Анна Рафф

Ивашка

Аннотация
Банальная как мир романтическая история: знатный и простой, с драматическими неоригинальными поворотами в их судьбах. Да - у них оказалась общая судьба. Они - герои обычной жизненной драмы, где есть любовь, преданность, болезнь, печаль, счастье...

Валун, на котором сидел Ивашка, был теплым, солнце днем жарило так, что камень даже ночью грел печкой. Все хорошо, все будет хорошо. Для них. Дядьки Дмитрия, с бровями, как каменный мох и руками, словно корявые сучья высохшей яблони, - не будет. Ивашке вспомнилось начало…

*****
Как же пахло яблоками в родительском саду - десятки деревьев, на них зеленые листья, которые холили, укрывали, оттеняли красно-желтые сочные плоды. Живые красавицы - Ивашка всегда так думал – живые, верил, что под корой течет кровь - не красная, как у людей, а молочная, маслянистая, нежная.
Та, высохшая, была одна, будто сама смерть притаилась в девичьем яблочном хороводе.
Ивашка приставал к мамке, к тятьке: почему не срубают, зачем позволяют стоять, пугать и детей, и яблони. Родители отмахивались, а старая Серафима-травница, бабы к ней тайком за помощью бегали, - рассказала. Почти сто лет назад прадед Ивашки - Фрол - посадил первую яблоню, эту самую. Не просто воткнул, а сходил сперва к ручью, появляющемуся раз в полгода, землицы принес со старого погоста, у колдуна Трифона ее заговорил. Ночью сажал, по луне яблоньку корнями в яму опустил, да землей той засыпал, да водой той полил. Сделал, как Трифон велел. И пошел с того дерева их знаменитый яблоневый сад, года не было без плодоноса, все сорта редкие приживались, с барских кухонь к деду, отцу Ивашки, за много верст приезжали: сочные яблоки, ароматные, зиму лежат - ничего им не делается.
Выправилось хозяйство, девок-красавиц Макаровы в жены брали, детей рожали. Никто не знал, как дед Ивашки вольную от старого князя получил, но бесправие крепостное сбросили, сами на себя работали: растили - ухаживали - собирали. Одно под запретом было: яблоню ту не срубать, даже если усохнет, все равно нежить ее чище других, благодарить за урожай, в мороз утеплять, в зной прикрывать. Колдун-де сказал, пропадет дерево - и весь род макаровский загнется, глава семьи помрет, дети с сумой пойдут.

Задумался тогда Ивашка, смирился, что ж поделать, если так - пусть стоит черная да страшная: в дереве-то смерть мертвая, а выпустишь - сразу живая станет, горе принесет.
И все бы ничего, только сниться стал Ивашке сон каждую ночь: будто разрывается кора высушенная и жижа оттуда течет - сизая, вязкая. Дыра на месте разрыва - гиблая, ровно вход в преисподнюю. Шепот-шепот, от которого все стынет в животе, пальцы корявые призраками мелькают: «Выпусти меня, Ивашка. Наврал колдун, не старуха я, а девица прекрасная, заточили в тело мертвецкое, обманули вас... Выпусти и награжу по-царски, молодость вечную дам тятьке, мамке, сестрам. А тебя любовью одарю, да такой, какой ни у кого не было». Метался Ивашка, руку кусал до ссадин, засыпать боялся, сер лицом стал, похудел. Мать волновалась, не заболел ли, не съел чего, как же - единственный сын-помощник, нельзя слабым быть, сад принимать после отца, детей родить. Ивашка отмалчивался, а по ночам снова и снова горел огнем.
Не выдержал. Перед рассветом срубил сухую под корень и слышался ему в треске древесины гогот издевательский, щепки брызгами зловонными сыпались.
Отец поутру заметил - завыл в голос, падая лицом в траву, выдергивая ее с корнем, проклиная навлекшего несчастье. Ивашка не мог смотреть, как грузный тятька бился зверем загнанным - признался в содеянном. Обезумел отец, схватил топор и со всей силы шарахнул сына обухом по темени, а когда упал тот, стал пинать ногами в мягкий живот, в лицо. Мать, защитить пытавшуюся, отшвырнул, сестрам заткнуться велел.
Забил бы, да мимо княгиня ехала, услышала вопли матери, ругань отца, приказала кучеру пойти выяснить в чем дело - никогда раньше с их двора такого не слыхали. Узнав, велела забрать беспамятного Ивашку в поместье - добрая душа у нее была, сострадающая, любили Ольгу Илларионовну крестьяне, почитали.

