Двое из Ада

Глиномесы

Аннотация
Серега Зайцев — разгильдяй, хулиган, свой парень, взрослый ребенок, татуировщик... Кто угодно, но только не примерный студент. А еще он ненавидит прикладное творчество. Вот только чтобы сдать экзамен по скульптуре за прошлый курс, ему придется пройти факультатив гончарного дела. Стать «глиномесом». Придется постараться... Или испортить все — и влюбиться.

Глава 1

Нет обыкновеннее образовательного учреждения, чем государственный институт искусств города N. Люди частенько обманываются в своих выводах относительно не очень популярных учебных заведений в том простом отношении, что профессии, на которых, по их мнению, нельзя прокормиться, не являются достаточно весомыми. Как и места, где им обучают. Кажется, что на них нет никакой тяги, никакого напряжения, и стены экономической кафедры или, допустим, какого-нибудь факультета культуры искусств отличаются бесконечно. Но Серега знал, что разницы между направлениями нет. Учебное заведение в любом случае — это нескончаемая и унылая лямка, которую тянуть пришлось и ему. Рано или поздно всем приходится.
Серега как раз студент факультета культуры искусств. Он стоял уже час под громоздкими дверями деканата, слушая ор и гам за ними. Ему даже становилось смешно: нет никакой разницы между «взрослыми», как он их любил называть, и «студентотой». Ведут себя все в стрессовых ситуациях одинаково. А Серега просто стоял, пинал им же брошенный комок бумаги с записями по заваленной уже в третий раз за год скульптуре и надувал сиреневые пузыри виноградной жвачки. Сергей Зайцев — не первый и не последний студент обыкновенного учебного учреждения, которое собирает под своей крышей всех тех, кто не нашел себя в достаточно «серьезных» профессиях. Однако он не нашел себя и в этой. Ему было двадцать три, и он понятия не имел, чем заниматься в жизни и зачем ему все то, что было дано. И не хотел разбираться. Первым своим неоспоримым достоинством Зайцев определял внешность. Высокий рост, выбритые под щетину черные волосы, скульптурное лицо. Таких любит камера. Такие всегда и везде кажутся хорошенькими и забавными, что бы ни творилось внутри. Идеальный нос, правильный контур губ, красивые узкие серые глаза, смачно выделенные густыми темными ресницами, широкая квадратная челюсть с провалами щек. И единственный изъян, который вызывал лишь интерес — перечеркивающий линию рта тонкий белый шрам. А тело? И тело выдавало в Зайцеве человека, который имел возможность всю жизнь отдавать лишь себе и своему — как минимум физическому — развитию: длинные конечности, тонкий торс, широкие плечи. Серый, сколько себя помнил, занимался легкой атлетикой, и тело его можно было сравнить с телом бойцовского пса — постоянно напряженное и жесткое, пружинистое, мясистое в тех местах, которые принято считать правильными. Зайцев знал, что он хорош. Знал и не стеснялся это показывать в каждом удобном моменте своего существования. И начал с татуировок, которые нет-нет да обращали внимание окружающих к его личности. Птицы летели по бледному телу начиная от правого плеча, задевая лихим крылом шею, по правой руке, по животу, спине, пояснице, левому бедру — и уплывали вдаль на стопе.
Зайцева снова вызвали, чтобы обсудить дальнейшую судьбу вследствие патологической непосещаемости и неуспеваемости, как вызывали по несколько раз за семестр. За каждый семестр. Однажды его даже оставляли на второй год — без толку. Университету невыгодно было выгонять контрактника под конец обучения, да и заступиться за него всегда было кому. Вот и теперь заведующий кафедры декоративно-прикладного искусства, неизменный наставник Сереги и преподаватель единственных любимых его дисциплин (живопись, рисунок и основы прикладного искусства), Щукин Михаил Владиславович, в сотый раз воевал за право любимого горе-студента сдать хвосты любым альтернативным способом.
В какой-то момент ругань наконец затихла. Тяжелая дверь деканата открылась, и в коридор выглянула бледная черноволосая замдекана. Скривив губы в желчной усмешке, она отворила дверь шире:
— Заходи, Зайцев.
И Серега прошел вглубь комнаты, остановившись прямо посередине. Он последний раз надул пузырь жвачки, который оглушительно лопнул в повисшей тишине.
— Ну, чего? — выдавил из себя Зайцев, едва справляясь с языком и жевательной резинкой во рту, запихал руки в карманы джинсов, чтобы те не мешались, и принял самую лучшую защитную стойку. На него смотрели три пары глаз: красные от бешенства и усталости — принадлежащие декану Сухову Алексею Анатольевичу, хитрющие — замдекана Паниной Алены Яковлевны, и ясные глаза Михаила Владиславовича. Было очевидно, что совещание троих руководителей, имеющих совершенно разные взгляды на будущее их нерадивого подопечного, не могло закончиться ничем хорошим.
— Ну… — скаля мелкие хищные зубки и расставляя нарочито длинные паузы между словами, начала Алена Яковлевна. — Ты, Зайцев, отчислен, — она вздохнула, — конечно… — и вздохнула еще тяжелее, вызывающе глянув на Сухова. А потом четче и резче добавила: — Конечно, не будешь.
— Да блин! А я так старался в этом семестре не стараться! — с искренней досадой выпалил Серега и ударил кулаком об ладонь. Но, впрочем, совсем скоро он вновь вздыхал, закатывал серые глаза и всем своим видом показывал, что лень-матушка одолела его в этом самом кабинете вот прямо на этом месте и он сейчас не то что стоять, ползти будет. — Ну, я пошел тогда?
— Нет, — плюнул Сухов. — Потому что эта прискорбная для всех нас новость не отменяет того, что у тебя до сих пор не сдан экзамен по скульптуре за третий курс, и два месяца ты все никак не можешь перевестись по бумагам!
— Но, — вновь взяла управление Панина, — мы перевели. Авансом. Сдашь экзамен заочно в течение зимней сессии. А в течение семестра…
— Вам нужно будет посещать факультатив, Сергей, — зазвучал Михаил Владиславович, постучав тростью, чтобы привлечь внимание. Он стучал ей всегда — в том числе каждый раз, когда ставил в своей речи точки. — Пойдете практиковаться на занятия вместе со второкурсниками. Учебный план утвердили, а у преподавателя недобор студентов вышел. Не может он этот дополнительный курс взять. А вы и свои проблемы решите, и нам поможете.
— Да нет! Ну я ненавижу скульптуру! — тут же подал голос Сергей, как только первая волна тихого недовольства сошла на нет. — И архитектуру. И всю эту хрень. Это же творчество! Как можно заставлять нас в каком-то направлении?! — фыркнул студент и начал раскачиваться из стороны в сторону, почесывая лысый затылок. — А можно я ему рефератов напишу и сдам?! Да хоть все сто рефератов — неважно! Ну я совсем не бум-бум в этом.
— Нет, — хором ответили руководители.
— Это проще, чем скульптура. В самый раз для тебя, — фыркнул декан. — Благодари еще Михаила Владиславовича, который каждый раз за тебя выпрашивает. Бесстыжий, а! Не вы, Михаил Александрович…
— На факультативе теории почти не будет, — пояснил Щукин, игнорируя оговорки Сухова, — потому как вы все уже проходили на истории мировой культуры. Эти занятия студенты просили для того, чтобы больше практиковаться. Да и никто не принуждает вас, Сергей. Такова программа. Просто поймите, что пройти ее нужно. Вы избегали курса по скульптуре, и мы как раз нашли вам альтернативу. Конечно, если хотите, вы можете пересдать экзамен в четвертый раз на прежних условиях, но если вы провалитесь — придется вас отчислить…
— Ну да, — задумался Серый. — Ладно, давайте. И куда мне там идти? Если не скульптура, то что?
— Керамика. Горшки, вазы. Может, конечно, вы сможете сделать что-то сложнее… — процедил Сухов.
— Почти все, что вы будете делать на этом факультативе, можно расписывать, — дипломатично заметил Михаил Владиславович. — Так что для вас, Сергей, это лучший вариант из имеющихся, я полагаю.
— Но больше одного прогула, Зайцев, — хихикнула Алена Яковлевна, — и твое обещание мы сочтем невыполненным. Учись хорошо. Тебе еще диплом писать, если справишься.
Серый громко фыркнул. В ушах звучал хруст растоптанного в хлам плана по побегу от нелюбимого дела, которое теперь крепко вцепилось зубами в загривок — не отвертишься. Оставалось признаться себе, что придется не только мотать срок на галерке со студенческой зеленью, но и погибать в лапах очередного душного идиота, что возомнил искусством говно и палку. Или глину и печь… Велика ли разница, Зайцеву еще предстояло узнать.
— Отлично. Глиномесы.

