишу. И дышу: довольно и того. Хорошо. (по-русски записано) Сашенька, наверное, читает Идиота . О чем думает? Я сейчас думаю о мужчинах в его жизни (21 год!) О юном карусельщике, майоре, артисте. О безымянных!

А пропо: Василь - читатель Уайльда. У него на этажерке лежала книжечка Пристер энд ... не помню . Василь сказал, что три раза за ночь прочел. До слез растрогался.

Шумит листва, голоса соседей.

Разделся, лег в постель. Сочиняю. Одиночество: дача, усталость - еле хватило сил раздеться и лечь, обиды.

Когда бы не Елена (причем она?)

Шум листвы, тени в комнате - на занавесках... Доносятся: смех и голоса. Разве это классическое и каноническое одиночество? Да... Хорошо сочинять одиночество на даче в постели. В закатные часы. Когда подлинно одиноко. Грустно и светло: скулит собака. Завтра должно быть новый день (фин.)

* * *

Мой Мемориал - изучение языка - мой сад.

Того и гляди усну.

На месте третьей части (романа) - пустота.

В пустоте-вечности я влюбленный до ревности ищу на Островах.

* * *

Записано по-французски.

5 июля. У себя дома (на набережной). Приехал взять кое-какие вещи и возвратиться к финбану на дежурство. Не рыдаю.

Он уехал утром рассерженный (раскаленный даже). До этого была сцена: за завтраком он заявляет, что терпеть не может омлет с брынзой. Я (снаружи невозмутимый): не нравится - не ешь. Он обижается ет сетера.

Пиаф поет, а у меня сухие глаза. На столе его фотография: мальчик пятнадцати лет. Ах злой голубчик! Приезжай скорее. Не знаю: будет ли спокойнее когда он вернется. Пожалуй нет. Определенно: нет. Но без несчастного я совсем несчастлив. Все постыло без него. Неужели это была последняя ночь? После душа у него такое свежее тело.

Чтобы снять раздражение последних дней (его не было рядом), решил заняться уборкой. Стало легче.

Жалко голубчика. Но куда же он пропал?

* * *

Взял синие трусы и ушел сказав: адьо, голубчик.

Навсегда?

* * *

Слез нет. Будто придавлен: чугунным или каменным.

На службе провел день. Был у одной гранд дамы с визитом. К вечеру опять воронка пустоты образовалась. И затягивает.

* * *

Записано по франц.

На моей веранде в Разливе. Лежу в постели, солнце уже закатилось куда-то. Как озеро красиво в этот час. Как все кругом прекрасно. Что тут скажешь. Не в экстазе пишу (экзальтация мешает видеть и писать): покой на душе. Мир.

Сплю один. Мечтаю целомудренно. Цит. про себя мэтра: утром труд. Облачко набежало: страдает ли он без меня? Как я? Ах гордыня, или желание чтоб и он страдал. Как нехорошо. Дурно. Днем ездил с П.Н. (профессором из романа) на дачу к одному приятелю П.Н. по прозвищу вице-профессор . Как французы говорят: визит удался. Из Комарова возвращались вместе, а на ст. Белоостров расстались: я пересел на электричку, след. в Разлив, он же поехал до Ленинграда.

* * *

Воспоминание о вице-проф. даче (записано по франц.)

Не могу без улыбки вспоминать о визите к вице-профессору. Что стоит одно его появление: мы подходили к дому, а он кричит с крыши: сидел и ждал нас на балкончике в красном халате как римский патриций.

* * *

маленькое отступление: пишу с трудом, закрываются глаза. Сейчас засну. День выдался неожиданно анальгезический. Т.е. вспоминал о нем без боли: такая была атмосфера на даче и в дороге. Была искренняя радость от солнечного дня и мельканья сосен в окне. Слова же прыгают как блохи и мешают любоваться и воспринимать все в чистоте (жалобы чухонца, не умеющего чисто писать).

7 июля. Выхожу из калитки прямо к озеру и делаю экзерсайзы. (в китайском стиле: медленно-лениво) Пейзаж: сосны, озеро в рассветный час. Потом теченье часов в прохладном оффисе. Кровь течет, часы текут: это, кажется, неиллюзорное движение жизни. Опять же: хоть так.

Радость (или восторг), испытанные в тот день, кажется были знаком жизнь продолжается несмотря... Так думаю, засыпая один в дачной кровати. Немного неуютно-прохладно, а так ничего.

(по-франц. записано)

* * *

о даче вице-профессора (продолж. по-русски)

Он как русский интеллигент любит материться. Халат распахнут и видно тельняшку и волосатую грудь. Потчует нас немецким пивом. Потом с П.Н., профессором , выходим подышать воздухом в лесочек, что совсем рядом. Собираем там черничку. В металлическую баночку: для бабушки и мамы профессора.

Говорим о пустяках в трех соснах. Он меня про Сашеньку расспрашивает из любопытства. П.Н. - мой конфидент. Кому еще расскажешь? Да и знакомы мы пятнадцать лет.

Возвращаемся на дачу. В.-профессор встречает нас у входа, в красном халате.

А пропо: в лесу когда собирали ягоды в кружечку, я сказал (ел чернику одновременно) а что, -- " ё " АБВГДЕЖЗИ ЙТСМНОПРнмУ ФХЦЧШЩЪЫЬЭ ЮЯабвгдежзи йклрюяяяоюяяяэяяястуф хцчшщъыьэюя Паша, вице-профессор премилый человек, ты не находишь? Нет в нем занудства, он не педант. Никакой чопорности и жеманства... Носит тельняшку, матерится.

П.Н.: - но педераст!

Смеемся с Павлом Николаевичем на весь лес.

* * *

Вице-профессору сказал комплиментарно: хорошо Вам здесь. Ванна! Кабинет! Спальня! О спасительное одиночество! В.-профессор: - ничего, хорошо. Иногда и постель согревают: заезжают.

* * *

небольшое отступление (по-русски написано): Апостол Павел насчет женитьбы высказывался императивно и определенно. Лучше не жениться! Блюсти девственность! Но: кто не может: женитесь! Так же и с писательством. Я считаю: лучше б не писать! Но кто не может: пишите.

* * *

Вице-профессор с мощным торсом, крепкими голыми ногами - красный халат нараспашку - рисуется римлянином. Из учтивости делаю в.-профессору комплимент. Все мы сидим на диване (трое). Мы с В.-проф. говорим по-французски и иногда по-немецки. П.Н.мурлыкает и жмурится. В.-профессор нет-нет да и выругается. В нем есть все, чтобы называться матерым человечищем но: нет бороды (и голые ноги и тельняшка). П.Н. интересуется племянниками , особенно Игорем. Тот, оказывается, непорядочно поступил с папой (общий знакомый из культуры), оставил того и уехал в Польшу-Германию по вызову любовника (выраж. профессора) немца, военного врача. В.-профессор заметил: вот каков! Папа тоже хорош, позволяет мальчишке так обращаться с собой, он бы (вице-проф.) не позволил бы так с собой обходиться. Ет сетера.

Смех на весь дом: нервный. Оттого, что вице-проф. щекочет меня. Крепкие у него руки. Вот удивительно. И в то же время не грубые.

* * *

Написать бы что-нибудь подражательное. Роман без вранья.

* * *

П.Н. представил меня вице-профессору как офицера и литератора. Мне было очень лестно. На вопрос: о чем же я пишу - я ответил: ни о чем. Пишу я в основном для моих гранд дам, подруг и меценатов. На вопрос: можно почитать что-нибудь? я ответил: нельзя Вам себя утруждать ет сетера.

В.-профессор напевал:
Летают в небе эропланы
А я весь ранетый лежу

Как весело было!

В.-профессор живет в городе с мамой, бывшей вологодской крестьянкой.

* * *

Переживаю сцену ухода:

вспоминаю детали, восстанавливаю все до мелочей.