Так младший Макаров в княжеском доме оказался. Отлеживался конец весны, пол лета, но не гнали его, поили-кормили. Все зажило, вот только немой стал, доктор сказал, от нервов, а, возможно, тятька, голову проломив, задел там что-то. От девок узнал, мать приходила, да Ольга Илларионовна сказала ей, мол, не по-божески, сына за яблоню, не отпустила Ивашку.
А сад как стоял, так стоит. С отцом худого не случилось, кроме как пить стал похлеще любого мужика, сутками не просыхал, смерти ждал. Серафима говорила, через день на исповедь ходил, все боялся - ляжет и не проснется. Но не сбылось проклятие-то, видно, набрехал колдун. Да вот только тятька верил в него и на сад внимания не обращал, разве что божился из всего урожая самогонки нагнать. О сыне не вспоминал.
Ивашке горько было, плакал в сенник, казнился, но сделанного - не вернешь, а молодой организм жить хотел, к солнцу тянулся, к свету, к людям... На Ольгу Илларионовну, когда та приходила, разве что не молился - спасительница, святая.

Как-то раз вместо нее юноша зашел: тоненький, бледный, редкие волосы узкими клиньями на лоб падают. Глазищи синие-синие, но грустные, обреченностью помеченные - нездоровые глаза.
Так Ивашка первый раз его увидел. Александра. Наследника. Стоял тот молча, разглядывал парнишку, улыбаясь едва, потом кивнув, развернулся к выходу, но покачнулся, к стене прислонился. Глашка тут же с криками во двор выбежала, а вскоре в комнатку ворвался дядька Дмитрий - здоровый, сильный, подхватил Александра на руки, зыркнул на Ивашку недобро. Глашка, восхищенно открыв рот, вслед пялилась: «Я бы за такого хоть на край света, а он, кроме сынка хозяйского, никого не видит. Десять лет за ним ходит, с восьми годов. Больной наш князек, припадошный, ууу, как упадет на пол: лицо белеет, глаза выкатываются, пена изо рта, ну точно бесы вселяются. А то, иной раз, в обморок свалится, кровь, говорят, дурная у него, течет застойно».
Проснулся в ту ночь Ивашка от видения, первого, с тех пор как из отцовского дома забрали, до этого только в черноте плавал - без просвета, без звуков. А тут - берег реки высокий, валун вот этот, на котором сейчас сидит, Александр стоит на краю обрыва, руки раскинул, оборачивается, смеется звонко, переливчато: «Полетаем, Ивашка. К солнцу. К небу». И руками взмахивает, покачивается. Ивашка срывается, падает на него со спины, прижимает к себе, удержать хочет, не дать вниз-вверх, не пустить. От запаха яблочного почему-то, голова кружится, волосы растрепанные в нос, глаза забиваются, хочется то ли чихнуть, то ли поцеловать в светлую макушку. Проснулся от ужаса: какая напасть, да ежели кто прознает, его не просто выпорют - в Сибирь сошлют или дядька удавит. Но в штанах мокро, руки-ноги тяжелые, и истома, истома, словно после бани горячей…

Потом все как-то само собой устроилось. Дядька Дмитрий спиной стал маяться, перетаскал Александра-то на руках, вот Ольга Илларионовна и решила Ивашку к сыну приставить. Парень в себя пришел, выносливый, кряжистый, вроде добрый, вежливый. Молчит - оно и к лучшему: о чем князю разговаривать со смердом. Ивашка, услышав, запаниковал: сны-то про Александра никуда не делись, через раз приходили, соблазняли, страшили. А тут день и ночь рядом. Но куда деться? Некуда.