— Чуваки, это конец. Меня не только не отчислили, но и в очередной раз отправили в какую-то жопу! — разглагольствовал Серега, расхаживая из стороны в сторону уже в одном из коридоров университета. Он был просторным, старомодным, каким-то светло-бежевым с плиткой на полу того же тона и большими вазами с зелеными пятнами растений. На деревянной скамье, по наблюдениям Зайцева, помещались десять студентов первого курса и пять — четвертого. Серега называл это эволюцией форменного отношения к учебе, что регрессирует с появлением первых нечестно выставленных оценок, заваленных сессий и неотчисленных учеников. Коридор был пуст, ибо пара шла уже минут десять как, но не у дружной компании из четверых человек, в которую всеми своими амбициями и дурным нравом входил Серый. — Меня запихнули к глиномесам! Прикиньте?
— В смысле, в кружок лепки горшков? Ну это не самый страшный курс, — быстро протараторил длинный и щуплый парень и тут же дернулся в сторону, словно его могли бы за это хорошенько отодрать все трое собеседников. Он был самым младшим в их компании, но едва ли кто мог это подтвердить. Руслан отличался неприятной внешностью человека, который явно что-то употребляет и уже давно. Синева кругов под глазами, одежда, что всегда покрывает тело целиком, и вороватый взгляд — изюминки на торте образа настоящего наркомана. Такие слухи давно осели на его тонкие плечи. Может быть, именно поэтому Руслан Григоренко всегда так тянул их к подбородку — тяжело было? Или подбородок к ним.
— Как мне нравится это: его тащат то за жопу, то за уши, а он скулит! — послышался резкий визг-смех. На Серегу таращились две черные пуговки — глаза Виктора Самойлова. Тучный, рыхлый и отекший — таким был этот молодой человек. При этом чувствовал он себя вольготно как в обществе тощих и подтянутых приятелей, так и вообще по жизни: сидел он на скамье за троих, а живот, казалось, висел и давил ему на ноги. Даже сейчас на свитере, если присмотреться, красовалось свежее жирное пятно — трофей от третьего завтрака в столовой университета.
— В этом весь Серый, — вторил Вите последний — Олег Игонин, — махнув длинной челкой, в которой виделось то ли наследие почти вымершей эмо-культуры, то ли проклятие популярной азиатской моды. Олег был наиболее мирным и приятным из всех — а главное, оставался твердым хорошистом. Единственный серьезный его грех привел к тому, что к концу четвертого курса Игонина сторонились все девушки с потока — о нем ходила слава страшенного бабника, да такая, что каждая уважающая себя преподавательница считала нужным спрашивать с разгульного студента на каждом занятии — в знак женской солидарности.
— Если бы не родоки, я давно уже отсюда слинял бы. Еще на первом курсе, — Серый фыркнул и закатил глаза. — А вы вообще знаете, кто там ведет-то? Кого постигнет кара небесная в виде меня!
— Хэ зэ, — ляпнул Витя, разваливаясь на скамейке еще шире. Руслан тоже не выражал особой заинтересованности учебным процессом. И только Олег после недолгого раздумья встрепенулся:
— А! Я знаю. Все перваки с этого мужика тащатся, он преподавать-то стал не так давно — архитектуру, вроде. Такой огро-о-омный дядька с бородой, — Олег руками показал в воздухе примерные габариты, — ну ты его сразу узнаешь, если хоть раз в коридоре где увидишь. Типа очень добрый. Девочкам и дамочкам нравится.
— Добрый и поэтому нравится? — по Серегиному лицу поплыла еденькая усмешка. — Девочкам нравится крепкий болт, а не кроткий нрав. Как бы там они ни вертели носами, но все всегда сводится к одному… Ну ладно, че. Посмотрим, насколько крепкие нервы у этого мужика, а? — заржал Зайцев, разминая руки.
— Бля, Серый, он тебе тоже должен нравиться потому, что добрый, — скривился Витя, ухмыляясь и глядя на друга с таким знанием жизни, будто ведал абсолютно все плюсы и минусы как человеческих характеров, так и половых органов, а невежество Зайцева задевало его до глубины души. — Знаешь почему? Потому что с такими легче договориться! Но не, если тебе принципиально затрахать каждого препода — о’кей, вперед. Значит, раз не кроткий нрав, то ты тоже предпочитаешь крепкий болт, который будет тебя ебать за сорванные занятия и непосещаемость?
— Возможно. А тебе что, блять, завидно, а? А что завидно: что болт не крепкий, не тебя ебать будут или не ты — меня? — еще пуще разыгрался Зайцев, отскочив в сторону от Вити, чем страшно напугал Руслана. Последний предусмотрительно отодвинулся от беснующегося в собственной дури Сереги, который уже успел заскочить на соседнюю скамью прямо в обуви и шагать по ней туда-обратно.
— Э! Ориентиры попутал, что ли? — осклабился Витя. Он хотел было эффектно вскочить и погнаться за Серегой, но зад перевесил, и тучный парень замялся на скамейке дольше нужного. А потом, разочарованный своим провалом, только надул губы и натужно-злобно засопел. — Завидно, что халява у тебя такая. Впрочем, поскольку халява касается еще прошлой сессии, я могу быть спокоен. Молись лучше, чтобы спаситель твой оказался реальным пидорасом и клюнул на твою смазливую мордашку, тогда его крепкий болт тебя спасет.
— Да не, он точно не пидор, — сконфузился Олег. — Хотя, конечно, если бы был — это было бы дохуя иронично. Глиномес в квадрате!
— А-а-а-а, да, да! — снова радостно завизжал Самойлов. — И Сереженька наш тоже будет! Слышь, Сергей? Не забудь вовремя смазывать ручки, чтобы у тебя там лучше скользило где надо, и кожа не сохла.
— На хуй сходи, на глиномесий-то, ага, — заулыбался Серый, разворачиваясь к Виктору спиной и чуть приспуская штаны. Он оголил поясницу и весьма экстравагантно задвигал бедрами из стороны в сторону. — Нравится, а? А то! Я настолько охуенный, что любой и любая будет моим! Видишь, даже ты течешь, — заулыбался Зайцев, натягивая штаны обратно. Издевки его никак не задевали. Никогда. Он-то знал, насколько хорош. — Так что сохни обо мне молча. Где ты, а где я?
— Я на четвертом курсе, а ты до сих пор на третьем, милый, — напомнил Витя, выгибая бровь. — Спустись с небес на землю. И с лавки на пол.
— Так он пидор или не пидор? — вдруг вклинился в спор Руслан как всегда с самым глубокомысленным вопросом, который только мог придумать.
— Кто? Серега? Серега — конечно, да! — не унимался Самойлов. — Только пидор станет забивать себя птичками.
— Это грачи, але. Грачи — это брутальнее, чем твое брюхо, — оскалился Зайцев. — А препод? Препод не пидр, по нем ж девочки сохнут.
— Ну, девочки по нему сохнут, а вот сохнет ли по ним он — это не факт… — еще крепче задумался Руслан. Взгляд его расфокусировался — возникало ощущение, что Григоренко ушел в астрал и сейчас вынесет все сакральные знания извне.
— Да нет, нет, вряд ли, — запротестовал Олег. Он, видно, пытался сохранить еще хоть какую-то надежду на существование гетеросексуалов в университете искусств. — Ну он правда слишком брутальный. Такой — богатырь. Даже не брезжит.
— Говорят, что все в творческой среде этим грешат, — пожал плечами Серый. — Мы же не можем знать наверняка, свечку же не держали. Я его вообще ни разу не видел.
Витя опять захихикал:
— А че стух-то сразу? Боишься, что не соблазнится на твои булки и экзамен не зачтет?
— На мои булки невозможно не повестись, — фыркнул Серый. — Я же говорю, я шикарный и это точка.
— Не поведется. Придется месить глину, Серег, — снисходительно улыбнулся Олег.
— Ставлю бутылку вискаря, что препод не пидор и нашего шикарного наконец-то поимеет карма. Хоть раз бы по-человечески поучился! — поддержал Самойлов.
— Да идите в жопу! Я вас всех сделаю, а иначе оплачу три ящика бухла на каждого! — заявил Серега и с грохотом соскочил с пьедестала, протягивая руку для укрепления спора. — А в ином случае вы мне покупаете. Хотя бы одну бутылку. Вам и на нее-то вряд ли хватит.
— Вот только не надо считать всех нищебродами, — наехал Олег. В стороне Руслан печально и тяжело вздохнул. — Ладно, почти всех. Не надо. О’кей, по рукам.
Олег с Витей пожали руку Сереге, причем Самойлов давил так, будто это вообще был его личный вызов. Руслан мешкал.
— Ну?
— Я считаю, что все пидоры, — меланхолично отозвался Григоренко, поднимая тяжелый взгляд на товарищей.
— За бутылку платить не хочет, — перевел Витя. — Ну и хуй с тобой. Значит, ты тоже пидор, Русик. Пойдешь вместе с Сержо в кружок к глиномесам?
— Нет, — Руслан стал еще задумчивее.
— Ну… Все, спор открыт. Докажу вам, что глиномес пидор, а вы — ходите поверженные и страдайте в лучах моего превосходства. Как обычно, — оскалился Серый, вздернув подбородок. Теперь стало видно, что крыло одной из птиц почти касается челюсти справа.
Но не успел ему хоть кто-то что-то сказать в ответ, как рядом открылась дверь и в коридор вышел разъяренный преподаватель. Крайне недружелюбно настроенный мужчина в очках, читающий, кажется, курс по риторике, угрожающе замахнулся стопкой листов с конспектом:
— Слушайте, вы лекцию вести мешаете! Разорались! У вас что, пар по расписанию нет? Тогда идите погуляйте!

Маленькая комнатка два на два метра делилась пополам кроватями. Серега сидел на подоконнике, свесив одну ногу и мотая ей из стороны в сторону. Он ненавидел приевшуюся общагу; Зайцев привык к простору и вольности, а здесь находил только ограничения и грязь. Никакого вдохновения поймать в такой обстановке было просто невозможно: тараканы, как вечный надоедливый третий сосед, потрепанные жизнью обои, дверь, что держится на скотче и честном слове, блевотный пол — фанера, крашенная самой жуткой краской, какую вообще можно придумать. Цвет детской неожиданности, теперь Серега это точно знал, был у него под ногами. Но именно его комнату несчастные студенты посещали чаще прочего. У Зайцева был хороший ноутбук, планшет и телефон, горы интернета — да такие, что хватало всю ночь смотреть порнуху. Он еще в начале обучения купил себе под ноги теплый коврик из «Икеи», заклеил обои постерами из любимых игр и фильмов, поменял постельное белье, которое у него было тоже не самое простое — бамбуковое, цветом под ковер. Серега любил бумагу молочного оттенка, на которой и рисовал почти все свои работы да эскизы для татуировок, и которой заклеивал оставшуюся часть своей стороны стен. На том же подоконнике, где расположился Зайцев, покоились его тату-принадлежности в металлической коробке кофейного цвета и странный огромный шерстяной шарф им в тон, в который Серый кутал замерзшие ноги. Вопреки ожиданиям завистников, он хоть и был весьма богат, но не был жаден. И с большим удовольствием делился всем, что имел, — просто не зацикливался на материальном. Впрочем, злые языки, даже пользуясь золотой жилой Зайцева, все равно говорили, что это «просто богатенький мальчик разбрасывается бабками».
— Эй, Серег! — голос Олега, который был не только другом, но и соседом, оторвал Серегу от его крайне важного занятия. Игонин нагло выбил себе местечко на подоконнике, увлеченно листая что-то в смартфоне. — Смотри, мне тут скинули.
И светящийся экран чужого гаджета явил Серому страничку в соцсети. С фотографии на парней улыбался темно-синими глазами (потому что рот утопал в густой квадратной бороде, закрывающей почти всю шею, и изящно подкрученных усах) мужчина лет сорока-сорока пяти. Косая сажень в плечах, огромные бицепсы, развитые грудные мышцы — тело выдавало увлеченного тяжелоатлета; а немного заношенная, но оттого не менее крутая футболка с убойным принтом от Mother Russia — человека, который не отстает от моды (да и было какое-то сходство между растянутым на торсе Достоевским и самим богатырем). Он был русоволосый, с небольшим округлым носом — чистый славянин, ухоженный и какой-то домашний. Такой эпитет применим к семейным мужикам, которые уже женились, обзавелись детьми и поймали кайф от роли отца — но в то же время конкретно данный экземпляр был свободен от обручальных оков. Это могло значить только одно из двух: либо холост, либо все не так гладко, чтобы гордо афишировать факт своей занятости.
Имя у страницы было многообещающее — Илья Добрынин.
— Это тот самый препод, который ведет керамику. Илья Александрович. Смотри, — и Олег нажал на ссылку, стоящую в графе «Место работы» — как ни удивительно, это был не вуз. Открылся паблик магазина гончарных изделий. В общем-то, помимо экстравагантной внешности Илья Александрович явно привлекал всех собственными навыками — преподаватель несчастного факультатива за стенами университета торговал вазами и блюдами немыслимых форм, участвовал в выставках и имел в общем-то приличное количество подписчиков — потенциальных клиентов.
— Фига себе… — удивленно протянул Серый, присвистывая после. Не ожидал он увидеть такого препода. Не ожидал, что такие вообще существуют. — Он точно наш преподаватель? Я думал, там какой-нибудь лысенький, хиленький и стремненький.
— А ты че думал, я пиздел, когда говорил, что за ним в универе все бабы вьются? Ну-ну, походи за лысеньким и стремненьким. Но я вот не знаю… В соцсети ничего гейского на него я не нашел. У него и дочь есть. Очень симпатичная, кстати… — замурлыкал Олег.
— Ну, я объективно настолько хорош, что даже закостенелого натурала собью с пути истинного. Или ты во мне сомневаешься? — ухмыльнулся Серый, толкнув соседа кулаком в плечо. — Да и дети не показатель ориентации.
— Ну он выглядит натуральнее натурального. Да и господи… Без обид, Серый, но взрослого мужика прижать? — Олег хмыкнул. — Ты смотри, если он окажется вообще каким-нибудь гомофобом, ты от одного его щелчка по носу в стену улетишь…
— Пф! Нет. Во-первых, я сильный. Во-вторых, ему меня еще догнать придется. В-третьих, мне вообще насрать на твое мнение, ибо я всегда побеждаю, — фыркнул Зайцев, развернувшись ногами к Олегу и уперевшись в него босой ступней. Это был намек, а скорее требование быстрее покинуть его личное пространство. Олег молчаливо посмотрел на друга, сконцентрировав во взгляде всю предосудительность, однако встал и обреченно ушел на свое место.
— Ну, если что — я тебя предупредил, — не очень уверенно добавил напоследок Игонин.
— Ну ладно, не обижайся только. Разве тебе не будет интересно и весело, Олежка? Прикинь, меня выгонят, как первого студента, который приставал к преподу и подрался с ним в этом университете. И побил его! Я уверен. Знаешь, большому шкафу больнее падать, — улыбнулся Серый и снова уткнулся в своей телефон.
— Ага, — с наигранной безучастностью ответил Олег. В отличие от Вити, он хорошо знал, что хоть как-то контролировать честолюбивые порывы Сереги можно только игнорированием его выходок. Поэтому Игонин всем своим видом показывал, что чатиться с какими-то девчонками (или с кем там?) гораздо увлекательнее, чем слушать, как петушится Серый.
— Олег — пидор.