А, омлет с брынзой. Терпеть не могу! Гадость. Жарить вредно (выбрал позу гигиениста и аристократа). Я веду себя как сноб (пример в.-профессора, он тоже простой человек как и я, моя мама из северно-русских крестьянок, из костромских или ветлужских, пар экзампль). Сдержанно говорю: ешь, вкусно. А что до вредности (а пропозито!) то и дышать вредно: процесс окисления ведет к смерти (в таком духе). Он злится. Ищет что сказать обидного, уничтожающего. Не находит: насупился и молчит, водит вилкой по тарелке. Раб желудка! - говорю. Не нравится - оставь. Предпочти остаться голодным. Играй благородного до конца! Тойбхен. Он еле сдерживает слезы: ты обидел меня... Я бедный человек... Ет сетера.

Возьму и уйду! - уходит в комнату.

Я иду бриться в ванну. Дверь открывается и он говорит мне просто, без патетики, даже с жалостью ко мне: адьо, голубчик.

-- Прощай! - говорю и не верю. Верю-не верю (а если навсегда?) Хватает сил остаться, не бегу следом.

* * *

на даче вице-профессора: сидим все на диване. В.-проф. пристает ко мне. Я замечаю по-французски: мне щекотно! оставьте меня. У меня нервы оголены не касайтесь, мон шер. Смеюсь от досады. П.Н. перебирает ягоды на кухне и слышит смех. Думает наверное: началось. В.-профессор: тише-тише! Там внизу. Показывает пальцем в пол. Я не могу: душит смех. Сквозь смех говорю: помните Коробочки слова дело, сударь, новое. Неизвестное. Боязно как-то ет сетера. П.Н. вернулся с кухни, пересыпав ягоды из кружки в бутылку, уселся на диване. Как бы не продешевить! приступ смеха. П.Н. тоже трясется от смеха. Вице-профессор замечает: у него комплекс Коробочки. П.Н., исследуй его, по твоей части (П.Н. - известный психолог). Я бью в-профессора по гладкой спине: Вы не учтивы и развязны, профессор! А П.Н. самого лечить надо. (смех).

Когда П.Н. сидел рядом с в.-профессором, тот старался погладить его по глупостям и даже расстегнуть пуговицы. ( Глупости - пример эвфемизма из языка моей кузины, когда ей было 4 года). Когда в.-профессор встал, чтобы заварить чай, П.Н. быстро поменял место: я оказался между в.-профессором и П.Н.

Уйду в монастырь, говорю. Какой разврат! - бросает по-франц. вице-профессор.

* * *

Писать следует короче. Еще короче! Читатель умный, поймет, схватит на лету. Достаточно аллюзий.

* * *

Мэтр написал: у меня нет учеников. Одни ученицы.

Не хотел ли Мэтр сказать: ученицы де не в счет. Не хотел ли Мэтр избежать злорадного глумления.

Не я ли, Равви?

* * *

В постели рассуждал о Прусте и Мэтре.

* * *

Воскресенье (число не важное). Ездил к моей гранд даме в Вырицу. Там купался, наслаждался беседой на веранде. Вы - философ, а Вырица - настоящий Ферней, сказал искренне моей гранд даме.

(а пропо: моя гранд дама - тетя Капитана, героя из Аборигена и Прекрасной туалетчицы). С героями романа и их родственниками меня связывают дружеские отношения. Даже иногда более того. С гранд дамой из Вырицы у меня самая высокая дружба).

* * *

Сашенька объявился! Приехал в пятницу и ночевал. Я ему все простил (до следующего раза). В субботу мы ездили загорать и купаться в лесопарк на Неве (типа Буа де Венсенн или Буа де Булонь). Пока я купался он обиженно сидел в тени на горе (плавать не умеет и стесняется). Потом пошли загорать на огромную поляну, окруженную деревьями и густыми зарослями бузины и калины. Там мы вели себя как дети (или меджнун), т.е. мы совершенно забылись: мы любили друг друга. Место было тихое на самом краю поляны, а точнее уже за поляной, там где начинались заросли. Совсем недалеко, между деревьями - тропинка, ведущая вниз к водоему. Рядом не было никого: я разделся, набросив полотенце для приличия. Он поступил так же. Лежали мы на широком покрывале, на некошенной траве. Пели, как принято, птицы. Солнце не палило а ласково грело, от леса шла прохлада. В таком роде. Апофеоз любви: на поляне в солнечный день. Сначала: робкие ласки, как будто мы знали друг друга первый день. Откуда эта нежность первых дней? Как будто ничего раньше не было! Потом сдерживать себя было уже невозможно... Потом лежали и смотрели в небо. (Такой стремительный переход: от ласк до приятного расслабленного состояния, до полного релакса-может вызвать досаду: почему не припомнить подробностей. Ну хоть одну! Такую например: Саша разгоряченный скользит все ниже и ниже, у меня не хватает сил (от желания, от страсти) остановить его: мол мы же не дома, здесь на поляне... Люди... ( мысль не рождается в слове, а где-то мелькает слабо-слабо за шумом страсти: как будто оглох, не слышу и внутренней речи)

Лежим на поляне, на мягкой траве и смотрим в небо.

* * *

Записано по-французски. Вечером в субботу (не помню числа) приезжал С., говорили о Клюеве, отношениях: Гумилев - Кузмин. Сашенька сидел в малиновом кресле и обмахивался открыткой - вместо веера.

Кстати: Славу уволили с работы, заменив собакой (буквально!). Там же остались четыре кошки. Он свеж и юн. Если не удастся найти работу поедет на Украину к о.Иоанну.

* * *

В вагоне электрички писать неудобно: трясет тетрадь, буквы прыгают. И подумают: хочет быть как Розанов.

* * *

10 июля (совершенно точно: понедельник). Записано по-франц. Один: раньше не замечал, что бываю один. Теперь вижу и слышу, телом ощущаю: один. Жду, когда придет.

* * *

Вот новость, которая потрясла меня: Чечин, полковник, прекрасный хореограф, умер. Искренне печалюсь и недоумеваю: вчера еще кажется встретил во дворе и подумал какой у него усталый вид .

Июль еще не кончился. (записи сделаны по франц.)

Во время обеденного перерыва ездил купаться в Приморский парк (на Острова). Там меня ждал Саша. Пока я купался собрались тучи и хлынул ливень. Вот событие дня.

Дождь. Радость людей в подворотне, ожидающих, когда он кончится. Они жмутся друг к другу от тесноты и радуются наверное этой возможности прижаться друг к другу и ощутить тепло: тут и пары влюбленных и просто одинокие люди.

Такие же сцены всеобщего единения я наблюдаю в метро. Злость тает на глазах: когда вагон резко качает или дергает все хором произносят: ах! Нечто подобное наблюдал Толстой перед нашествием Наполеона (глазами Наташи в церкви).

* * *

Ничего особенного не происходит и слава Богу.

Этим летом у меня две резиденции: Мон репо (Вырица) и Сан суси (Разлив). Эти строки пишу в моем доме на Неве.

Как я борюсь с бесами (русск.)

Вот тема, вот сюжет. Прилежнее борись (я - себе императив даю как Кант человечеству). Праздность не только оказывается необходимое условие для счастья, но и мать всех пороков (французская псевдонародная глупомудрость).

как Москва всех городов (нет, кажется Киев)

Я тайно и безнадежно влюблен в Андрюшу, ст.лейтенанта с судебной медицины ( о том, что он с суд. медицины узнал случайно, как впрочем и то обстоятельство, что он из Медико-хирургической. До этого я видел его в некоторых публичных местах.)

Влюбленность в Андрюшу - жест куртуазной средневековой культуры. Т.е. это рыцарская возвышенная влюбленность. Не путать с любовью иной, которая сводит с ума и возвышает до небес.

Суета сует и томление духа.

Не сумасбродство ли писать? Ответ очевиден. А впрочем ничего не поделать вот успокоительное.