Потекло время размеренно, Александр спокойный оказался, мягкий, Ивашку принял, привечал: то по голове проведет, то приобнимет, то, шутя, боднет. Мирно вокруг, вот только сердце за него ноет, болит - начинается припадок и свет не мил, хочется рухнуть рядом, сжать судорожно корчащееся тело, укрыть ото всех, силой своей поделиться - слабость его забрать. Внутри рыдает Ивашка, а из горла ни звука - немой.
Тянет их друг к другу, тянет как приворотом.
Дядька уж выздоровел, но Ольга Илларионовна все равно молодого Макарова с наследником оставила: ровесники, нареканий никаких, а Александр вроде расцвел, улыбаться чаще стал, гулять дольше, румянец на щеках, сознание реже теряет. Подумывала княгиня отправить их в Италию на годик пожить, будут силы - по Европе проехаться, лекарей разных посетить. Уж дату отъезда оговаривали, да дядька Дмитрий в неположенный час в крыло бывшего подопечного зашел и увидел, как Ивашка стоит на коленях между разведенных ног Александра, трогает его рукой под халатом. А князь юный откинулся, губы кусает, дрожит, взгляд похотью затуманен, пряди слуге перебирает, голосом ласкает: «Ивашка, звезда моя первая, вот так, вот так». Дмитрий тихонечко дверь прикрыл, к княгине мигом - поведать, о грехе намекнуть, о разврате, в который мужлан неискушенного юношу вовлекает. Ольга Илларионовна выслушала, поблагодарила - подобралась вся, глаза молнии мечут: «Я-то думала, он верой-правдой... Значит, блуд свой утоляет. Сегодня же чтоб ноги в доме не было».

Вытолкал Дмитрий ничего не понимающего Ивашку взашей, даже штанов с рубахой взять не позволил, Александр спал-то как раз после обеда, не слышал ничего. Куда идти? К отцу - тот прибьет. В город? Паспорта нет. В деревню наниматься? Спросят, чего из имения выгнали. Куда ни глянь, кругом одно - безысходность. Еще глаза княжеские преследуют, горят звездочками, укоряют: «Бросил меня, Ивашка?» И так больно, так больно, аж выламывает. Пошел сюда, к валуну, рядом пещерка есть - ночь перекантоваться, а там видно будет. Но не выдержал, к поместью прокрался, через забор Глашку заметил по нужде вышедшую, та и рассказала, стыдливо хихикая в кулачок, но глядя - осуждающе, чему свидетелем Дмитрий был, как княгине донес. Ольга Илларионовна просила дядьку никому не передавать, но Глашка в коридоре ковер чистила, поэтому слыхала все. Александр-то, узнав о материнском решении, заперся в комнате, кричал, если не вернут Ивашку - голодом себя заморит.

Полоса восхода, из имения розовой кажущаяся, сейчас свинцовым заполыхала: нет тебе больше, Ивашка, рассвета - только навечный закат. Зачем дышать, раз благодетельница мерзостью считает, раз его потерял. Но подумать и сделать… - ох, как далека дорога от одного к другому. Присмотреть березу, представить себя на ней - просто, затянуть петлю, ногами оттолкнуться - страшно. Пока решался, три дня прошло. А потом услыхал голос кучера, бегающего по лесу, зовущего его - мол, Ольга Илларионовна привести велит, князь молодой помирает.