Первый день занятия настал быстро. И Серый на него не явился. Не явился вовремя. У него была своя религия: она касалась веры в священные двадцать минут с утра, в течение которых ты не имеешь права работать и напрягаться. И когда в массивную дверь постучали, а после в просторную аудиторию завалился нерадивый ученик — повисла гробовая тишина. Мастерская и по совместительству аудитория находилась на нижнем этаже, в подвале. К удивлению Зайцева, помещение отделали по последнему писку моды, и даже вся техника казалась не старше нескольких лет службы. Как и чистый пол с нормальной плиткой, светлые стены, небольшой закоулок с печью и раковиной, очень хорошие лампы и отсутствие запаха сырости, словно это и не подвал вовсе. А еще эту аудиторию от прочих отличало отсутствие больших окон. Их заменяли маленькие квадратные застекленные продухи с черной решеткой с внешней стороны. Серый знал, что в подвале таких мастерских несколько, но за три года обучения он ни разу не посещал специально оборудованные классы, ибо просто отрицал скульптуру, архитектуру и прочие прикладные искусства.
— Здравствуйте, извините за опоздание, можно войти? — на одном дыхании выпалил Серый, забрасывая спортивный рюкзак на плечо.
На Зайцева обернулись несколько из присутствовавших студентов — впрочем, их было-то всего девять человек. Илья Александрович стоял, опираясь рукой на одну из парт, сиротливо отодвинутых в край аудитории, чтобы не занимать предназначенное под широкие рабочие столы место. Он был одет в темно-серые повседневные брюки и простую черную кофту с закатанными по локоть рукавами. Непосредственно лепкой пока не занимался никто — за это время, очевидно, успели только обсудить необходимые для курса покупки и план занятий.
— Сергей Зайцев, я так полагаю? — спросил Добрынин, заглянув в список. — Проходите, садитесь. Сегодня у нас вводное занятие, потом узнаете у ребят, что вам понадобится. В первую очередь это касается материалов. Итак, — продолжил он, возвращаясь к тому, что рассказывал до появления Зайцева, — поскольку для вас мой факультатив является дополняющим курс истории декоративно-прикладного искусства, по общей договоренности выполнение творческого задания у меня обещает вам оценку на экзамене без необходимости сдачи его по билетам. То же самое касается Сергея, который пришел сюда вместо экзамена по истории архитектуры… Хм. — Илья Александрович примолк и снова перевел взгляд на Серого, который именно в этот момент, флегматично подперев голову рукой, надувал огромный пузырь из жвачки. Голубой пузырь. Жвачка была со вкусом бабл-гам. — В общем, творческое задание мы продумаем так, чтобы каждый мог получить удовольствие от работы. Конечно, это должно быть изделие из глины — но мы поучимся и тому, как делать посуду на круге, и лепке. В конечном итоге вы сможете создать вазу или небольшой керамический сервиз, декоративную плитку или статуэтку — что вам больше понравится. В середине семестра, когда мы освоим все основные техники, вы должны будете назвать тему и вид работы — и сдать… Дату назначим позже, но, думаю, это будет где-то в конце зачетной недели. По расписанию нам выделено ограниченное количество учебных часов, однако для работы непосредственно без моего участия вы при необходимости сможете приходить сюда сами. Думаю, это самое важное, что я должен был сказать. У кого-нибудь есть вопросы?
— Можно я? — Серый тут же отозвался и поднял руку. Единственный в аудитории, чем вновь привлек всеобщее внимание.
— Да, Сергей?
Илья Александрович подошел ближе. Он, очевидно, был из тех преподавателей, кто никого не оставляет без внимания — такие перемещаются по аудитории и подсаживаются непосредственно к студентам, если доходит до долгих и обстоятельных ответов. Так что через мгновение над Зайцевым нависала эта интеллигентная гора мышц. Тут Серега заметил, что руки у Добрынина просто невероятные — сильные, но при этом жилистые; а кисти, хоть и массивные — но с длинными узловатыми пальцами. Кромки коротко стриженных ногтей были рыжевато-серыми от намертво забившейся под них глины, а кожа — сухой и морщинистой, хотя лицо преподавателя было почти гладким, и выглядел он, пожалуй, моложе, чем на самом деле.
— Я… это, — Серега сглотнул. Рядом с Добрыниным он чувствовал себя даже немного глупо: все эти татуировки, потертые джинсы и джемпер любимого кофейного цвета с закатанными рукавами. Да и, как ни крути, все же ощутил себя щуплым… Но, встрепенувшись в следующую же секунду, Серый сразу расположился так, словно это была его аудитория, его предмет и он здесь хозяин. — А жвачку куда выкинуть? — заулыбался Зайцев своей самой обворожительной улыбкой.
— Возле двери. Вы прошли мимо, когда входили. — Добрынин улыбнулся в ответ. Взгляд его бегло тронул шею и руку паренька. Заметил татуировки. — Это ваши работы? — спросил он.
— Ага, — ошарашенно ответил Серый. Обычно его татуировками не интересовались преподаватели. И студент тут же взъерошился, как обиженный хомяк, ожидая неуместной шутки или другого колкого негатива. — Сам рисовал. Бил почти все сам.
— Хорошая работа, — вновь неожиданно спокойно отреагировал Илья Александрович. Его голос вообще не изменился ни разу за эти минуты — громкий от природы, но спокойный, низкий, не грубый. Таким голосом впору читать древние былины или петь медленные и печальные песни о битвах и воинах. — Мне говорили, что вы хорошо рисуете. В рамках нашего курса предполагается и возможность росписи изделий, поэтому вы могли бы использовать все свои навыки для получения лучшего результата. А вы, — переключился он на какую-то студентку с ярко-желтыми растрепанными волосами — рядом с ней стоял ее же рюкзак, на котором полотна почти не было видно под многочисленными значками с аниме-героями, — кажется, интересуетесь японской культурой? В том или ином виде. Можно будет сделать несколько чашек с традиционным орнаментом, или кувшин, или, знаете, бутылочку вроде тех, в которых подают сакэ… Как кувшин у того парня, — и Добрынин указал пальцем на один из значков, а потом нарисовал в воздухе очертания тыквы-горлянки. — Может, кто-то еще… Кто-то еще что-то хочет? — он оглянулся и повернулся, чтобы захватить взгляды всех студентов. Кто-то робко предложил настенную плитку с объемными цветами, которые выглядели бы, как живые; кто-то — глиняный циферблат. Один человек решился на создание фигурки или свистульки вроде тех, что делали на Руси.
И только Серега кис, осознавая, что на этот раз противник ему попался порядочный. Илья был классным. Зайцев даже не мог подобрать какой-нибудь изъян, в который мог бы вцепиться своими умелыми шутками и аморальным поведением. Он был уверен, собран, умел принимать других, чего не было дано половине преподавателей университета. Серый с досадой отметил, что он действительно неплохо ведет предмет и адаптирует его под каждого дурня. Даже самому Зайцеву стало интересно поработать над проектом! И это раздражило. Это разозлило. (И даже вынудило забыть про жвачку.) Это навело на мысли, что пора расшатать такую прекрасную ментальную защиту Ильи Александровича. Тогда Серый достал из рюкзака свой скетчбук и принялся рисовать. На одной стороне у него была валентинка. Серый просто не сомневался, что на самой валентинке необходимо будет нарисовать задницу. И не сомневался, чью: свою, конечно же, ведь прекрасней точно не найдется. На второй же стороне красовались гениталии всех форм и размеров. Вообще у Сергея был прием, разработанный давно и проверенный годами, как отогнать от себя приставучих профессоров: просто рисуй гениталии. У Зайцева, к слову, выходило весьма натуралистично. И как только Илья Александрович проходил мимо — тут же лицезрел неприличное занятие. Впрочем, он не был похож ни на истеричную преподавательницу, ни на брюзжащего профессора. Дважды проходя мимо Сереги, он просто игнорировал молодого человека, так как был занят обсуждением сильных сторон других студентов. Но в третий раз, оказавшись рядом, Добрынин не выдержал. В конце концов он замолчал, остановился возле парты Зайцева. Взгляд синих глаз был по-прежнему спокоен, но в хмуро опустившихся бровях читалось возмущение.
— Сергей, — окликнул Илья Александрович.
Зайцев подпрыгнул, хотя давно уже перелистнул страницу и спрятал свое секретное оружие и первый ход.
— Чего? — возмущенно отозвался студент, недовольно фыркнув. Он вновь становился центром всеобщего внимания. На передних партах о нем уже даже вели не самые приятные беседы.
— Мы здесь будем заниматься керамикой. Рисунок допустим, но в последнюю очередь. Может, вы хотите слепить то, что рисуете? — как будто совершенно серьезно спросил Добрынин. Серьезно! Но усы его приподнялись в улыбке, а взгляд смягчился.
— Вы думаете, я не могу? Я могу и сделаю это красиво, — открыто ухмыльнулся в ответ Сергей. — Тем более я слушаю. Мне просто совершенно неинтересны чьи-то сильные стороны, — флегматично пояснил студент и вернулся к своему занятию, когда как всех прочих взбудоражил. Девушки недовольно шушукались, а до ушей Зайцева долетали обвинительные: «Это же этот, про которого преподавательница по живописи рассказывала, до слез ее довел…»
— А то, что вы рисуете, вы считаете сильной стороной? Ну, для мужчины, допустим, — все тем же беззлобным тоном поинтересовался Добрынин.
— Вполне. А вы? — Сергей сверкнул взглядом и покраснел. Не от смущения, а от прилива чувств. Капилляры, расположенные близко к коже, давали о себе знать; любая внутренняя буря — и Зайцев прекрасен и румян, что красна девица.
— Я бы вам даже рассказал бородатый анекдот на эту тему, но при девушках не стану. Фаллос — древний символ изобилия и плодородия, не будем об этом забывать. Однако если вы не интересуетесь чужими достоинствами… Рисуете вы чьи? — И вновь ни один мускул на лице Ильи Александровича не дрогнул. Он только поднял на уровень глаз одну руку, рассматривая ногти. Под кутикулу забилась крупинка глины, и этот факт показался Добрынину как будто более раздражающим, нежели наглость Зайцева.
— Я тренируюсь рисовать из головы. Мечтаю. Я — художник. И я не стесняюсь наготы, — ухмыльнулся Серый, отложив окончательно ручку и ластик, что держал в руках. — Поэтому вы вполне можете предположить, что я представляю всех мужчин в данной аудитории обнаженными и раскрытыми, — и Зайцев смиренно сложил руки на парте, пуская какой-то пугающе однозначный серый взгляд в лицо собеседника. Но язык его тела диктовал вызов и, возможно, готовность спорить до посинения.
— Вот как, — движением зрачков Илья Александрович выдал растерянность — вероятно, на данном этапе даже самые настырные студенты в его недолгой практике ломались. Аудитория притихла. Очевидно, что на Добрынина ставки были высоки, и ударить в грязь лицом перед первым отморозком вуза он не имел права. Но быстрый ответ все же нашелся: — В таком случае от лица присутствующих мужчин, — преподаватель обвел руками аудиторию, в которой присутствовали еще несколько парней, — выражу благодарность. Наш уважаемый Сергей представляет наши сильные стороны так, что сложно не чувствовать себя не польщенным. Продолжайте, Зайцев. Не смею вам запрещать.
И, склонив голову в некоем подобии поклона, Добрынин отступил вглубь аудитории, а на Серегу тут же кто-то шикнул сбоку: «Педик…» Но Зайцева это не смутило. Он показал кулак в ту сторону, откуда донеслась критика, и чувствовал себя на правильном пути. Но в тот же момент Серый вспомнил и про свой первый подарок преподавателю — валентинку. Как расценил сам студент, человеческое природное любопытство сделает свое дело и подтолкнет Илью Александровича к навязчивой идее о том, что он кому-то нравится. Кому-то именно из этой аудитории. Серега решил, что сначала он внушит себе веру в самое простое решение — кто-то из девочек. И тогда получит новую валентинку с однозначно мужской спиной. Пока это было что-то типа унисекс на фоне сердечка чудесного желтого цвета.
Пара закончилась, хотя ее последние минуты тянулись до безобразия долго. Серый сжевал уже всю жвачку, пообещал тому, что обозвал его словцом крепким, расправу на углу и даже покидал в рюкзак все художественные принадлежности. И когда преподаватель прощался с аудиторией, а восхищенные девицы обступили Илью Александровича кругом, Серый уже терся около учительского стола — и с легкой руки несостоявшегося уличного вора отправил валентинку в стопку бумаг, которую Илья оставил на столе в последние минуты занятия. Девушки сыпали комплиментами и восхищенными вздохами, а Серый искрился радостью от проделанной шалости и спешно растворялся в толпе.

В коридоре его поймали Олег и Витя. Руслан куда-то загадочным образом исчез — впрочем, догадываться, куда именно, не приходилось. Самойлов был невероятно взбудоражен — еще бы, в ожидании новостей с первого занятия по керамике. Олег тоже находился в приподнятом настроении, только по его глазам было заметно, что каким-то образом он заранее осведомлен лучше, чем Витя.
— Ну, Серый, чего, чувствуешь уже, как пролетаешь, а? — залился смехом Витя, да таким ярким и активным, что окончанием эмоции послужил странный неприятный визг.
— Нет, конечно, — Зайцев пожал плечами и улыбнулся. Он выглядел слишком спокойным и уверенным. — Да, препод реально неплохой. Даже интересно у него. Эх, жаль, мы с ним встретились на поле войны. Но. Но! У меня есть план. И мина уже заложена.
— Поделись? — заулыбался Олег.
— Ну, я уже ему вовсю стреляю глазками. Рисовал у него на паре члены распрекрасные. И послал ему валентинку. Пускай думает, кто это был, ибо так неясно все очень. А чем дальше, тем ближе я буду рисовать свой образ. И, — Серый ухмыльнулся, задирая повыше подбородок, — кульминацией станет кое-что еще. Но я вам пока не скажу. Сами все узнаете со временем.
— Ты уже как пидор, — прокомментировал Витя. — И методы у тебя — пидорские.
— Ой, заткнись, жирный, а, — отмахнулся Серый, задев широким и не в меру душевным жестом кого-то из перваков. Те зашипели, тявкнули пару озлобленных ругательств и поплыли дальше по коридору в поисках нужной аудитории.
— А в валентинке ты уже что-то рисовал? И это тоже были члены? — опять насел Олег, посмеиваясь, правда, не так вульгарно, как Витя. — Ты смотри, а то там непотребства, тут непотребства… думаю, ты у него один такой уникальный, и если одни члены рисовать, то догадаться будет несложно.
— Задницу рисовал. Да я понимаю, не дурак же, Олег! — возмутился Серый. — Нет. Сейчас задница не пойми чья. В следующий раз будет определенно мужская. Потом еще кое-что. Ну и апогей. В общем… Сидите и наблюдайте, как я вас отымею, неудачники!
— Ага, — Олега Сереге явно не удалось убедить. Игонин выглядел теперь даже разочарованным. Он-то надеялся, что боевого духу и спеси у Зайцева хоть теперь поубавится. — Ох, Серега, надеюсь, этот Добрынин окажется умнее и скинет тебя как можно раньше с рельсов… В печенках уже твои заносы! Ладно. Сейчас обед. Предлагаю пойти заточить чего-нибудь.
— Пф. Какие заносы? Не знаю, о чем ты… Да, давайте пожрем.
— О-о-о, там сегодня котлеты с кашей. Я уже три раза ходил, — с нездоровым блеском в глазах и диким воодушевлением сообщил Самойлов, смачным жестом огладив брюхо, что хоть и было загнано в жесткие тиски рубашки-поло, но боролось и рвалось наружу. Зайцев усмехнулся:
— Есть такая поговорка, жирный. Тыква растет, корешок — сохнет.
— О чем ты? — удивился Витя.
— Да так.