Плыл сегодня в прохладной воде: потом ливень, потом - одиночество. Ответственность (Достоевский): необходимость ответа.

Пар экз.: на Страшном судище!

За все. За неверие в благодать, в том числе. Русская тема. Вечная. Непонятная. Только верить (вот императив!) Мерси (фр.)

* * *

Митя сердится на меня. Будирует. Но я не тютчевская волна.

* * *

К счастью от многих вещей удерживает возраст. Иначе: сумасбродство. Хотя это все двусмысленно и крайне сомнительно. К несчастью ет сетера. В парадоксе - все решение.

Каждой вещи свой срок (потерянный!) Амен.

* * *

С удовольствием пишу эту вещь И финн.

О цитатах: вспомнил местечкового еврея у Ш.-Алейхема, тот любил к месту и не к месту приводить из Писания (точнее, говорившего так: как сказано в Писании... и плел, что в голову взбредет).

Не по силам написать эпос. Пар экз.: Накануне Третьей мировой или Третьей мировой не будет (как Троянской у Жироду) Высказаться обо всем впопыхах: о странностях любви, о Пушкине и остальном. Хоть так. Ничего.

* * *

Верховный час замечательная книга.

* * *

15 июля. Хочется сказать: теперь во мне спокойствие етс. Вчера вечером ездили в Разлив. Любили друг друга на веранде. Гуляли по берегу озера, смотрели на воду, прибрежный тростник и уток. Бранились из-за чего-то. Потом снова любили друг друга на веранде. Утром расстались.

С кем-то встречался днем под дождем. Потом куда-то шел один.

Думаю о романе (эссе?). Писать утомляет (это дело переписчиков. Надо искать секретаря). Силенциум!

* * *

16 июля. Просыпаюсь, чтобы поехать в Ц.Село и слушать там орган и мессу. Чего-то ждать, на что-то надеяться. Со всеми остальными людьми. Еду в вагоне электрички: думаю о том, как надежно человек защищен завязанный в сетку привычных дел. Ни ногой без нужды не пошевельнуть ни остальными конечностями: обычно руками машут и ногами шагают для посредственных и сомнительных дел. Так что попробую не рвать эту сеть рутины, а углубиться в молчание спеленутый и завязанный. О улавливающая сеть! О человек-рыба или птица! О не дающая упасть как гамак! Или батут!

Вспомнил тут же, наверное некстати о детских впечатлениях: когда катился в салазках посуху с американской горы в Приморском парке захватило дух: ах! потом невообразимо приятное состояние: от чего?

* * *

Сцена в маленьком бистро у вокзала (записано по-франц):

утром приятно толпиться с народом и есть в публичном месте. Не скрою: есть некоторые места, где я привык завтракать (по-английски: порридж, тартинка с сыром ет сетера). Голубчик же ужасный аристократ: постоянно брюзжит и выводит меня из себя. Чай де невозможный ет сетера. Я спокойно замечаю: потерпи, милый друг, не порти мне настроения. Ведь я простой человек, не аристократ. (Он считает, что это невинное замечание таит в себе оскорбление). Начинает говорить обидные слова: глупейший и ничтожнейший человечишко. Я молчу, потом говорю: мерси! В душе конечно меня это чрезвычайно забавляет. Я вижу как он растерян от своей вспыльчивости. Я говорю: теперь я по крайней мере знаю, что ты думаешь обо мне. Зачем все продолжать. Ты - свободен. Я не держу тебя. Повторю за поэтом: быть брошенным - какое счастье! Он просит прощения, говорит, что пошутил. Нет, нет, мон ами, не надо просить прощения за правду! Ведь ты был искренен ет сетера. Он после неловкого молчания: зачем ты издеваешься надо мной? Лучше прогони меня. - Я не имею права тебя гнать, ведь ты - свободный человек. В таком роде.

Расстаемся: он - сконфуженный, я - обиженный.

* * *

Он гордый, но умеет быть и гибким. Умеет приласкаться. Теперь станет играть брошенного и несчастного. Мы не можем поделить эту роль, и он и я хотим играть обиженного и брошенного. Волчонок! Отдай мне эту роль.

* * *

Воскресенье. Мой вагон моя писательская башня (крепость). Еду и сочиняю общие места (по-франц.) В этом состоянии: т.е. писать в вагоне и в воскресном вагоне! - есть нечто удивительное. Розанов знал все-таки толк в писательстве. Парбле (фр.) пишешь в железной и вагонной тоске: когда все пассажиры воют (а иные истерически хохочут или плачут). За окнами мелькает разнообразное. Например: елки, сосны, пруды, дачи. Все июльское и скорее радостное чем печальное. Я только что был в кирхе как лютеранский пасынок или потомок, где грустил под звуки органа и думал о другом. Потом - кафе, напротив вокзала. К чему столько подробностей: этой пленительной шушеры?

Я еду в вагоне как писатель, забыв куда. Ложь: не забыл, а просто немного замечтался, отвлекся. Да о чем я стало быть? О том, что учиться писать в вагоне: мысль!

Мало времени: от этого необходимость выбирать основное, от этого весь напрягаешься, но не до дрожи, а до уверенности... И быстро-быстро записываешь. А в другом месте: на скамейке, пар экз., или дома в каком-нибудь приятном углу можно заняться вычеркиванием второстепенного или мусорного. Мне совсем не стыдно назвать мадемуазель Башкирцефф в числе писателей кому хотелось бы (если это было возможно) подражать т.е. учиться. Но у меня есть учитель, поэтому к другим писателям я отношусь с почтительностью и любовью.

Попробуйте написать День Зверя ! Обломаете в досаде все авторучки и разорвете в бессильном гневе тетради - на клочки и разбросаете красивым движением. Вот досада. Ничего не огорчайтесь, а терпеливо учитесь и постигайте. Или поступайте так: боясь света бродите в полусумраке обскурантизма. Так поступаю и я, когда устаю от солнечного света. Надо, конечно, тренировать свое внутреннее зрение. Не пугаться одаренности или гениальности других, не смотреть на них как на невидимый воздух или солнце... Если б вы не знали этого завета Бальмонта, то я напомнил бы: будьте как солнце!

прошу прощения за отступление (все написано по-франц.)

Надо быть благодарным ему за возможность выходить из себя: таким образом лишаешься своих двойников, которые затаились и не хотят выходить из сумрака души. Быть излеченным: откинуть спасительный щит. Все равно принимаю тебя!

Когда здоров: не знаешь с определенностью куда приложить силы: как отойти от зла если не знаешь где добро? Такие размышления неизбежно заводят в топь общих мест, где все тонут обидным и нелепым образом. Довольно!

Как сохранить состояние восторга (благодати), как удержать? Императиву Гете: остановись, ты прекрасно! мгновение не послушно: и прекрасно! Хотя в восклицании больше светлой грусти, чем другого.

Горькие слова падают и медленно застывают, а что-то прекрасное сочится сквозь в вечность и это что-то невыразимое остается, но не слова образующие текст для свидетельства, для прикрытия пустоты (наготы). Т.е. текст неизбежное и гибнущее нам приятно как воспоминание о дорогом. Ет сетера.

Подъезжаю к Вырице, поэтому с радостью прячу тетрадь в сумку. Выхожу из моей писательской электрички: писатель Воскресенья, Писатель Гранд дам, Писатель Юношей Земли и так далее наверное. Терпеть не могу каламбуров, хотя человек довольно мирный и терпимый. С такими титулами иду на дачу к моей гранд даме. Признаюсь, что клички поэт и писатель одинаково обидны... По-моему честнее называться литератором .

Между первой природой и второй природой: где копать, чтоб найти подлинного человека?

Некоторое просветление испытываю на берегу реки. Возвращаюсь на веранду: обедаем с гранд дамой. Сердечно беседуем. Раскрывается родство наших душ.