Быстрее ветра, быстрее тени, быстрее крика несся Ивашка в имение, в висках грохотало –«успеть, помирает, Александр, успеть, успеть...» Едва не снес с ног дядьку, Глашку - прямиком в спальню, не видя его еще, рухнул у кровати, схватил свисающую руку и губами - к голубым венкам запястья: целовал, проводил, безмолвно плакал. Князь приподнялся, пальцы на лоб положил: «Ты пришел, ты пришел...» - и снова откинулся. Кто-то поднял Ивашку, усадил на кресло - Ольга Илларионовна. В комнате два доктора, старый князь, спешно вызванный из Москвы, но дядьки Дмитрия нет. Княгиня дает Макарову накрахмаленный батистовый платок, а сама произносит глухо, отрывисто: «Ничего не попишешь, ежели так, значит так. Мне сын больше жизни дорог, а ему нужен ты, Ивашка. Пусть... Главное, живой. Александр есть отказывался, приступ страшный был, пришел в себя - что труп лежал. Врачи сказали - изводит тоской, печалью. Пусть.Только...». Не договорив, перекрестила сына и, немного помедлив, Ивашку, поманила докторов. «Оставайся с ним, потом придешь, договорим».
Вначале Ивашка на полу лег, но Александр к себе позвал - прижаться, согреть, тяжелое дыхание перемешивалось со словами: «Звезда ты. Первая звезда моя. Не смей пропадать...» Грудь распирало от нежности и нового чувства: никто не сможет добраться до него, пока он, Ивашка, охраняет, никто: ни недоброжелатели, ни болезнь, ни старуха с косой.

В темноте пошел к реке - клятву давать. Валун, на котором сидел, был теплым, солнце днем жарило так, что камень даже ночью грел печкой. Встряхнул головой: "Клянусь жизнью своей, никогда не оставлю, пока он сам не захочет. Умру за него".
****

Годы шли - время шло: убыстряясь, когда Александру становилось лучше, замедляясь в недели его беспамятства. Недуг подтачивал, опутывал, подрубал - но Ивашка денно и нощно стоял на карауле, прикрывая: любя, храня, не подпуская...

Через десять лет не было уже ни отца, ни матери, сёстры подались в город, князь-княгиня умерли, дядька спился, Глашка вышла замуж, имение, оставшееся без твердой руки, пришло в упадок. Но средства позволяли не думать о завтра, а жить от утра - до сумрака, от первой звезды - до светлой полосы; каждый день как последний и за каждый "спасибо".
****


Не первый год они обитают на вилле в Италии: море, солнце, одуряющие запахи цветов, музыка, тишина. Александр полулежит в шезлонге: тускло-восковой, скулы обтянуты кожей настолько, что страшно - как не рвется-то, выгоревшие волосы ерошит ветерок, руки-плети, шея-стебель. Но глаза - те же, такие же, как всегда - синие-синие.
- Уйду я скоро, Ивашка. Всему свей предел. Мой вот-вот. Пора. Ты только не плачь, я хорошо пожил. С тобой.
Рослый коренастый мужчина прикрывает пледом, наклоняется и выдыхает в губы:
- Не жить мне одному. Не хочу.
Александр притягивает его за шею:
- Не стоит так, не надо. Помнишь, как ты заговорил после, после... того, как я почти...
- Помню. Умолял не покидать, голосом стал вдруг просить. И ты вернулся.
- Все тебе останется, вилла, деньги.
- Не нужно. Пустое.
- Звезда моя. Первая. Одна.
Ивашка гладит плечи, грудь, скулы:
- А ты... мой... мой.
Отстраняется, обводя рукой пространство:
- Моё... Ты - все, что есть. Будет.
- Прошу тебя, живи, а?
- Зачем? И вообще, хватит, не позволю...
****


Так и вышло... Под синим-синим небом Италии через год появилась могилка. И памятник: вытянутая вверх узкая фигура стоит, балансируя, на краю постамента, руки в стороны раскинуты, лицо вверх... Надпись странная по-русски: "Лети, Александр. К солнцу. К небу. Я с тобой."
Люди привыкли видеть около него сидящего мужчину с опущенными плечами. Он молчал, почти не двигался, только перед уходом говорил вполголоса, сам себе, что ли?
- Я живу - ты хотел. Не знаю, зачем, но живу. Дождись...
Вам понравилось? +60

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

1 комментарий

+ -
+3
VikTalis Офлайн 7 сентября 2014 14:55
Ох... Как же трогательно.
Вот в прямом смысле. Как будто по коже каждая буква...
и потом вроде как обнимает кто-то нежностью, которую не хочется отпускать.

Благодарю Вас, Автор, за потрясающие эмоции.
Наверх