***



На кафедре было тихо. Добрынин задержался, собирая материалы для своих предстоящих занятий — как преподаватель он даже спустя три года работы на полную ставку оставался довольно рассеянным и предпочитал десять раз проверить, что все готово, а потом уже отдыхать. В этом семестре ему разрешили взять факультатив по керамике, который Илья видел своей возможностью морально отдохнуть от скучных и запутанных лекций. Ему все еще тяжело было ощущать себя Ильей Александровичем — да и не хотелось. Если бы не правила делового общения, сорокадвухлетний богатырь уже общался бы со своими студентами на «ты».
Сегодняшний день, правда, показал, что не всем мечтам суждено сбываться. До сих пор Добрынину удавалось легко строить контакт с молодежью, что при нужном соотношении поощрений и наказаний даже последних двоечников делало под его началом хорошистами — и тут нате. Непонятно, кто решил, что Добрынин — знающий воспитатель или психолог. Он не был ни тем ни другим. Не учился быть преподавателем и до сих пор боялся оплошать. Обаяние и репутация — только это у него и было. А еще профессиональный опыт. Семь лет работы в собственной строительной компании, пока та не обанкротилась — неплохое подспорье, чтобы пойти учить тех, кто сам мечтает стать архитектором. А тут из-за недобора на его спокойные дополнительные занятия присылают самого наглого студента всея вуза. Великовозрастного хулигана из тех, какие могут кинуть жвачку в волосы или подложить кнопку на стул. Ну или рисовать во время пары эрегированные пенисы. С этим студентом Илья и так перегнул палку, довольно жестко подшутив в ответ на его наглость — но выйти безапелляционным победителем так и не смог. В последний момент удалось придумать ответ достаточно дипломатичный и беззлобный, чтобы не показать свое смущение. Не каждый день малолетка говорит с тобой в таком тоне. А пасовать — нельзя, когда ты герой всего вуза. Ведь чем выше забрался — тем больнее падать. С Добрынинскими лояльными методами преподавания об него просто вытирали бы ноги, если бы эти самые методы не подкреплялись силой характера и какими-никакими принципами.
«Дожил», — вздыхал Добрынин, выравнивая стопку листов с отчитанными лекциями и перебирая ведомости. Впрочем, его усталый настрой был прерван шлепком какой-то выпавшей на пол бумажки — вернее, картонки, судя по характерному звуку. Наклонившись под стол, Илья с удивлением обнаружил маленькую открытку. Валентинку. Адресат указан не был, но внутри цветастого сердечка обнаружилось нарисованное от руки изображение… ягодиц?
— Серьезно? — вырвалось уже вслух. Добрынин еще раз проверил валентинку на предмет каких-либо надписей, но, ничего не найдя, решил, что это просто чья-то шутка, адресованная, возможно, даже не ему и просто переброшенная в его вещи после семинара сорванцами-второкурсниками. В сущности, это было довольно невинно, поэтому Илья только ухмыльнулся в бороду и запихнул открытку в передний карман рюкзака. Не был он тем, кто строит теории заговора и сердится на молодежь за мелочи. Работа в вузе вообще оказалась для Добрынина своеобразным спасением: он был отцом взрослеющей дочери, которая сама в следующем году должна была стать студенткой, и просто стремился оставаться с ней на одной волне. Общались они не очень плотно — Илья развелся с женой, когда его Зоряне было еще пять. Но разногласия супружеские не означали для него разрыва с ребенком. Вот Илья и стремился доказать все это время, что пусть он отвратительный муж, но отец — хоть куда. Чтобы успешно выполнить свой родительский долг, Добрынин много сил вложил и в то, чтобы не превратиться в дотошного скучного старика, чтобы дочь сама хотела общаться с ним. А лучший рецепт вечной молодости легче всего узнать у тех, кто приходит тебе на смену. У молодежи. У студенчества.
Эта-то мысль и утешала в такие минуты. Черт с ней — с валентинкой! Да и студент Зайцев еще получит свои уроки хорошего тона. Ведь с любым трудным подростком можно договориться. Нужно только заинтересовать.