Если бы меня спросили: что в жизни последних лет вспомнишь приятного? Припомню дружбу с моими грандамами. Что был бы я без их участия? Без дружбы и нежной заботы?

* * *

(как и предыдущие записки: по-франц.)

Довольно деликатная тема: о странностях любви.

Как бы написать, нет коснуться бы, о заветные восемь строк!

На бэйзик рашен или на бэйзик френч: как получится.

Без некоторых подробностей: а именно интимного характера - не может быть доверия. Но показать шип любви читателю, чтобы он не укололся, а лишь ощутил кисловатый аромат розы - вот искусство. Когда в памяти классические описания из Кама-Сутры, где со стыдливостью неподражаемо любовники любят друг друга... Ничего нового уже не придумаешь. Но все же всем не терпится узнать подробностей. Например: я лежу в постели, а голубчик еще моется в ванне. В ожидании листаю какую-то книгу (припомнить название: ...). Вот он возвращается в белых хлопковых плавках. Садится на край кровати. Какие волосы: еще не высохли - почитай из книги. Он любит читать. В это время мне нравится гладить ему шею, плечи, рукой водить по животу и ниже. Медленно телом овладевает томление, которое переходит в жар: в ушах начинает шуметь. Хорошо прижаться щекой к плечу голубчика и почти уже не слышать голоса. Не читай больше, хватит. Он с радостью закрывает книгу и выключает свет. Смотрю как неторопливо он снимает плавки и кладет их на стул. А какое горячее тело! Милый голубчик позволяет себя гладить и целовать и говорить ему нежные слова, пальцами осторожно убирая вьющиеся волосы. Голубчиком тоже овладевает хмель: он шепчет что-то приятное. А! Уже пора поставить точку: начинаются движения, жесты и позы любви. Спокойной ночи! Возвращаюсь в Ленинград в вагоне-башне из слоновой кости. (пишу по-франц.)

Думаю обо всех, П.Н., моих гран дамах, Маркизе де Саде, Мари Башкирцефф, Саше и остальных. Конечно же и об анти-мэтре.

Вечером он звонил, назначили встречу в полдень на обычном месте: у арки у финбана.

Сколько в человеке странностей, особенностей, причуд и экстравагантности! Уму не постижимо.

* * *

Стараюсь быть неуловим для вдов. Ф.Бурдин. Витюнюшка-классик. М.б. цитируем. И меч прощающий у Агнии беру - он же.

Прекрасно (по-франц)

* * *

О странностях любви. Что ж поговорим!

Мнения Сашеньки и Павла Ник. расходятся по теме Пушкина. Для голубчика это очевидность. Нащокин - любвник Пушкина! Я с ним спорил, требовал доказательств.

В одиночестве службы думаю о греческой (или сократической) любви. Вот вам еще один пример эвфемизма. Думаю о романе И финн . Опять вспомнилась сцена: я лежу на кровати с железной сеткой (по-суворовски, по-простому как в казарме учили), лежу совершенно обнаженный под простынями словно грешник на иконах или греку подобный (на вазах пар экз.). Сашенька раздевается не спеша у стула, складывает одежду с какой-то тщательностью, а не бросая в порыве кое-как. Жесты и движения плавные, а белизна кожи напоминает гейшу. Вот иде фикс вспоминать одну и ту же сцену, но то было время, т.е. его не было, т.е. было похоже на вечность т.к. на какое-то время все исчезло: пустое, досадное и жалкое.

* * *

а далее записано пель-мель: т.е. частично по-франц., частично по-русски.

Рембо-мальчишка написал: учиться счастью, которое все равно не избежать.

Познание самого себя (в сократовском смысле, буквально - фр.) В любви, например. Кузмин: не так ложишься мой Али (фр.) Браво! Ласки: в подъездах на лестницах, на чердаках и подвалах. В бане, разумеется. Но слез печальных не стираю! (Пушкин, кажется) Мэтр написал (а я повторяю как иде фикс): у меня нет учеников. Раз нет - значит я не ученик. Равви, равви! Как он может научить? Как я могу научиться? Это к счастью невозможно.

В служебном уединении уподоблялся Сократу, задавая себе вопросы. Опять же о странностях любви спрашивал себя и отвечал, или изумлялся не зная ответа.

Кто-кого: вот не гамлетовский вопрос. Маркиз де Сад, например, действовал известным образом (читайте и изучайте его жизнь - поучительно). Как поступал Уайльд - можно предположить. Но нет определенности. От этого у спрашивающего - тоска.

Сашенька удивлялся, когда я расспрашивал о всех подробностях любви: с артистиком, майором, эпизодическим мальчиком. Что он предпочитал, что любили его спутники (спутник - выдуманное слово, партнер - пошлое, любовник - книжное). Хоть так. Ласки: разнообразные как в Кама Сутре? Феллацио? - Не знаешь, что такое? Смеясь: как тут бедного Мольера не вспомнить про прозу! Феллацио это - то-то и то-то. Известное и классическое! 69? С артистиком? Это гармоничная поза, но и партнеры (извините опять не знаю перевода!) должны быть гармоничные. Содомические отношения мне не нравятся: не знаю почему. В этом есть какой-то грех, о котором еще предупреждали праотцы в Писании. Пар экзампль: не ложитесь с мужчиной как с женщиной. Голубчик же считает, что это апофеоз любви. Нет, мон шер, общего языка нам не найти. Вот - шип любви! Но кто не любит роз! Разве что те, кто живет всю жизнь среди полевых цветов.

Конечно, для гармонии кто-то должен себя отдавать, а кто-то должен страстно брать. В совершенном виде, идеально-греческом. Но бывают случаи: когда брать не хочется всего, или же отдаваться полностью нет желания. Но и в частичном можно достичь гармонии: известно эмпирически. (так я рассуждал, пока текли часы службы). Для иллюстрации такие сцены: Сашенька с нежным незакаленным телом, юноша в душе (несмотря на возраст - 20!) шепчет пар экзампль: я тебя хочу! Наивный! Где это видано, чтобы офицер мог отдаваться!

Что подумала про себя Ирина Львовна, когда зашла в комнату, где мы спали с голубчиком?

* * *

М. не позволяет писать мало. Кратко. Завет учителя: надо писать много. Равви, равви! но: магистер диксит.

* * *

Люблю я Витгенштейна, странною любовью!

* * *

Мое любимое занятие - чтение словарей (не календарей!)

В словаре Ларусс прочел такое о Чехове (постараюсь перевести: сжатость и краткость его письма объясняются туберкулезом, который сжигает его и требует быстрее высказываться о том, что есть сказать и, с другой стороны, его эстетическими воззрениями; в жизни, где нет четко выраженных тем, где все смешано, глубокое и посредственное, трагическое и смешное , писатель должен стремиться к сути.

В таком роде. О Сократе, например, пишут:

от природы некрасивый, он должен был естественно любить красоту и добро.

* * *

Два дня без него. К ночи ужасная тревога. Днем спасаюсь в работе. Толмачу французам, которые приехали чинить лазерную трубку прибора, тестирующего на Эйдс (Сида - фр.).

20 июля: ничего день. Погода странная, а так нормально.

Потом ездил к голубчику и спал с ним.

Получил письмо от Ирины Львовны, там же - два стихотворения.

И финн сочиняется. В воздухе. И головах. Это должно быть эссе. О странностях любви.

Вечером в моем любимом углу читаю словарь.

* * *

Работа с французами закончилась. Водил их в квартиру Достоевского пыльные стулья смотреть и детскую книжку, где звери рычат, мяукают и блеют. Они в восторге. Ложная скромность не удержала меня напомнить о том, что некогда и я родился рядом: вон в той стороне, на соседней улице. Потом трогательно прощались в баре отеля Ленинград , пили холодное пиво и желали друг другу удач. Прост!