Глава 2
Осеннее солнце вовсю заливало здание университета, а сторож избавлялся от пестрого ковра листьев, когда Зайцев спешил на пару. Погода еще не кусала и не щипала его за щеки морозом, но сегодня румянец у нерадивого студента пробивался не от этого. Иная причина была и у оживленного движения — Сергей спешил на пару. Наверное, впервые в жизни и впервые в этом университете. Он не хотел опоздать. Все три дня его голова ни на секунду не становилась легче от дум исключительно поганого толка: как же вывести из себя богатыря Добрыню? (Так про себя окрестил Зайцев нового преподавателя.) Что будет сегодня на паре? И как Добрыня отреагирует на новую валентинку? На этот раз предусмотрительный хулиган отрисовал ее заранее, отчего картинка получилась — на скромный Серегин взгляд — более качественной и красивой.
Зайцев успел минута в минуту. Знающие его личность и образ сокурсники очень удивились появлению Сереги вовремя. Да и выглядел он действительно растрепанным. Аудитория его встретила все той же приятной атмосферой: щебетание девушек на передних рядах, гулкие разговоры на последних, свежесть и чуть сыроватый запах глины, что уже покоилась на партах у ответственных молодых людей. Серега прошерстил взглядом помещение и не обнаружил преподавателя с первого раза. Зато смешки и странные разговоры в спину тут же нашли самого Зайцева: «Фига се, смотрите на него, вовремя приперся!»
Илья Александрович, в свою очередь, встретил Серегу все той же добродушной улыбкой. Оказалось, он уже сидел возле низкого рабочего стола, на котором находился готовый гончарный круг.
— Итак. Здравствуйте, с кем не поздоровался, — поднялся со своего места Добрынин, когда все десять студентов оказались на местах. — Наконец-то сегодня начнем знакомиться с материалом. Все сегодня принесли глину?
Серега фыркнул, вынимая из рюкзака новый шмат глины в хрустящей свеженькой упаковке: «Взяли-взяли. Вот мои рисунки, богатырь, вы выдержали. А что будет с лепкой?!» С этими мыслями Зайцев с большим удовольствием каким-то особенно томным жестом вцепился в еще не распакованный материал, оставив на нем отпечатки.
— Что ж, — приосанился Добрынин, удовлетворенный готовностью студентов, — в таком случае вещи свои оставьте за партами — и перемещаемся сюда, ко мне поближе. Возьмите клеенки и фартуки вон там. Размещайтесь по двое и еще наполните тазы, они возле раковины — вам нужна будет вода, чтобы споласкивать руки и размачивать глину. Вы наверняка все уже работали со скульптурным пластилином и гипсом на основах прикладного искусства, но все это — сырье сравнительно чистое. А тут будьте готовы испачкаться. Ну… — Илья Александрович миролюбиво улыбнулся. — Я уверен, вам это понравится.
И взорвалась суета. Сначала студенты делили друг друга, ибо никак не могли найти несчастного, кто останется с Серым. Потом дрались за парты, ибо все хотели оказаться рядом с Ильей Александровичем в самых первых рядах и быть под его бессменным покровительством. Но никто не ожидал и того, что каким-то невероятным усилием воли, оттеснив двух отличниц, в первом ряду прямо посередине вдруг окажется Зайцев, с деловитым видом раскидавший свои инструменты. Девушки загалдели, замахали руками-крыльями, хоть и весьма изящно, но больно надоедливо.
— Илья Александрович, скажите ему, пусть пересядет! — подала голос одна из отличниц, Вика. То была очень тощая темноволосая девушка с такими же черными глазами и невероятными ресницами. Сереге даже на первый взгляд показалось, что они ее перевешивают.
— Илья Александрович, я первый сюда сел! — тут же передразнил Серый, покачивая головой ровно так, как это делала Вика. — Скажите ей замолчать!
— Мы здесь никому не запрещаем говорить, Сергей, — спокойно ответил Добрынин, распаковывая собственный пакет с глиной. — И никого насильно не пересаживаем, Виктория. Кроме того, у Зайцева, в отличие от вас, проблемы с успеваемостью, поэтому если ему как-то поможет работа именно в этом месте, то пусть остается. Да и вы можете присоединиться к нему, разве нет?
Обезоруживающий взгляд Ильи Александровича подействовал на студентку явно каким-то магическим образом, потому что она вздохнула и, действительно, молча встала рядом с Серегой. Правда, на него она продолжила смотреть исключительно враждебно и раздраженно придвинула ею же принесенный таз с водой поближе к себе. А Зайцев чувствовал себя выигравшим. Ровно до того момента, пока до него не дошел смысл слов «проблемы с успеваемостью». И тут глаза у нерадивого студента стали еще уже, а оттого и хитрее, а в голове крепче укоренились мысли о том, что лепить из глины член — это не слишком.
— Глина, — начал Добрынин так, словно представлял аудитории человека. — Материал не самый податливый, но очень пластичный и прочный. Сегодня мы научимся основам. Отрежьте небольшой кусок — такой, какой вам удобно будет держать двумя руками — и смочите ладони. Две руки — это ваш основной инструмент, работаете вы на гончарном круге с посудой или создаете скульптуру. Все прочее — второстепенно и служит для изготовления мелких деталей.
Вперед своих студентов Илья Александрович отрезал от брикета кусок соответствующего размера и выложил на стол. После он опустил руки в воду и — вмял их в глину.
— Из упаковки вы получаете глину умеренной влажности, но еще недостаточно податливую. На данном этапе ваша основная задача — напитать ее влагой. В воду опускать нельзя — материал поплывет, растворится снаружи, но это не даст вам ничего. Вы должны постоянно увлажнять руки и разминать материал. Сначала — до состояния толстого блина. Потом, когда глина станет мягче, сформуйте ее в шайбу или скатайте шар, а затем — колбаску. Вы должны привести ее в такое состояние, чтобы она стала однородной, а при деформации не возникало слоев и трещинок. Я буду делать вместе с вами. Потом пройдусь и проверю, что получилось у каждого.
В этом нехитром деле Добрынин утопал. Он медленно и со вкусом омывал руки, позволяя воде стекать по длинным крепким пальцам — и совсем скоро ладони его зарозовели, а вены взбухли от напряжения, придавая кистям чудную фактуру. Веки Ильи Александровича были полуопущены — он словно медитировал, готовил глину, почти не глядя. Девчонки уже заворчали, даже заматерились шепотком, пачкаясь, — кто-то не состриг ногти вовремя и теперь маялся, — а Добрынин ловил кайф. Серый вдруг завис на этом зрелище с отрезанным куском глины в руках и трепещущим сердцем — в груди. «Как он это делает…» — всплыла первая осознанная мысль. Вторая была о том, что Серому неприятно осознавать себя вздыхающим на ближнем ряду по невероятному богатырю Добрыне. Но что-то в нем определенно было. Что-то такое, что оставляло зацепки на ворсе Серегиной души.
И Зайцев опустил руки в воду, а после — вцепился в глину. Он был сильным, и материал поддавался, пачкал руки, въедался под кожу и ногти сразу же, как получал к ним доступ. Но поддавался. Горячие от работы пальцы вязли в холодной глине, что смешно хлюпала, когда пила воду. Серега раскатывал и сминал, жал и бил, комкал и гладил, и гладил, и гладил… Гладил, когда видел покрытые глиной такие скульптурные, визуально идеальные руки Ильи Александровича. Мял, когда он сжимал глину в смертельных объятиях сильных кистей и вены наливались кровью еще пуще. И Серега вдруг на секунду… Нет, даже на долю секунды он допустил мысль, что в таких руках изнемогать не глине бы, а телу…
— Зайцев? Зайцев?.. Да Зайцев, блин?! — раздалось вдруг справа.
— А?!
Серега выскочил из-за парты, ошалело уставившись на не менее удивленную Вику. Девушка даже не сразу вспомнила, зачем так долго дозывалась до соседа.
— Поделишься глиной? А то с моей что-то не то, подсохла, что ли, сильно…
— Да, блин, забирай хоть всю! — и Серый с явным остервенением швырнул в противоположную от себя сторону брусок.
— Да не, тебе же тоже надо…
— У вас все в порядке? — поднял глаза Илья Александрович. Ополоснув руки, он оставил свое дело и приблизился к столу Вики и Зайцева. Заботливый взгляд схватился за кусок, принадлежавший девушке. — Не нужно брать новый, Виктория. Действительно, глина немного суховата — просто добавьте побольше воды. Вот так. — Добрыня набрал в пригоршню воды и сбрызнул материал, а после — стал втирать, вбивать. — Вот вы любите готовить? — спросил он Вику. Та захлопала глазами.
— Если честно, нет…
— Ну ладно. А массаж делаете? Мажетесь, может, лосьонами — или что вы, девушки, любите?
— Ну да…
— Ну вот. Представьте, что этот кусок — тоже ваше тело. Он должен быть увлажненным и попросту расслабленным. Сделайте этой глине хороший массаж, в конце концов! А если сложно разминать руками — вот, — и Добрынин отошел к крайнему столу, на котором лежали казенные простые инструменты, и взял скалку, которую и вручил студентке. — Намочили — втерли — раскатали. Станет помягче — постарайтесь больше мять руками. Это только с непривычки трудно. Так… А у вас, Сергей, как дела? — с улыбкой обратился он к Зайцеву, глядя в глаза.Тот, икнув от неожиданности, указал преподавателю на свою глину, которую за время созерцания неплохо привел в боевую готовность.
— Да, вот… Нормально? — спросил Серый. Спросил в своей манере: мерзко ухмыляясь, потягиваясь и делая вид, что ему совершенно неинтересно. Но взгляда от преподавателя не отрывал, читая каждую эмоцию на лице богатыря Добрыни.
— Ну сомните, сомните. Скатайте сейчас ровный шар, — попросил Илья Александрович. Серый недоверчиво на него посмотрел. И повиновался. Шар получился ровный, материал послушался быстро. А Зайцев вопреки характеру почему-то не спешил праздновать победу, а только поглядывал на Илью Александровича. Тот придирчиво осмотрел шар, взял в руки, раздавил, помял. Скатал снова, смочив ладони и восполнив ушедшую влагу — и вернул Сереге.
— Что ж, очень хорошо. А мне уж нажаловались, что вы скульптуру не любите. Хорошо же! — Илья Александрович снова разулыбался, а затем отправился посмотреть, как справляются остальные. Каждому он помог, каждому посоветовал. Понятно было, конечно, что не будь это факультативом с заведомо низкой посещаемостью — уделять столько же внимания каждому Добрынин бы не смог. Но сейчас его совершенно ничего не останавливало. Зайцев в свою очередь воспрял духом. Похвала повлияла на него как-то по-особенному, нежели обычно.
— А теперь я покажу вам, как работать с гончарным кругом, — объявил Добрынин. — Поучимся мы постепенно все, чтобы каждый смог определиться, будет он круг использовать для итоговой работы или нет. Разминка глины на нем похожа на разминку вручную, поэтому обычно гончары не делают одну работу дважды. Но на сегодня мы сделаем исключение.
Илья Александрович бросил свой ком на круг и нажал на педаль, запустив вращение. Влажные руки легли на бесформенный кусок, легко сжали — одна сбоку, вторая сверху, — и глина, словно живая, сформировалась в цилиндр с округлой верхушкой. По аудитории прошелся восхищенный и заинтересованный гул. Серега был внимателен и собран. Он переживал, что отвлекается от своей задачи. Его раздражало влияние Ильи Александровича на него самого. А еще больше дергал тот факт, что богатырь казался всецело идеальным. Как и те изделия, что он лепил. И Серый притих, затаился, выжидал удачный момент для нападения.
— Ну что, кто-то хочет попробовать? Здесь поработаем с моим куском, не будем пачкать лишнего. Может быть, Саша? — предложил Добрынин девушке в противоположном от Зайцева краю аудитории. Она тут же смутилась такой возможности. Но спустя мгновение переборола себя и отправилась к преподавателю. Зайцев полоснул по ней неприветливым взглядом. Саша показалась ему абсолютно неинтересной и обыкновенной. «Разве такими вообще бывают творческие люди?» — закатил глаза Серега, состроив кислую мину и подперев голову рукой.
— Прямо за ваше место? — улыбнулась светловолосая Александра и, получив положительный ответ, села за круг. Педаль показалась ей достаточно тугой. И плавность материала в руках мастера приобретала совершенно неожиданный эффект в ее. С первого раза ничего не вышло, и девушка заметно посмурнела.
— Ничего страшного. Просто не давите так сильно. С кругом лучше не спешить. Разрешите? — Илья Александрович положил ладони поверх рук Александры, направляя ее. Глиняный ком выровнялся, приподнялся. Тут же позади Сереги послышались смешливые шепотки — кому-то зрелище показалось довольно двусмысленным. Добрынин, впрочем, если и услышал это, то виду не подал. Какое-то время он еще наблюдал за тем, как Саша справляется без его помощи, а потом поднял вопрошающий взгляд на аудиторию.
— Я! — тут же выскочил Серый и почти спрыгнул со стула. О, как его неимоверно завело то, что все обсуждали не его выходки, а какую-то умницу-скромницу. Как задевал тот факт, что пара скоро подходила к концу, а Зайцев еще не выкинул главных козырей.
— Зайцев. — Добрынин вдруг посмотрел очень строго. — Вы на каком курсе?
— На этом… На третьем. На четвертом?.. На четвертом! — заулыбался Серый.
— И как же на четвертом курсе положено вызываться к ответу?
Какие-то умники сзади молча тянули руки с честными алчными взглядами. Добрынин на них, правда, даже не смотрел — не перекидывался в назидание, как некоторые преподы. Серега понял, что его очередь приняли, просто требовали игры по правилам. Обиженный и оскорбленный, он с грохотом уронил себя обратно на стул. Казалось, что брякнул костями. И поднял руку, усиленно сжимая губы в одну прямую линию, чтобы вновь не подать голос. Сереге игра по правилам давалась еще сложнее, чем вовремя приходить на занятия: привык студент получать все, сразу и любыми доступными методами. Несовершенная политика побед, к сожалению, не была еще никем и ничем откорректирована. И Серега пер напролом.
— Подходите.
Стоило ли говорить, что Добрынин снова улыбался? Только вот в этот раз в его глазах задержалось что-то лукавое… А и правда, с чего такому толерантному к индивидуальным особенностям студентов преподавателю быть таким требовательным? Если Серегу еще не стебали, то определенно подтрунивали. Провоцировали. Несомненно, с прошлого занятия Илье Александровичу было за что мстить. Но тем временем около него уже материализовался довольный Зайцев, спешно протискиваясь за станок и чуть ли не выталкивая с него богатыря. Студент сам разобрался с педалью, сам сложил как надо руки, несколько раз наигранно возводя к Илье Александровичу глаза не дьявола, но ангелочка. Во взгляде том таилось бесконечное повиновение и интерес, пока из рук у Сереги вдруг не вышел глиняный член. Сначала по аудитории прошлись тихие смешки. Но с каждой волной они становились все громче. А Зайцев, искренне растерявшись, педаль-то жать продолжал, а вот контролировать свое детище — нет. И шатало его, как сонного солдата на карауле — то в одну, то в другую сторону, что вызвало еще более бурную реакцию у аудитории. Кто-то уже просто не мог сдержать хохот. На сей раз Добрынин не нашелся так быстро. Он, конечно, не смотрел на бесформенный болтающийся член с ужасом, но явно не ожидал, что Серега действительно выкинет такую штуку еще раз.
— Сергей… — начал Илья спустя минуту молчания, в течение которой все в аудитории успели уже испуганно затихнуть. Конечно: был ведь их Илья Александрович добряком, потому что все с ним сотрудничали… А за такое неуважение что могло случиться? — Я понимаю, что изображение символа мужской силы необычайно вас волнует, однако вы забегаете вперед. Я давал другое задание. Раз уж вы хвастаетесь, что умеете произвольно работать с формой, может, прямо сейчас покажете ребятам, как получить на гончарном круге форму конуса?
— В смысле знаю? — Серый уставился на преподавателя во все глаза, выглядел удивленным и обескураженным. — Не знаю, как это вышло, это случайность. И как исправлять — тоже не знаю. Ну ок, я попробую, — даже несколько обиженно ответил он. Выглядел Серега, что оскорбленная невинность, но все же вновь положил руки на форму. Глиняный фаллос выпрямился, но при нажатии на головку, которое произвел Зайцев, стал просто меньше, но толще. В аудитории вновь послышались несдержанные смешки, а кто-то едко пошутил про лучшие формы и размеры. Добрынин вздохнул за спиной… Он был разочарован? Возможно, просто расстроен.
— Вам необходимо контролировать руки. Не надо просто сдавливать глину между пальцами, будто это… ох, Сергей. — Илья Александрович нахмурился и с грохотом переставил стул к тому же рабочему столу, с противоположной стороны гончарного круга. Теперь его большие ладони легли сверху на пальцы Зайцева, выправляя их положение. Стенки короткого схематичного фаллоса разровнялись, верхушка стала гораздо уже, а основание — шире. Глина текла между горячими пальцами, забивалась в морщинки на ладонях, тем самым словно полируя их. И — грелась. А вместе с ней и совершенно растерявшийся Зайцев. Он чувствовал себя обескураженным. — Видите? — спокойно спросил Добрынин, установив зрительный контакт с Серым. Студент громко сглотнул и отвел взгляд. — Минимум усилий. Главное — правильное положение. Хорошо… Теперь самостоятельно сделайте из конуса снова ровный цилиндр.
Илья Александрович медленно убрал руки, чтобы не сбить Зайцева, и отошел. Пока тот маялся с преподавательским куском, дал задание остальным — показал на другом примере, как формировать глину руками путем вытягивания деталей и как крепить части, сформированные отдельно от основы. А Серый тем временем за спиной преподавателя вел ожесточенную борьбу с собой: что-то в нем металось и орало, требуя новую шалость, что-то маялось и горевало по тому, что богатырь выглядел расстроенным после неудачной шутки. Или удачной? «Это вполне могло и случайно произойти, чего он сразу…» — вздохнул нерадивый студент, вытягивая перед собой из материала конус. «Получилось», — заключил он, устанавливая ладонь ровно поверх фигуры, полируя да выравнивая верхушку. Серый был из тех людей, кому все очень легко давалось. Он быстро осваивал любой материал, технику, никогда не выглядел неловко или глупо в той или иной ситуации, быстро находил нужные знакомства. (А все от самомнения.) Очаровательный негодяй. Но странное щемящее чувство ворочалось в груди и появлялось с каждой негативной реакцией на его выходки у богатыря. Еще больше его становилось, когда вектор внимания смещался с Зайцева на других участников курса.
— Так, Илья Александрович? — вновь вызывающе и требовательно выпалил Сергей. Это был не вопрос. Это было желание вернуть к себе преподавателя. И взгляд Илья Александрович, повернувшись, встретил именно такой: агрессивный, злой и собственнический. — Мы будем сегодня только геометрические формы делать?
— Нет. Не только, — спокойно ответил Добрынин. — Вернитесь на свое место. Вика, покажите Сергею, что мы сейчас делали. Закрепим этот урок.
И Илья Александрович, остановившись возле застывшего круга, положил ладонь сверху на плоскую ровную верхушку глиняного цилиндра. Это была уже хорошая заготовка для вазы или кувшина. Добрынин выглядел очень задумчивым и какое-то время вовсе не следил за аудиторией — да и что ему, ведь отличница Виктория уверенно объясняла окружающим, как части скрепляются между собой путем нанесения стеком «сеточки» на место стыка и последующего заравнивания шва. Только после ответа он будто очнулся и окликнул:
— Егор, теперь вы. Давайте к кругу. Попробуйте сделать полусферу, а затем — конус. Потом покажете, — и снова приблизился к Сергею, молча и вопросительно взглянув сперва на него самого, а потом — на глину в его руках. Зайцев умиротворенно выполнял задание, четко следуя инструкциям соседки по парте, чем, конечно, невообразимо ее радовал и воодушевлял. Девушка еще активнее жестикулировала и даже иногда отчитывала Сергея, поправляя. Но потом он поднял взгляд и уперся им в Илью Александровича. Странно, но на бледных щеках, казалось, совсем не нежного молодого человека вновь зарозовел румянец. Или это последний свой свет отдавало уходящее вечернее солнце, что тут же залило аудиторию своими лучами-красками? В такие моменты любое место кажется уютным.
— Правильно? — Серый обратился к преподавателю.
— Да, хорошо. Теперь к концу занятия, когда каждый знает азы работы с общими формами, вы можете слепить из своего куска глины любую фигурку. Человека, животное, цветок — что угодно. Если готовы — по очереди подходите к гончарному кругу, кто еще не был. У нас пока есть время, чтобы научиться и этому. А на следующее занятие — приносим стеки и марлю. И глину, конечно же. Скалки здесь есть. Сделаем первую детализированную работу и освоим обжиг.
На лице Добрынина снова появилась улыбка, и он занял прежнее место у гончарного круга, чтобы помогать желающим поработать на нем. Время от времени взгляд его пробегался по аудитории. Бывало, останавливался и на Зайцеве. И могло показаться, что снова глаза Ильи Александровича глядят с вызовом. Слепить сейчас очередной фаллос значило потерпеть поражение. Преподаватель ожидал очередной настолько же глупой выходки — но своим вниманием будто спрашивал: «А на что ты в самом деле способен?»
Серега вызовы принимать умел. И как сорвался, как понесло молодого творца в самые неизведанные дебри! Возился Зайцев долго; испачкался весь сам, испачкал Вику, которая тут же пожаловалась на него преподавателю, пол и даже стул. Но из-под его еще неверной руки вышла птица, которых Серый, похоже, очень любил. То был грач в представлении Сереги, но на деле определить оказалось сложно. Зато легко читалась эмоция и сила взлетающей птицы. Он сделал три опорные точки: две ноги и крыло. Вся фигура была вытянута вверх и устремлялась в небеса. И когда работа была окончена, Серый смачно обвалился на стул, потягиваясь.
— Добр… Тьфу, Илья Александрович! Я сделал! — вновь раздался громогласный ор негодяя. Он заглушил общий рабочий гул, стоявший в аудитории, и даже заставил замолчать Вику, которая была весела и добра ровно до того момента, как ее взгляд наткнулся на Серегино творение.
— Да? — встрепенулся Добрынин. К Сереге он шел нарочито неспешно, но реакция, последовавшая за этим, стоила стараний. Взвесив птичку на могучей ладони, Илья Александрович расцвел в такой счастливой улыбке, будто сам был ребенком, для которого предназначалась эта глиняная игрушка. Округлились яблочки щек, а сощуренные глаза заблестели. Налюбовавшись, Добрынин вернул фигурку прямо в руки Сереге. — Молодец. Очень хорошая динамика. Лепить птиц у вас выходит не хуже, чем рисовать, Сергей. Будет здорово, когда вы сможете добавить деталей или даже расписать такую.
— Да… Да? Фига себе! — захлебнулся в восторге Серега. Он поставил на стол глиняную фигурку, чтобы не смять ее в порыве чувств, ведь так, как сейчас, он действительно ощущал себя впервые: обычно его тянули, во взглядах преподавателей Зайцев видел только усталость и раздражение, злость и попытки избавиться от него поскорее. С надеждой в этом учебном заведении на него смотрел только один человек — Щукин. А теперь еще и одобрение. И, что важно, Сергею не приходилось соответствовать. Его одобряли только за работу, за талант и не мерили его творение прошлыми успехами, характером и дорогами к будущему. Зайцев весь раскраснелся и затих настолько, что до конца пары его просто не было слышно и видно.
Солнце окончательно скрылось за домами, когда факультатив закончился. Студенты не спешили собираться и разбредаться по делам. Возможно, таким образом на них подействовал холодный завывающий за окном осенний ветер. От этого звука аудитория словно становилась еще теплее, еще дружелюбнее, чем вначале. Возможно, такого эффекта добивался Илья Александрович, что добро и по-отечески относился ко всем, кто подходил к нему с вопросами. Студенты быстро увлекли его в сети разговоров. Серый же вновь запустил валентинку в бумаги преподавателя в подходящий момент. На этот раз он постарался еще больше: это была крафтовая бумага, на которой красовалось приятного пастельного цвета сердечко. Серый подписал открытку вычурными шрифтом и словами: «Моему Добрыне». На переднем плане вновь красовалась задница. Теперь — определенно мужская с родимым пятном на левой ягодице. Каково было Зайцеву объяснять умирающему со смеху Олегу, что в зеркало на свои пикантные части тела он пялится, ибо иной натуры нет — не передать словами. Но сейчас даже самому хулигану нравилась его открытка: она выглядела аккуратной, проработанной и занявшей много часов труда, ибо выполнялось тело очень натуралистично. Серега стремится к узнаваемости того, что он изобразил. В какой-то мере это был вызов самому себе.