В тот же день: ездили с голубчиком на залив. Шли пешком от Солнечного к Сестрорецку. На даче спорили. У него несносный характер, а у меня терпения нет и мудрости не хватает. Но долго обижаться я на него не могу.

* * *

на другой день: в условленный час он не пришел. Я ждал у крепости: он не пришел. Свободный я поехал к себе.

(написано в субботу вечером по-франц., перед сном)

Воскресенье утром в Пушкине (быв. Царское Село). Слушал мессу под звуки органа забывал многое несовершенное и досадное. Ждал на перроне мой вагон, чтобы поехать в Вырицу.

Сашенька вечером поздно позвонил (я уже собирался отключить телефон): объяснялся и говорил о недоразумении. Мне было странно спокойно. Да именно: все равно. С самим собой редкий консенсус. Пытался разжалобить меня. Я внимал рассеянным ухом, думая о покое, который был обретен так чудесно.

Еду в вагоне и вспоминаю обо всем пережитом. Хорошо, что никуда из вагона стремиться не надо. А какая тоху-бовоху случилась до этих дней: невообразимо. Рой бесов дергал за все шнуры: я дергался и самому было противно.

Теперь во мне спокойствие и счастье.

Когда мы возвращались на электричке с дачи он, очевидно чтобы досадить мне, рассказывал о своем прежнем любовнике. Описывал как атлетического и доброго. Майн Гот, думалось, зачем все это восторженно придумывает? Ночью было холодно, даже его горячая спина не согревала. Ночь без любви. Два далеких тела в кровати на веранде. Я спрашивал себя: сможет ли жить без меня? Таким глупым вопросом истязал. Может быть он и привязался ко мне. Но дальше что? Пожалуй лучше расстаться, но как?

* * *

Уже он надоел мне порядком. В воскресенье отдыхаю от него. За все благодарю как известно. Все остывает и я могу уже спекулятивно рассуждать. Мне кажется, что я вновь рождаюсь. Или нет: нахожу себя вновь, узнаю очертания своих берегов, своей суши и островов. Сомнение приходит на помощь, а не торчит философическим осколком (от камня), не ранит. За радость мыслить можно ли благодарить? Да и не мыслить тоже ничего, хоть так: за окно смотреть и водить головой что-то все-таки улавливая и понимая. Хоть чуть-чуть. Я как будто очнулся после обморока. Не знаю еще что без любви, тоска. Но это потом. А пока: вагон и счастье. Патати е патата.

(записано в вагоне по-фран).

В этом есть очевидно авантюризм, если не называть это свободой (некоторые спутают это с вольностью или дерзостью). Не умея писать ни на каком языке, т.е. то по-франц. то по-русски, то какие-то слова на немецком вдруг всплывают... Сам же оставаясь неизвестно кто: полу-финн, полу-русский. Как тут не стремиться к совершенству, не любить красоту и доброту (о словарь!) хотя бы буквы! Вот и река показалась, мост проехали, пора выходить. Ступаю на перрон как на землю. Как тот Поэт Бодлера, которому тяжело ходить с народом. А мне каково?

Ему крылья мешают ходить. А у меня нет крыльев?

* * *

Записано на пне в живописном месте, где река, дачи, сосны

(по франц.)

В словаре прочел: роман умер с Достоевским. Все. Точка. Родился с Донкишотом и умер совсем, европейский!

Вот утешение и благая весть!

Финита иль романо! Не надо больше настраивать и громоздить. До обеда на веранде думало новом жанре, который допотопно на глине еще существовал, до букв даже, устно ет сетера.

Ничего не стал придумывать: все в словаре объяснено.

Слава Богу.

Главное, предположительно, не жанр, ни новый ни старый, никакой. Это - все остальное, т.е. литература!

О том, что главное додумать не успел: гранд дама ждала к обеду. Надо было вставать с пня, подниматься в гору тропинкой между соснами. Мелькнула лишь догадка о главном, которое длится восемь секунд, недостижимо, недосягаемо ет сетера. Обо всем Достоевский проговорился. Мне же: напоминать, повторять.

* * *

О технике письма. Мне кажется все дело в скорости. Кроме других известных обстоятельств: они - данность. Многих же писателей губит именно это неумение (незнание или невозможность использовать) эту формулу (масса: скорость чему то равно).

А масса, состоящая из общих мест (суждений, картинок) если не сжимается до определенной плотности в определенный момент движения остается мертвым подобием текста, на которые ет сетера.

На веранде: время высокой дружбы.

* * *

Еду в вагоне обратно. Желание: не доставать тетради и не писать. Момент, когда решается высокое. Когда: ни лжи, ни правды. Лишь: радость в предчувствии воли. Которая расковывается.

(извините за пыльный язык)

* * *

Вечером раздается звонок. Мне, уставшему после высокой борьбы и отдохнувшему у реки и на веранде, слышать этот голос: ... Во мне: спокойствие и счастье. Зачем нарушать и смущать? Он - тонкий и чувствует, что я далеко, а его слова рассыпаются пылью не успев коснуться сердца (он рассчитывает только на слух сердца). Он растерян: что со мной случилось?

Когда умрет мой роман? Роман - мой сад. Вне - соловьи не поют и не цветут розы.

Без него, без семьи. Пустыня и свет.

(записано по-франц.)

Понедельник. На пляже у крепости загораем и смотрим на воду. Едем к нему, там любим друг друга. Пока лежим и молчим, взглядом нахожу знакомые предметы, они объясняют это пространство, делают его доступным, понятным.

* * *

Между желанием не писать: т.е. не нарушать тишины, не довольствоваться смотрением или слушанием... и необходимостью: для опоры, чтобы не поскользнуться, не сорваться создать некоторое количество текста из букв: на этой площадке можно уже сделать остановку и созерцать, смотря вниз бездну или вверх - бездонную же пустоту.

* * *

На берегу озера: нас двое. Кто еще нужен? Когда есть весь мир. Возвратились с прогулки (знакомый маршрут: вдоль берега любуясь водой, камышами и птицами. Все это в закатный час) Чтобы избежать смерти, наверное, т.е. завершенного - совершенного, после чего жизнь теряет всякий смысл (но этого мы не понимаем и слава Богу!) мы спорим, злимся, упорно не желая уступать. На веранде он читает мне вслух: я сижу у маленького стола, голову подперев рукой и смотрю как читает: в плавках одних полулежит на кровати, напоминая Иду Рубинштейн (картина Серова).

Белая ночь все длится. Из-за простуды не могу заснуть, ворочаюсь и мешаю ему спать. Потом среди ночи встаю и через калитку выхожу на берег озера: поражает красота лунного пейзажа. Озеро, огни вдали по берегам, сосны. Женщина в ночи: уверенная, что никто не может быть в этот час здесь же с ней рядом: снимает трусы и моется в сонной воде. Прекрасная картина при свете луны. Скузи (итал.)

С ним не холодно: греет его тело. Как бы поудобнее лечь: нахожу удобное положение и засыпаю. Утром звонит будильник. Наши соседи - молодая пара (они очаровательны, он и она - студенты) уже уехали в город. Бежим на электричку. В вагоне можно немного подремать. Вот и финбан. Спускаемся в подвальчик позавтракать: кофе и пирожки. Там же толпятся академические: курсанты и офицеры. Остальные люди. (записано на службе по-французски)

Записано в тот же день по-французски.

Пишу об этом, а думаю о другом.

Выхожу во двор службы: смотрю на белые цветы флоксы и вспоминаю, что совсем недавно встретил здесь покойного хореографа Чечина. Зачем умер? Наверное, устал. Старухи на службе говорили: какой молодой умер!

* * *

Пойду брать освобожденье на трое суток по болезни.

За время освобождения: пусть краткого, надо передумать о некоторых вещах. Вот мои амбиции.

Ранде-ву у метро.

Пишу в постели, выпив водки (от простуды). У финбана, в служебной постели отдыхаю. Офицерская жизнь течет, как пишут, своим чередом. Организм сопротивляется болезни. А я устал и не борюсь. Пусть болезнь защищает от людей. Устав бороться засыпаю. Вот послеполуденный отдых борца. Наверное, это насморк от цветов. Или от букв. Просыпаюсь и слышу мяуканье кошки во дворе. Утром: привычная вокзальная картина за окном.

* * *

27 июля. Дома: добился все-таки освобождения! Расслабляюсь, выброшенный из тисков скучных кабинетов. Ты этого хотел?

Думаю о любви и читаю словарь.

Рембо (Артюр), франц. поэт. Р. является показательным двойником в жизни и отказе от поэзии.

Изображаю больного. Собирать в букет пороки, растить и лелеять? Любить праздность (мать их!).

Пот от безделья выступает: ложь! как будто мыслить и страдать это пустое.

О Паунде: Каммингс назвал его Эйнштейном современной поэзии. (как легко и легкомысленно сравнивать).

О Прусте: Прустовский эротизм сегодня достояние масс (Рене Жирар).

Пруст. роман - тупик жанра, который родился с Донкихотом. Поступаю как советовал Бодлер: читать и умное и глупое. Теряю время и страдаю. Вот занятие. Что я цепью прикованный к чему-либо, что я античному герою подобный?

* * *

Входил в магазин: с удивлением смотрел на людей как будто до этого не видел. До какой минуты дожил: стал людей замечать!

Какой день - неважно. (записано по-франц.)

Как пустынник и отшельник был счастлив. Но вечером приехал он. От покоя ничего не осталось. Хотел устроить сцену прощанья: не смог.

Он может быть лисой и может показывать зубы: волк.

Сцена объяснения не состоится?

Под музыку Баха думаю обо всем. Завтра: встречаемся у крепости.

Время прощания приближается.

Я уже начал забывать его: и вот он снова в дверях. Какую-то чушь несет. Но трогательно до слез.

В моей кровати на набережной. Я ревную? Накануне расставания? Смешно. Это уже тянется и тянется. Спокойной ночи!

Но сна нет. Все же надо попытаться заснуть. Как надо пробовать жить (Поль Валери). Все же надо расстаться. Друзьями. Невозможно?

* * *

Просыпаюсь среди ночи. Слишком душно. Как в бане. Наверное зло выходит из меня. Может стану добрее. На столе цветы: гладиолусы (лиловый, малиновый, розовый). Думаю о разном в ночи. Думаю также о тишине.

* * *

Встречаемся на пляже у крепости. Пасмурный день: кто мог предполагать вчера? Тогда пойдем в баню, что делать раз солнца нет? В бане без перемен. Как на войне.

Вот захотели уединиться в его комнатке на Стрельбищенской да старуха-цербер не пустила (давай документ! дура, майн Готт) У меня на набережной: любовь в ванной. Без подробностей: классически.

* * *

Воскресенье: без перемен. Как на войне! Вот уже стою на перроне Ц.Сельского вокзала и жду вагона, чтобы ехать в Вырицу. По дороге размышляю о романе. Наверное писать заключается в том, чтобы переписывать. Черновик романа замечательный жанр! А вообще жизнь состоит из местечек и резерваций (гетто, син). Все разделено невидимыми и непроходимыми границами. П.экзампль: туалет (субкультура голубых).

* * *

Вспомнил: в ванне голые тела. В постели, конечно, лучше. Ванная комната как резервация.

Свобода: т.е. освобождение от каких-то фобий, или переход через границу (наоборот - воля к тому, чтобы остаться). Желание посмотреть, что же все-таки за барьером страха. Иногда лучше остаться там, где есть и таким образом освободиться.

По-франц. записано как и предыдущее.

Голодный волчонок. Моя любовь. Все смотрит в лес. А этот лес, мне представляется панелью, т.е. пространством лежащим между панелью ( Гостинкой син.), местом встреч как в прошлом Катькин сад и скажем Мюзик-Холлом. Почему граница у М.-Холла? А вот почему: новый миф. Объясняю: у крепости на пляже познакомился с мужчиной невыразительной наружности, лет сорока. Вот сцена: я приезжаю к Петропавловке в обеденный перерыв, чтобы его посмотреть на обычном месте и погреться на солнце и посмотреть на воду, отвлечься от службы ет сетера. Приехал в неурочный час, т.е. голубчик не ждал меня и был изумлен увидев: как мы же не договаривались, тебя отпустили? Я отвечал разумеется так: мон Дье, голубчик, что такое вовремя и невовремя? Кто может отпускать или не? Вот мне захотелось повидать тебя здесь у воды под солнцем и я спустился с темной мансарды сел в трамвай и вот: любуюсь свободными от одежд людьми. Время каким-то образом двигалось: в определенный момент мне показалось, что надо собираться, чтобы поспеть к концу службы: переодеться и пойти домой. Предложил ему пойти вместе со мной. Пошел омочить ноги в реке, возвратился и вижу голубчик разговаривает с господином невзрачной наружности средних лет. Подумал про себя: мало ли что можно спросить. Даже не стал задавать вопросов. Мы собрались и пошли вдоль каменной стены к выходу, к мосту. Так мы впервые увидели друг друга: папик и я. Но это позже.

А пока я еду в Вырицу к моей гранд даме.

Вне времени когда еду вот так в вагоне.

Именно с этого места у окна мне кажется что вижу очень далеко через пейзажи город и дальше - Вечность. Особенно когда напротив спит старик.

Вспоминаю сегодня с неприязнью о френч-кисс (ах): лицо голубчика искажено страстью - и некрасиво. Зачем об этом вспоминать. Чтобы лучше забыть его, чтобы он стал невыносимым, противным.

Сижу уже под яблоней в саду. Вот выходит с веранды на крыльцо гранд дама и приглашает подняться.

Под сенью гранд дамы: на веранде.

На обратном пути рассуждаю о том, что есть лучшая победа . На невербальном уровне блеснула догадка: ложь - просто лень посвящать да и запрещено: под страхом гибели.

Трудно дышать и вспоминается моя далекая покойная подруга Лида, страдавшая астмой как Пруст. Лида, первая гранд Дама.

Первые и последние христиане.

Последний абориген (он же последний христианин).

Храм как лодка. Последние христиане плывут, поют псалмы.

* * *

Кроме Виттгенштейна люблю еще Шардена: вот философ!

Наши же любят темные углы.

Почему бояться конца?

* * *

Вчера был очень раздраженным. Сожалею.

* * *

1-е августа. Последние дни.

Ночью просыпаюсь и страдаю.

Понедельник. Посещал службу. В обеденный перерыв обедал с Сашей. В какой-то момент он догадался, что надо вести себя осторожнее. После обеда расстаемся.

* * *

Сцена, которая должна стать кульминационной или как там еще говорят? Нет, одни голые обстоятельства: без эмоций.

Покинув службу, мне приходит в голову мысль сесть на трамвай и доехать до крепости: вдруг Сашеньку там встречу. Даже если не встречу его то погуляю там вдоль реки. Начался дождь: народу на пляже почти не было. Я обошел всю крепость: что тут описывать. Известный пейзаж! Любовался и восторгался.

Перешел через мост и с большой толпой стал ждать трамвая. А потом потерял терпение и решил дойти до метро пешком. Под дождиком: такое было меланхолическое прекрасное настроение. И вот в таком настроении проходя мимо Мюзик-Холла встречаю там Голубчика, гуляющего с папиком! Вот рок. Вот судьба. Как передать мое состояние: одна вспышка и все видно как на ладони. Мыслей никаких, только эта сцена. Сашенька идет с господином с пляжа, с тем, на кого я не стал обращать внимания: крашеные волосы, лет сорока. Не соперник.