Добрынин обнаружил валентинку только на следующий день. Он подготовился к занятиям заранее, и раскрылась диверсия уже на лекции у второго курса, когда Илья вытащил стопку конспектов. Стоило ли говорить, что открытка сбила его с толку сильнее прежней? И хотелось бы думать, что предназначена валентинка кому-то другому, но имя — вернее, прозвище — адресата… Когда-то ведь и супруга назвала Добрынина именно так. Называли и те, с кем он делил постель после развода, и те, с кем — грешно — еще до того… Но уже три года Илья был просто одинок. Странная шутка заставила его вспомнить об этом. Работа, работа, работа… Усталость и треволнения. В университете с ним заигрывали даже замужние преподавательницы — да и от мужчин Илья получал осторожные двусмысленные намеки. И на тех и на других Добрынин реагировал с вежливой отчужденностью. Слишком часто в последнее время его мучила мысль о том, что он потерял пусть нежеланные, но надежные отношения зря. Зря развалил семью своей молодой импульсивностью, вынудив дочь метаться меж двух родителей. И тут какой-то шутник по незнанию задевал эти воспоминания… Нет, Илье была забавна эта шутка, глупая шутка — что это еще могло быть? Да и рисунок внутри во всем своем непотребстве был выполнен весьма старательно. Но вот что стоило этой валентинке выпасть в конце занятия… Потому что, к своему стыду, Добрыня, рассказывая о готике, не следил за качеством выступления, а неотрывно держал в воображении крепкую задницу с родинкой.

Определенно, после такого конфуза нужно было развеяться. Добрынин так и не нашел в многолюдной аудитории какого-нибудь едко ухмыляющегося второкурсника — застал только с десяток юношеских влюбленных взглядов и оттого вторую половину лекции боялся даже пошевелиться как-то не так. Только гладил бороду — как было всегда, когда Илья думал или нервничал; а уж если эти два состояния соседствовали в нем в одно время, стоило начинать беспокоиться за сохранность густой растительности на лице. Успокоить и привести мысли в порядок могла только ручная работа — ну или хорошая трубка. Ей-то Илья и посвятил свой обеденный перерыв. Обычно он уходил с разрешения охранников курить на задворки университета — с запасного выхода, где находилась и небольшая хозяйственная пристройка. Там на улице стояло вытащенное с какой-то кафедры старое разбитое кресло, в котором, хоть при каждом прикосновении из-под обивки вылетали облачка пыли и трухи от сгнившего наполнителя, было довольно удобно сидеть. Всякий раз Добрынин неспешно забивал трубку, раскуривал — и сидел минут пятнадцать. Рассматривал сизые клубы, в спокойную погоду подолгу задерживающиеся в воздухе, пускал кольца и ловил их порой пальцем. Когда курил — думать не хотелось уже совсем ни о чем, и Добрынин с приятно потяжелевшей свободной головой шел назад.
Правда, богатырь не думал, что о тихом удобном местечке знает не только он да охранник, да пара других преподавателей. И когда Илья приблизился к двери пожарного выхода, его этой металлической створкой чуть не пришибли. А из вуза с криками и хохотом вывалилась четверка старшекурсников… Они галдели, орали, и, кажется, ходили по стенам, судя по скрипу резиновых подошв явно не об асфальт. Трое из них успели затормозить и даже залепетать испуганное: «Ой, извините!» Четвертый, что гордо шел самым первым и толкнул дверь, не справился с управлением и не смог избежать столкновения.

Смех Сереги резко оборвался, когда он влетел всем телом в кого-то очень мягкого, но упругого. Чтобы удержать равновесие, ибо студент как-то неудобно встал сам себе на ногу, он схватился за преграду обеими руками и тут же ощутил, как под его пальцами напряглись мышцы. Перед тем как понять, что происходит, Зайцев вдохнул знакомый аромат глины, незнакомый — табака и чего-то очень вкусного, какой-то приятный запах мужского одеколона, который он не мог разобрать, даже если хотел бы. Еще один вдох. «Очень приятно…» — пронеслось в голове студента перед тем, как он решил резко отпрянуть. Он поднял взгляд и узнал Илью Александровича. На лице Сереги тут же расплылась виноватая и смущенная улыбка, которую странным образом тянул шрам, — и она в любом случае выходила немного дерзкой.
— Извините меня, пожалуйста, я вас не видел! — поправил положение Серый. И только он хотел сделать шаг в сторону, как ощутил, что его что-то тянет обратно. А это все проказничала расстегнутая кожаная куртка, зацепившаяся собачкой молнии за свитер преподавателя.
Впопыхах, явно боясь испортить вещь, Илья Александрович поймал Серегу под локоть и оставил возле себя. Еще минута ушла на то, чтобы высвободить зацепившуюся нитку.
— Ну все… Чуть не убили меня, Сергей! — разулыбался Добрынин. Когда опасность миновала, он совершенно уже не злился. — А потом чуть голым не оставили. Вот так вот дернули бы — и распустили меня по ниточке.
— Ну, Илья Александрович, вы так хороши собой, что это только обрадовало бы весь универ! — со всей широтой души громогласно сообщил Серега. А потом понял, что именно сказал. Понял и покраснел. Надо ли говорить, что Зайцев никогда и никому обычно не делал комплиментов? Даже своим девушкам. А тут вдруг — и как выдал… Парни вокруг него едва ли держали едкие ухмылки, особенно Витя. Добрынин на миг даже сбился с улыбки, обеспокоенно взглянув на сопровождавших Зайцева товарищей.
— Да бросьте, — тут же ответил он. — Нет, я верю, что этого жаждет вся кафедра русского языка и стилистики… Но для них я слишком молод, а для студентов — староват, пожалуй. Прямо ни туда, ни сюда. Знаете, Сергей, если бы кто-то расценивал университет в качестве места для поиска дамы сердца, наш вуз я бы точно не смог порекомендовать мужчинам среднего возраста. Прямо потеря какая-то… Ну это я так, к слову, — и взгляд Добрынина вернулся к лицу Сереги, смягчившись. Преподаватель похлопал того по плечу, просачиваясь под крышу университета, хотя занявший почти весь проход Витя заметно осложнил богатырю Добрыне эту задачу. Из темноты коридорчика послышался недовольный визг Самойлова и сбивчивые извинения Ильи Александровича. Уже с той стороны, разделенный с Зайцевым порогом, Добрынин снова выглянул: — Вы только бычки не кидайте здесь, ладно? А то Сухов уже раз навставлял, а место спокойное, хорошее. Да и много тут хлама сухого, загорится… В общем, аккуратнее. И вообще курить вредно.
Только после этого Илья Александрович, совсем смущенный своим непродуманным нравоучением, скрылся внутри. Серый стоял в смятении и почесывал лысый затылок. Ох, опять эта его странная реакция на преподавателя! Зайцеву начало казаться, что в присутствии богатыря у него напрочь отключались мозги.
— Слышь, Серый, — подвалил из-за плеча Витя, и его выпуклое брюхо вписалось в изгиб Серегиной талии. — Это че это такое было?..
— Ничего, — Зайцев ответил с таким недоумением, что любой всерьез мог поверить, что ничего необычного действительно не произошло. Сам Серый поспешил пройти внутрь помещения, за деятельностью скрывая свой жуткий прокол. «Это было дебильно, это совершенно тупо было!» — думалось Серому, и он опять почесывал затылок.
— Эй! Серый! — прилетело ему вслед. — А ты с нами не постоишь, что ли?
— Нет, пойду. Потом состыкуемся, — опрокинул Зайцев и скрылся с места преступления.

День бежал быстрее, чем Серега сегодня от ребят. Погода стояла неприятная, промозглая, и попасть домой хотелось неимоверно. Серый покидал универ чуть позже остальных: он немного задержался, когда пересдавал очередной хвост по истории искусств. Еще один предмет, который не уважал и ненавидел Зайцев, а особенно того, кто его вел. Но все кончилось всего через двадцать минут, когда неимоверный характер хулигана просто довел несчастную женщину до нервного тика. И вот Серый уже застегнул свою черную кожаную куртку, которая едва ли спасала его от холода, оставив голой шею, выскочил через главный ход, как вдруг остановился. Возле выхода на улице стоял Добрынин. Кутаясь в шерстяное пальто с воротником-стойкой и длинный серо-синий шарф, он разговаривал по телефону. Мерз, но сиял. Илья Александрович хоть и был доброжелательным, но таким его вспомнить было сложно — он казался истинно счастливым. Да и голос… Голос его, обычно вежливо мягкий, теперь был просто полон нежности.
— Конечно, где тебя забрать, милая? Да, да, хорошо. Думаю, как раз минут через сорок я там буду… Что? Не называть тебя милой? А как мне тебя еще называть, скажи, пожалуйста, солнышко?.. Нет, зайка. Буду. Прости, прости, я тебя просто очень люблю, — он засмеялся. — Лучше скажи, что ты хочешь на ужин? Сейчас ничего нет, но я приготовлю… Хорошо… Да… Скоро увидимся.
Добрынин сбросил вызов и повернулся, чуть не сбив Серегу, которого просто не заметил — ведь влюбленный взгляд был все еще направлен на экран телефона.
— Ох… Сергей! А теперь я вас чуть не задавил. Простите, — Добрынин виновато улыбнулся. А с его лица слетело это невероятное наваждение. Зайцев внимательно смотрел на богатыря, даже всматривался, пытался там что-то распознать за типичным поведением.
— Ничего страшного, Илья Александрович, я сам подкрался. Извините. До свидания, — медленно проговорил Серега, развернулся на пятках в обратную сторону от преподавателя и пошел прочь, оставляя последнего наедине со своими эмоциями. В душу закрались сомнения: прогрызали новые пути, скреблись в мозгу и не давали прохода ни единой мысли. Ему почему-то было стыдно: «Вот, блин, это я женатика… Нет… Встречается с кем-то. А если бы я нарушил идиллию? Стремный какой-то поступок…» А ветер завывал, срывая с веток уже мертвые, но красивые листья. Серегу умывал дождь и бил по щекам ветер, но это никак не могло привести Зайцева в чувство. Он вдруг ощутил себя бесконечно безобразным человеком, мешающим всем жить. И где-то под ворохом осенних мыслей, что осыпались в душе Сереги, появилась еще одна, самая обидная и почти детская: «А вот со мной так мило никто и никогда».