Предчувствие освобождения и долгожданного покоя: да, озарило. Останавливаемся: я сдержан, веду себя куртуазно, задаю вопросы как принято. Голубчик растерян, объясняет. Все невинно. Мне не терпится уйти: я прощаюсь. Нюанс весьма важный: когда господин увидел меня он не стал останавливаться и оставил нас сам же ждал чуть поодаль. Я сказал Сашеньке: что же ты не познакомишь нас. Он крикнул тогда: Саша, подойди. Вот это то и вывело меня из себя. Какая фамильярность: называть крашеного господина Сашей . Красивая сцена для конца подумалось мне.

Очарованный красотой сцены: я в меланхолически прекрасном настроении встречаю Сашеньку с крашеным господином под дождем у Мюзик-холла - какая измена! надо собраться с мыслями и все додумать и дорисовать: все прошлое восстановить - все до этой минуты. Очень сдержанно попрощался и быстро пошел в сторону метро. Голубчик вслед успевает крикнуть: я завтра приду в назначенное время! Я на ходу: приходи если хочешь. Сам же весь погружен в обдумывание сцены. Такой материал! Пока шел до метро вымок, но был беспредельно счастлив как насытившийся правдой. Было горько как будто наелся горьких трав (по Розанову). Какое высокое настроение. Я очень путано излагаю все: но такое пережить!

Потом восстанавливаются все детали: до мельчайшей подробности. До пауз в репликах, до интонаций и мимики. Нет надо было присутствовать при этой сцене. Видеть смущение господина и наглость голубчика. Он изображал невинность: а что такого? Встретил на пляже (они уже были знакомы, я вспомнил тот эпизод) и вот решили погулять. Говорили о С.Соколове. Я прочитал в газете... Я не стал слушать его бред, зная заранее, что он может сказать. В другое время я принял это за чепуху милую и выслушал бы терпеливо и улыбнулся или стал спорить. Но в этой ситуации. Еще:обнаглел до того, что предложил прогуляться с ними. Да именно так: не хотел бы я с ними прогуляться. О, нет увольте, извините, надо бежать. С вами! благодарю! До встречи, голубчик он - мне, почти убегающему. Подлец. Бормочу про себя. (все записано по-французски).

* * *

После дождя показалось солнце, над Невой туман. Я вышел из автобуса и переживая сцену у М-Холла пошел по набережной к дому. Мимо по реке плыл теплоход. Кричали чайки.

* * *

2 или 3 августа. Сцена на пляже: знакомство с папиком. Голубчик вечером звонил и пытался объяснить и нарушить красоту сцены. Я был сдержан и не спорил. Мне важнее красота, чем его жалкие и ненужные объяснения. Я решил выяснить кое-какие подробности о папике (для образа) и уговорил голубчика поехать на пляж, чтобы встретить там папика. Он не хотел, но я был непреклонен. Хочу поехать на пляж! Точка. (Разумеется я не говорил ему, что хочу встретить там папика. Зачем?) Он сам догадался о моих намерениях. В прошлом уже был прецедент. В Москве. Сейчас ревности не было, лишь желание воссоздать красоту.

И что же: знакомство состоялось. Папик оказался приличным и даже симпатичным человеком. В прошлом - артист, в настоящем - руководитель какой-то несуществующей театр.студии. Т.е. - свободный художник. Вот проводит время: после обеда на Петропавловском пляже. Благо его контора находится в здании Мюзик-Холла. У меня в голове: устроить решительное объяснение с голубчиком. А пока: мирно беседуем на пляже.

А пропо: на мой вопрос, каких папик нравов (в известном смысле) лицемерный голубчик отвечал не знаю . Тут же на пляже я протестировал папика по теме . Как и следовало ожидать, он оказался известных нравов.

Время: файв о клок. Я предлагаю посетить небольшое кафе напротив Мюзик-Холла. Все идем туда, мило беседуя. Сашенька немного скован: ведет себя словно Принцесса на горошине. Он знает, что мне его состояние понятно.

У метро прощаемся: я увожу Сашеньку. Нюанс: спрашиваю у него, хочет ли он поехать со мной или может быть предпочитает остаться (я знал, что это будет воспринято как издевательство). Мне нужно было поехать сначала в библиотеку, туда мы и направились. В метро я осторожно начал разговор. Мол все имеет начало и конец. В очень спокойном и даже немного грустном тоне. Это насторожило голубчика и он внимательно слушал, не перебивая. Потом небольшой перерыв (в библиотеке). Предлагаю голубчику дойти до Катькиного сада и там немного посидеть и поговорить. Он пытается шутить: мол выбор места не совсем удачен. Я говорю, что для меня это место не является злачным: ведь я работал в свое время напротив - в Публичной библиотеке. И потом: сейчас уже Гостинка стала злачным местом. Такие преамбулические, отвлеченные рассуждения.

Знаменитая сцена в Катькином саду.

Все скамейки были заняты и мы остановились у решетки напротив театра. Я начал издалека: с начала. Что мол любил его и до сих пор люблю. Но:! Ты, голубчик, свободный человек. Ты волен знакомиться с кем угодно. Мне было с тобой хорошо (несмотря на: сцены ет сетера), короче говоря: прощай, голубчик, ты мне вечно мил ет сетера! и еще: мне неприятна эту роль, а именно роль в которой я оказался. Я чувствую, что ты зависишь от меня и это меня удручает. Мне кажется, что и ты презираешь меня за это. Он отвечает сумбурно, нелепо. Ему весь этот разговор кажется странным. Зачем? Как же, голубчик, надо выяснить отношения. Скажи мне, мон шер, что охладел ко мне и я пожелаю тебе счастья. Я как нибудь переживу. Следуют реминисценции. Припоминаются обиды. Ты говоришь как пьяный , трезво рассуждает он, выбирает позу обиженного мной и брошенного.

Обвиняет меня в низости, неблагородстве. Конечно, голубчик, лучше быть благородным как ты: т.е. жить праздно и быть на содержании у дурака. Это мой идеал тоже . Он не выдерживает оскорбления и бросает в ответ что-то резкое. Я понимаю, что не следует продолжать. К чему вся эта вербальность?

Остываю: вижу с ним бесполезно устраивать прощальную сцену, выворачивается как уж, ускользает. Я остаюсь безумным, несправедливым ревнивцем, он несправедливо обиженным и благородным. Уходим из сквера, идем к метро, к Гостинке.

* * *

На следующий день я узнаю, что меня отправляют в Калугу.

* * *

5 августа ему исполнится 21 год.

Ночью лежу и вспоминаю: я ему шептал майн либлин (нем.), мон амур, люблю тебя (фр.). Он мне люблю тебя (по-русски). Мой хороший. Голубчик.

Уже рассвет: река, огни. Баржа плывет. Рядом лежит книга Мэтра Дом дней . Мне хочется, чтобы мэтру дали митру нобелиата. Он заслужил: День Зверя и Дом дней !

(Записано в ночь с 3 на 4 августа).

Ездили на дачу. Купались в озере, потом любили друг друга на веранде.

* * *

Он знает, что я уезжаю. Покидаешь меня. А я что делать буду? Эти слова, сказанные спокойно, вывели меня из душевного равновесия. Мне стало вдруг жалко его. Голубчика, спутника хороших и плохих дней (и ночей). В понедельник уезжаю в Калугу. Русская земля где ты. За холмом?

А пока сидим во дворике, где венецианская арка с фонарями, у клумбы цветочной сидим вдвоем с голубчиком. Я читаю Дом дней . Сидим после обеда, ленивые, отдыхаем.

* * *

Ночью сцена любви. Френчкиссы и другое всякое.

Среди ночи проснулись и любили друг друга. Страстно и нежно как будто это была последняя ночь.

Голубчику все-таки исполнился двадцать один год.

Это произошло пятого августа.

* * *

В воскресенье мы встретились с Митей на Ц.Сельском вокзале и отправились на дачу в Вырицу. Такая у нас традиция: перед моей очередной ссылкой ездить с визитом к гранд Даме.