Домой Серега завалился в скверном настроении. Он всегда лечил свои душевные раны одним — бесконечными и бесполезными покупками. Так и сегодня в общагу Зайцев явился с четырьмя полными пакетами. И даже когда он закрыл за собой дверь в комнату, под ней зашуршали желающие поделить добычу.
— Здарова, Олег, — Серега поставил под ним один из пакетов. — Там есть что-то тебе, но ты посмотри, если надо че.
— Ничего себе. Аттракцион невиданной щедрости? — сперва оскалился Олег, но после, увидев совершенно серое лицо, примолк. — Слушай, я посмотрю, конечно — но, признайся честно, ты опять терапию себе устраивал? Давно не помню за тобой покупок по такому поводу. Чего стряслось-то? Вроде нормально все было.
— Ага, — сначала неохотно ответил Серый. Но когда начал вынимать уже третью банку шоколадной пасты, решил, что так еще хуже. И присел к Олегу на кровать. — Я видел Илью Александровича. Он там с кем-то разговаривал, на выходе стоял. Я как раз с универа шел. И он так мило… прямо сиял весь. Всякими там солнышками, зайчиками, хуяйчиками сыпал. И мне это… — Серега примолк ненадолго, формулируя мысль. — Стыдно стало. Ну типа… А вдруг у него кто-то есть, а я ему воду мучу. А вдруг этот кто-то увидит валентинки и бросит препода? Ну, он неплохой человек, чтобы я так игрался с его судьбой из-за спора и собственного выебона…
— Серег… — Олег заговорил не сразу. Его так перекосило, будто ему не Серега только что душу излил, а котенка сбила машина. — Прежде чем я приму глупое решение, ответь мне: ты это серьезно? Последний раз помню, чтобы ты винил себя… никогда. Нет. Один раз! Только потом ты оборжал меня и сказал, что я просто неженка несчастный и мне пора привыкнуть, что этот мир жесток.
— Ну типа да. Может, просто купить вам бухло и все? Блин, но я же должен победить. Сука, — и Серый сполз ниже, развалившись на кровати и утыкаясь лицом в ладони, чтобы протереть глаза. — Ну я не совсем виню себя. Типа… Ну… Просто ты не видел, как он там мило разговаривал. Серьезно, там прям суперзабота! Вообще…
— Ну… тогда придумай что-нибудь. Выясни хотя бы, нравятся ему мужики или нет — окажется бисексуалом. Считай, все равно пидор. Ну или сдавайся. Я не против буду, — и Олег лучезарно улыбнулся. — Впервые выиграть у Сереги Зайцева! История такого не забудет. Да и серьезно, Серый, никогда тебя ничьи душевные тонкости не заботили. Чем твой препод особенный? Сильным накачанным телом?
Игонин явно начинал раздразнивать Серегу — вот его хитрющие глаза, заискивающие нотки в голосе. Конечно, не стоило думать, что Олег забыл обеденное столкновение у черного входа: «Ах, Илья Александрович, все бы хотели увидеть вас без одежды…» Об этом еще всю вторую половину дня верещал Витя просто без умолку, а Руслан делал страшные глаза и пялился на Серегу так, будто тот сам пидрила и подлежит сожжению — или о каких там еще видах насилия молча мечтает Русик?
— Я тебе сейчас спесь-то собью, — невесело улыбнулся Серый. — Да, нарисую еще одну валентинку на следующую неделю. Так что… Ждите, выкину такую херню, закачаетесь. Будете еще наскребать свои нищенские стипендии на бутылку мне.
И, вроде бы, Зайцев подскочил, бросил пакеты и не стал их перебирать, шутил шутки и радовался жизни. Даже сразу приступил к работе над последним шагом в его растлении преподавателя, устроившись на подоконнике. Но на обычно беззаботном лице читалась тревога.


Глава 3
Зайцев совершенно забыл про стеки и решил купить их с утра. Что, конечно, оказалось проблемой, ибо художественный магазин на улице рядом с универом (и такой же забавно-кирпичный) открывался ровно в тот момент, когда начиналась пара. Но сегодня Зайцев не очень спешил. У него больше не было резона мозолить глаза Добрыне, не было смысла донимать его, а сделать все задуманное он успел бы и за меньшее время. Открытку отдавать просто не хотелось. И когда Зайцев наконец переступил порог университета, впустив вместе с собой сквозняк, двадцать минут с начала пары минуло. Правда, проходная не была пустой. В этот раз нельзя было просто пробежать с той скоростью, на которой охраннику остается только догадываться, что ему действительно показали студенческий — этот самый охранник перегораживал путь незнакомой девушке, которая тонким, но боевым голосом выбивала право прохода:
— Да не берет у него сейчас телефон, не могу я дозвониться! Я же говорю: мне нужно к Добрынину Илье Александровичу, он здесь преподает... Просто отведите меня к нему, раз не верите. Да не сдался мне ваш универ и не собираюсь я тут бесплатно эти идиотские лекции слушать, мне свои ключи забрать надо!
— Подождите здесь до конца пары, — нудел охранник.
— Не могу я ждать!
Серега девушку оглядел и понесся было дальше, быстрее на пару, чтобы хоть на что-нибудь успеть, как посреди коридора остановился. Вернулся. Он даже закатил глаза, откритиковав себя за бесконечно странное поведение, в последнее время — исключительно человеческое и добропорядочное. Девушка была еще совсем молодой, забавной, и Серега решил, что может быть полезен… Тем более она имела какое-то отношение к Добрыне; любопытство играло с ним злую шутку.
— Эй, — Серега нашел самый действенный метод обратить на себя внимание — он свистнул. — Я сейчас иду к Илье Александровичу на пару. Давай я его позову, раз тебя не пускают, а?.. — Серега перевел заискивающий взгляд на охранника. — Или отведу ее туда?.. А?
— Да. Он отведет, — подхватила та и тут же переместилась ближе к Сереге, резко меняя дерзкий тон на самый невинный и несчастный, на какой была способна. Актриса.
— Да что ж вы... Ай, ладно, — махнул рукой охранник, слишком хорошо знавший Зайцева, а оттого не готовый спорить еще и с ним. Девушка победоносно взглянула на Серегу и проскочила внутрь вперед него. Конечно, она дожидалась. Дожидалась, но чуть не подпрыгивала на месте от нетерпения, глядя на своего спасителя виноватым взглядом.
— Спасибо. Только, пожалуйста, я очень спешу... Охранник ваш — это ужас…
— Ну беги, — пожал плечами Серега. Он шел быстро, но не быстрее нетерпеливых девичьих ножек. И когда та ломанулась вперед, Зайцев не сделал ни одного усилия, чтобы догнать ее. «Всему свое время!» — подумал студент и медленно спустился по узким ступеням в подвал университета. Дверь любимой аудитории оказалась открыта, Серый постучал о косяк.
— Извините за опоздание! Можно войти?
— Да, конечно, Сергей... Вы сегодня наш личный спаситель, вам все можно, — улыбнулся Добрынин, но на Зайцева взглянул лишь мельком — все его внимание было приковано к той самой девушке, которая как раз убирала в рюкзак связку ключей. — Ну давай, милая, позвони мне потом, — вполголоса проворковал Илья Александрович, погладив по руке свою гостью. Та мгновенно засмущалась, тихо, но без раздражения шикнула:
— Папа... Ну!.. — а затем, разулыбавшись, развернулась и впопыхах зашагала мимо Сереги на выход. Он заметил, что они с Ильей Александровичем правда очень похожи: глаза и вовсе те же самые, и эта улыбка, округляющая яблочки щек... Добрыня продолжал смотреть ей вслед взглядом обезумевшего в своей влюбленности. Отеческим взглядом, вообще-то. Ему потребовалось огромное моральное усилие, чтобы выдохнуть и обратиться обратно к аудитории, неловко пробормотав:
— Прошу прощения... Это Зоряна, моя дочь.
В этих последних словах сквозила огромная гордость. «Фига себе», — пронеслось в голове у Сереги, когда он провожал взглядом убегающую девушку, а сам отправлялся на родное место за последней партой. Зайцева тронула странная радость за Илью Александровича. Чувство, которое посещает тебя перед еще одним доказательством отличных качеств человека. Чем-то таким, что в голове пролетает: «Эй, да он же реально классный парень!» И у Сереги пролетело. Он не знал, чему в этом случае удивляться больше: себе или тому, что он за кого-то порадовался…
Пара шла своим чередом; сначала они изучали новые техники, чтобы детализировать работы с прошлого занятия, после корпели над керамикой, задавали вопросы. Серегу немного отпустило положение вещей, настроение улучшилось. Он был тихим, вел себя идеально и почти все свое время посвятил грачу. Как оказалось, самому Зайцеву очень по вкусу пришлась дотошная работа — перья он делал с особенным удовольствием. А после долго вертел скульптуру на парте, рассматривая, как на новом интересном объеме играло уходящее из окон солнце или блики, что отражались от стен и ложились на глину приятным бежевым свечением.
— Молодец, Сергей, — подошел к нему в конце занятия Илья Александрович. — Не хочешь сделать композицию из нескольких птиц? Как бы вылетающих из барельефа? Работа сложная, но времени еще достаточно, а вы хорошо справляетесь.
И прежде чем Серега успел ответить, на плечо ему легла Добрынина ладонь — большая, тяжелая, горячая и мягкая. Зайцев удивленно уставился на преподавателя и поспешил отстраниться. Не потому, что это было неприятно. Напротив, слишком приятно. Серый даже испугался, что вся его игра из обычного желания победить зайдет слишком далеко.
— Спасибо…

Пара кончилась слишком быстро, как показалось Сереге, — впрочем, по причине его же опоздания. Зайцев попрощался с Добрыниным и только на выходе из университета вспомнил, что свой план с валентинкой не осуществил. Пришлось идти обратно.
— Твою мать, — с досадой проговорил Серый, ударив кулаком в ладонь. Аудитория была уже заперта, из щели между дверью и полом не брезжил свет. Делать было нечего. Он уже возвращался на проходную, уговаривая себя, что все произошло к лучшему, как вдруг его окликнул заведующий кафедры. Щукин куда-то спешил, сбивчиво попросил отнести папку на кафедру Илье Александровичу, всунул ее почти насильно в руки Зайцева и поскорее скрылся за поворотом. Последний удивился, завис, но повиновался. За знакомой тяжелой дверью не было слышно ни звука. Серый мялся пару минут, но постучал, а после и зашел.
— Передать просили, — отчеканил студент, протягивая вперед себя, словно защиту, темно-серую папку с документами. Добрынин сидел один, перебирая бумаги. Увидев Серегу, он неизменно улыбнулся:
— Спасибо, Сергей. Присядьте. Тут лишняя работа как снег на голову... Рыбкин на больничный ушел, а у второго курса в четверг на скульптуре ваяние с натуры. Меня назначили заменить. Я-то рад, мне сейчас лишняя практика не помешает. Но Василий Васильевич, хитрый дед, телефон выключил, а контакты натурщика не оставил. Два дня осталось. Уже думаем, может, смежное занятие провести с художниками — но у них натурщики сами знаете какие... А ребятам для скульптуры сейчас нужен кто-то подтянутый.
Илья Александрович вздохнул. Он забрал папку у Сереги, но задел локтем карандашницу на краю стола — все письменные принадлежности посыпались на пол. Послышался еще один тяжелый вздох, и Добрынин полез вниз. Серега было хотел сигануть следом, поддаваясь неясному порыву помочь преподавателю, но смог остановиться. «Дурак, валентинка же!» — ругал он себя. И тут же подложил в стопку контрольных по архитектуре, которая нашлась здесь же и которую Илья Александрович явно собрался забрать с собой, свое новое художество. А после пришла еще одна мысль: «Во, это я кошерненько зашел». Серый улыбнулся, осознавая то, что удача его не просто любит, она с ним почти взасос целуется.
— Эти творческие люди... — ворчал Добрынин. — Нет, я понимаю, но неужели нельзя делать все в порядке... Ищем план занятий этого Рыбкина с прошлого четверга…
— Ну… Хотите, я могу, Илья Александрович? Я красивый, — без какого-либо противоречия сообщил Серега то, что считал неписаной истиной. — И подтянутый.
— Что? — Добрынин вынырнул из-под стола и уставился на Серегу. Он запнулся, а потом затараторил, почти не делая пауз: — Нет, Сергей... В смысле, вы и правда в хорошей форме, но университет специально нанимает натурщиков, тем более что позировать нужно будет полностью обнаженным, а вы студент, вы здесь учитесь... — Воздух кончился. Илья Александрович замолк, отвел взгляд, бегло огладил бороду. Вот такие-то ситуации и выдавали молодых еще преподавателей. Добрынин, может, контакт находил легко — но непосредственно научно-педагогическая работа продолжала его пугать. Так в одночасье богатырь превратился в забавного увальня. — В любом случае я такого разрешения давать не вправе. В идеале это нужно согласовывать с деканатом. Но вообще нет. Нет, не надо ничего согласовывать, мы просто найдем натурщика…
— Вы думаете, я не очень красивый голый? — с давлением произнес Серый. И поймал себя на мысли, что это его действительно интересует. — Да ладно, Илья Александрович. Я даже без трусов хорош. У меня нет прыщей на заднице, например… И я умею позировать. Хотите, я у деканата спрошу? И что, что мне здесь учиться? — Серега невольно улыбнулся. — Типа они увидят мою задницу, обнаружат, что под трусами прячется жесть, и перестанут со мной общаться? Вы об этом?
— Нет, нет, я же говорю, я верю, я вижу, что вы в хорошей форме... Просто сама эта ситуация не очень хороша в дисциплинарном плане. Я не хочу, чтобы у других ребят было плохое отношение к вам, поскольку они увидят вас в таком беззащитном состоянии. — Добрынин смотрел на Серегу уже фактически умоляющим взглядом. — Ну в конце концов... С чего бы вам вообще хотеть такого…
— Потому что я красивый, — терпеливо сообщил Серега. Глупый преподаватель не понимал его с первого раза. — И быть натурщиком не стыдно. А красивым натурщиком — в почете, — Серый задрал нос. Но вдруг в светлых глазах заиграли бесята. Студент решил сыграть на отеческих чувствах Ильи: — Да и вы будете рядом.
— Но...
И все. Впервые Добрынин не мог ничего ответить Сереге. Впервые попался в эту ловушку без выхода. Илья Александрович снова пригладил ладонью бороду и отвел взгляд к окну. Какое-то время он еще думал, и только когда Серега зашевелился, ответил:
— Ладно. Я передам о вашем желании Щукину. Но вы не очень хорошо понимаете, о чем просите, Сергей. Так мне кажется. Вы понимаете, что в таком деле у натурщиков-мужчин часто... возникает эрекция? Это, поверьте, не то же самое, что рисовать обнаженное тело из головы. Даже на глазах преподавателя. На вас будут смотреть тридцать человек.
— Я понимаю… Илья Александрович! Ну я же уже блатной, я проходил все это и видел натурщиков-мужчин, — снисходительно пояснил Серый. Без публики, без общества он умел быть приятным парнем. Спокойным и где-то рассудительным. Но Добрынин не знал, что на деле все это было необходимо студенту для задуманной шалости. — И если у меня встанет, то плакаться в жилетку вам буду. Ок?
— Ладно... Ладно, Сергей, это ваш выбор... — примирительно вскинул руки Илья Александрович. — Я все сказал. Мы решим этот вопрос с заведующим кафедрой и деканатом. Если да, то да. То — я приглашу вас... Но до тех пор гарантий давать не буду.
— Ну хорошо. Спасибо, — улыбнулся Серый. И, распрощавшись с Добрыниным, в приподнятом настроении отправился домой.