Было все торжественно и чудно. После чтения митиной повести Письма к Тристану (во время чтения я сделал коротенький конспект-эссе) обедали и беседовали. Было грустно и светло. Как всегда.

Потом в вагоне Митя хитростью завладел моей красной тетрадью, там где я набросал замысел романа И финн , вперемежку с фрагментами романа, т.е. с черновиком романа там были записаны кое-какие личные впечатления (в основном по-французски): и слава Богу, подумалось мне в Калуге, самые непристойные места он не поймет).

Так мой черновик романа (а точнее конспект романа) с дневниковыми записями оказался в чтении. Это избавило меня от дополнительного труда: от домысливания и доведения до кларизма . Множество темных мест, лакун: от жизни. Тогда писать было невозможно. Как сказал поэт: такое не выскажешь словом. Ет сетера. Первую красную тетрадь Митя вернул мне два месяца спустя в Москве, где мы условились встретиться. Тогда уже писалась вторая красная тетрадь: по инерции. Потому что трудно было остановиться, т.е. жить просто как живут люди (это всегда было загадкой).


А последние записи в красной тетради сделаны по-русски:


Пока твое тело не лежит с разрезанным животом

на холодном столе прозекторской (нота бене:

стол жестяной с желобками чтобы стекали кровь

и жир). Вокруг не бродят курсанты с любопытством

иные преодолевая отвращение.


Найти себя - найти язык.
 
ПОСЛЕСЛОВИЕ
 
Вот какой забавный пассаж случилось прочесть в одном недавнем филологическом труде. "Основополагающими чертами гомосексуальной эстетики, правомерность выделения которой в настоящее время очевидна, являются рафинированность, элитарность и эпатаж," – пишет уважаемый Михаил Тростников1. Нет, разумеется, в предположении Тростникова нет ничего неправдоподобного. Весьма возможно, что значительная часть культурных проявлений гомосексуальности – в том числе (что нас сейчас занимает в первую очередь) в искусстве, в литературе, – характеризуется этими качествами. Вот только – где здесь причина, а где следствие? Что собою представляют тростниковские три кита – внутренние, родовые черты гей-культуры или всего лишь стереотипы ее восприятия обществом? Не всякая ли попытка высказывания от лица гомосексуала будет восприниматься как эпатаж в обществе, где тема гомосексуальности была табуирована до самого последнего времени? Не потому ли всякий культурный жест гомосексуала оказывается адресован исключительно узкому кругу потребителей культуры, элите, что только этой частью публики может быть востребован, – менее рафинированный зритель, читатель и т.п. не готов толерантно отнестись к самому феномену гомосексуальности, к любым его публичным проявлениям, а не только к гей-эстетике?2 И если так – то не следует ли искать специфику гей-культуры в более, скажем, сложных и тонких вещах?

В прозе Александра Ильянена нехитро углядеть и рафинированность, и элитарность, и даже эпатаж. Весьма рафинированной является уже сама ее конструкция: дневниковая фрагментарность зачастую переходит у Ильянена в почти стиховую строфичность. Здесь наш автор следует достаточно изысканной традиции. Розановская манера письма (разумею, естественно, "Опавшие листья") нашла свое наиболее яркое продолжение в творчестве классика русской гей-литературы Евгения Харитонова – прежде всего, в его блистательном тексте "Слезы на цветах". Харитонов и за ним Ильянен сполна используют предоставляемую розановской формой возможность соединять в одно мозаичное полотно лирические фрагменты с прямыми высказываниями в области искусства, культурологии etc. Но если Розанов акцентирует внимание на самоценной значимости и выразительности каждого фрагмента – он пишет книгу, – то Харитонова и Ильянена волнует прежде всего целостность произведения. Поэтому Харитонов формирует из разноприродных фрагментов единое лирическое высказывание, скрепленное единой эмоциональной доминантой; Ильянен делает следующий шаг, заново внося во фрагментарный в основе текст повествовательное (чтоб не сказать – эпическое) начало.

Однако наш автор не только продолжает и развивает Харитонова, но и определенным образом полемизирует с ним. Среди главных художественных открытий Харитонова – особый тип характера. Герой Харитонова – человек, которого общество лишило права не только на счастье и благополучие, но даже на открытое проявление мыслей и чувств. Поэтому стремление получить хоть немного любви и тепла, а равно и согреть другого, принимает форму сложного плана, комбинации, изнурительного расчета: как стать хоть чуточку ближе беззаботному и вполне безразличному юноше, как провести с ним лишних четверть часа, чтобы не быть навязчивым, как посмотреть на него, чтобы не вызвать подозрения... Этот конфликт душевного порыва, тоски одиночества и жажды любви с вынужденным, почти шизофреническим рационализмом – психологический стержень многих харитоновских произведений (особенно – рассказов "Духовка", "Алеша Сережа"). Герой Ильянена находится, прежде всего, в куда менее драматических отношениях с обществом в целом – не столько потому, что оно меньше на него давит, сколько потому, что он в этом обществе меньше заинтересован (вернее сказать, заинтересован в чисто созерцательном ключе). Сложная комбинация эмоциональных порывов и рационалистических поползновений также характеризуют героя Ильянена – но его повышенную склонность к рефлексии по поводу своих романтических чувств Ильянен превращает из тяжкого бремени в легкую слабость, транспонирует трагизм в изящную меланхолию. Можно сказать, что здесь отражается желание Ильянена следовать и другому, первому классику русской гей-литературы Михаилу Кузмину.

Эмоциональная доминанта харитоновской и ильяненовской прозы разнится недаром. Ведь герой Харитонова изначально мыслит себя носителем традиционно понимаемой мужской роли – деятеля, завоевателя, победителя, будь то в общественных делах или в делах любовных; но действовать, завоевывать, побеждать – ему не дано. Ильянен отказывается от традиционного стереотипа мужественности. Его герой – сибарит и созерцатель, им движет не жажда победы и успеха, а "природное любопытство к разнообразным феноменам, в том числе и к людям". Такой поворот достаточно неожидан для русской культуры: до сих пор отказ мужчины от активности и победительности так или иначе воспринимался в ней как признание жизненного поражения, особенно когда речь идет о личной, любовной сфере. И многое из того, что может показаться в произведениях Ильянена эпатажем или своего рода кокетством, – от перманентного любования героя своими голубыми кальсонами до трогательного описания тусовки завсегдатаев общественного сортира (в ранней повести "Абориген и Прекрасная туалетчица") – в действительности вытекает из полной гендерной раскрепощенности: в чем-то другом герой Ильянена, конечно, работает на публику, но традиционный (пора уже называть его фундаменталистским) концепт мужественности чужд ему органически.

И в этом как раз и заключается важность и характерность прозы Александра Ильянена для российской – не только гей-культуры, но и культуры в целом. Не элитарностью и эпатажностью характеризуется гомосексуальная культура – а возможностью (разумеется, не всегда реализующейся) непредвзятого подхода к гендерной проблематике, желанием и умением разрушать мировоззренческие догмы и культурные стереотипы в этой сфере. И это куда как важно: образ "настоящего мужчины" давно уже превратился в угрозу для человечества.
 
Дмитрий Кузьмин
----------------------
1 Тростников М. Поэтология. – М.: Грааль, 1997. – С.45-46.

2 Впрочем, это положение дел в последние годы меняется: на сцену выходит новое поколение, изначально безразличное к вековым табу и запретам, и массовая культура, ориентированная на это поколение и генетически связанная с ним, всячески приветствует обогащение и расширение мэйнстрима за счет не только гей-культуры, но и куда более маргинальных драг-культуры, СМ-культуры; в России первыми ласточками этого процесса стали хорошо известные журналы "Птюч" и "ОМ".
 
Страницы:
1 2
Вам понравилось? +7

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

1 комментарий

+ -
0
maks197 Офлайн 2 апреля 2015 23:24
Спасибо - светлый рассказ!Очень тронуло произведение,
Наверх