Илья опять выходил с кафедры самым последним, сжимая все свои вещи под мышкой. День выдался на удивление нервным, слишком нервным, а оттого из рук валилось просто все. Даже теперь, когда самое сложное осталось позади. Как назло, Илья еще и случайно прищемил шарф дверью, закрывая ее. Один только шаг — и из захвата на пол полетело пальто, шапка и папки с бумагами, которые не хватило времени разобрать. Все рассыпалось: листы с лекциями, контрольные второго курса, какие-то заявления и… Опять открытка? Наклонившись и поспешно собрав пожитки, Добрынин схватил третью валентинку. Почему-то воровато оглянулся…
Это вновь была крафтовая бумага, а на ней сердечко, на этот раз кофейного цвета. Оно было едва отличимо от фона, но края были прорисованы бордовым, что походило на тень. Теперь художник изобразил спину целиком, но ягодицы выделялись особенно четко и были выдвинуты на первый план. Особенно родимое пятно и румянец. Руки покоились на боках, фигура прогибалась в пояснице. На одной стороне была видна часть татуировки, но что именно — сложно различить, так как основной ее массив пролегал на боку. А снизу, как и в прошлый раз, красовалась выведенная каллиграфическим шрифтом надпись: «Моему Добрыне!»
Илья мотнул головой. Он начал нервничать. Постепенно закономерность сложилась: валентинки явно не всегда обнаруживались вовремя, но появлялись они каждый раз после факультатива в понедельник. Беспокоило то, что на них в столь откровенном виде изображалось мужское тело. Почему мужское? Это была какая-то глупая провокация? Кто и чего хотел этим добиться? Но если это была не шутка – тем хуже… Добрынину очень не хотелось быть преподавателем настолько приветливым, чтобы на него в буквальном смысле вешались студентки. И студенты — тоже.
На секунду Илья подумал, что это мог оказаться Зайцев. Такая мысль уже посещала Добрынина, но он гнал ее — да, поначалу известный хулиган рисовал и лепил всякую вульгарщину, но на последнем занятии он вел себя просто безупречно в сравнении с тем, что о нем рассказывали. Серега вовсе не казался Илье плохим парнем. Просто ему не хватало одобрения. Любви. Скорее всего, по той же причине он и вызвался натурщиком — хотел помочь, а заодно показать, чего стоит. «Потому что я красивый», — говорил он с полным осознанием своего качества. Но даже когда уверен в себе — в одобрении нуждаешься не меньше, ибо оно — топливо. И добиваешься его всеми доступными способами, даже не самыми безопасными и законными. В конце концов Зоряна тоже казалась Илье неуправляемой в свои двенадцать, когда он попытался общаться с ней ближе, стать наконец настоящим отцом. А теперь, как бы эгоистично это ни звучало, Добрынин чувствовал себя для Зори более интересным, чем ее мать… Общаясь одновременно с дочерью и со студентами, Илья решал заодно все волнующие его вопросы воспитания и коммуникации. Вернее, почти все.
Кто-то заигрывал с ним. Продолжал бередить пустоту в сердце, тоску в теле… И терзать Илью мыслью о том, не узнал ли кто о нем лишнего. Эти послания заставляли снова невольно желать, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь действительно обратил на него внимание и тоже похвалил, пожалел. Добрынин чувствовал на себе восхищенные или жаждущие взгляды, но никак не мог найти настоящей ласки. Взрослой любви. Ему было сорок два, а каких-то приключений да и попросту личной жизни во всей полноте вкуса — не хватало.
Добрынин воровато оглядывался потому, что у него был свой секрет. Секрет, о котором не знал никто в университете – хотя, справедливости ради, если бы кто-то об этом и узнал, то сначала решил бы, что это шутка. Очень смешная и специально подстроенная шутка.
Только Илье было совсем не смешно.

Через два дня Серега лениво сидел на одной из первых пар, уныло подперев рукой щеку. За окном растягивался все тот же серый пейзаж, на этот раз даже не прерываемый яркими пятнами-листьями, ибо за туманом их просто не было видно. За стеклом — молоко… Как и в голове у Зайцева. От Ильи Александровича не было ни слуху ни духу. Никто не звонил, Серого не искали в университете, и это тревожило. «Может, передумал? Нашли кого-то? Если так, то это хреново… Но так быть не должно…» — веровал он в свою удачливость, отвлекаясь на речи лектора. Недавно Серега даже выхаживал несколько раз у дверей деканата, рискуя быть пойманным кем-нибудь из недовольных преподавателей, чьи пары намедни сорвал. Но, не оглядываясь на положение вещей, Серый все равно готовился к роли натурщика: эти пару дней он мало пил и много тренировался, чтобы поднять рельеф мышц и он был качественнее прорисован под кожей. Серега стремился к тому, чтобы Илья Александрович им восхитился, ибо первоначальная-то задача заключалась в поиске гея в его невероятно гетеросексуальном образе.
Прошло десять минут с начала пары, и дверь аудитории открылась без стука. Так входил обычно сам Зайцев. Или — работники деканата. На пару явилась Алена Яковлевна.
— Здравствуйте, сидите, — бегло бросила она студентам, а потом обратилась сразу к преподавательнице, которую отвлекла от заполнения журнала. Сергей подумал, что никто вставать-то и не собирался. — Юлия Федоровна, я заберу у вас Зайцева? Это до конца занятия. И поставьте ему сразу пятерку.
Все одногруппники мгновенно повернулись к Сереге. Витя и Руслан смотрели на него, как на врага народа — как и парочка отличниц со среднего ряда.
— Да… забирайте хоть до конца семестра, — ответила Юлия Федоровна. — Только любезности ему с чего такие?
— Зайцев у нас оказывает посильную помощь второму курсу. А мы всегда поощряем поддержку младших старшими в обучении. Давай, давай, Сергей, очень быстро собираешь вещи и бежишь в двенадцать-десять. У тебя двадцать секунд, а то вернешься сюда, — осклабилась Алена.
— О… Ага, — удивленно откликнулся Серый. Одним широким жестом руки он сгреб все свои пожитки в рюкзак и поднялся. Зайцев следовал за Аленой, а внутри него играли какое-то легкое переживание и сомнение. Всю недолгую дорогу замдекана загадочно молчала и улыбалась. Если она и думала что-то в это время — то явно предвкушала страдания Сереги в конце.
— Все, заходи, — ядовито-любезно промурлыкала она, приоткрывая дверь новой аудитории. И стоило Сереге оказаться за порогом, как тут же ее захлопнула.
— Сергей, задвиньте щеколду, пожалуйста, — прозвучал из-за спины знакомый приятный голос. И как только Серега обернулся, он увидел следующее: двадцать с лишним студентов-малолеток, расположившихся по кругу, вооруженных проволокой, фольгой и несколькими блоками скульптурного пластилина, а между ними — прикрытый тканью постамент, наверняка сколоченный из фанеры. В дальнем конце, возле ширмы, стоял Добрыня и манил Серегу рукой. И тот последовал, глупо улыбаясь своей смелости: «Во я дурак, вот дебил-то…» Но мысли он быстро отложил в сторону, прошмыгнув за ширму даже без приглашения. Разделся Серега в два счета, без сомнений. Поймал себя на том, что перед такой аудиторией никогда не оголялся. А потом решил, что пляж мало чем отличается от ремесла натурщика. Разве что пялятся не столь откровенно.
— Раздевайся целиком. Вещи оставишь тут, а это — надень, чтобы между рядами голяком не ходить, — вполголоса командовал Илья Александрович, показывая на стул. Впервые он перешел на «ты», да при этом еще старался звучать максимально спокойно и обходительно. На что бы Серега ни рассчитывал, когда взывал к заботе преподавателя, теперь он получал ее сполна и даже больше. Ближе.
Серега натянул на себя халат и, крепко замотавшись, вышел. Его взгляд вновь уперся в аудиторию, а аудитория — в него.
— Сюда вставать? — Зайцев показал на постамент. Храбрился, улыбался, беззаботно двигался. Притворялся, конечно. — А вы халат заберете или кинуть куда?
— Давай мне, — кивнул Добрынин, протягивая руку. Серега запнулся, вскинул взгляд на Илью Александровича. И снял с себя неверной рукой неприятный предмет одежды, обнажаясь. Назад дороги точно не было. Даже дверь - и та закрыта на щеколду… Серега в этот момент вдруг представил, как он голышом выбегает из аудитории, врезается в закрытую дверь и какое-то время пытается ее открыть. Вот потеха-то была бы! Но Серый встал на постамент.
— Мне ж надо как-то определенно вставать, да? — поинтересовался Зайцев, поворачиваясь спиной к части аудитории. Кто-то отметил рисунки на теле вполголоса, и это прибавило уверенности и сил.
— Да, но так, чтобы ты мог простоять в этой позе полтора часа. Расслабь ноги, одну согни в колене. И руки на пояс, — проинструктировал Добрынин. Все это время он продолжал стоять рядом, сбоку от Сереги. Осторожные, едва ощутимые прикосновения его пальцев к локтям, коленям и пояснице помогли найти нужное положение. В тот же момент Илья Александрович был достаточно отстранен. Находясь от Зайцева на расстоянии локтя, он не задерживал взгляда на одном месте — ходил как бы вскользь, по касательной. — Ну, все хорошо. Если что — просто позови. И не волнуйся. Большинство из них стесняется тебя даже сильнее, чем ты сейчас.
— Я не стесняюсь.
И только тут Добрыня вновь улыбнулся, как и всегда, отходя назад и смотря уже прямо в глаза Сереги. А потом — огладил бороду и ушел за спины второкурсников.
— Ну, все, ребята, ваше время пошло. Работаем час двадцать. Ваша задача, помним — фигура в полный рост высотой в полметра. Если нужно — подходим, обходим, мы работаем с полным объемом. Сергей, а вас попрошу поворачиваться на сорок пять градусов с сохранением позы по команде.
Серега громко сглотнул, когда аудитория начала свою работу. Внимательнее всего он следил за преподавателем. «Когда он заметит? Заметит ли? А вдруг я так криво нарисовал, что непонятно…» — метался в сомнениях Зайцев. Правда, стоять голым перед народом ему давалось на удивление легко. Он даже не раскраснелся, как обычно, от переизбытка чувств. Наоборот, был бледен и крайне напряжен. А все потому, что Добрыня никак не хотел рассматривать! Напасть какая-то, его вечно отвлекали, кому-то что-то все время было нужно.
Добрынин, конечно, просто был занят. Он поочередно ходил вокруг студентов, либо глядя перед собой, либо наблюдая за их работой, чтобы вовремя исправить ошибку или ответить на вопрос. Понятно было, что Илья Александрович не хотел смущать. Это студенты работали — и то, даже некоторые из них прятали глаза; а он не грузил Серегу лишним праздным вниманием. И смотреть, похоже, собирался лишь в те моменты, когда нужно было убедиться, что Зайцев повернется и не нарушит свою стойку.
— Поворот! — скомандовал Добрынин, остановившись напротив Сереги. Тот повернулся — и Илья Александрович, оценив профиль, снова отвел взгляд и начал движение. А Серый уже кипел от негодования. Он так старался! Придумывал все это, мучался. На его татуировки с интересом смотрели только несколько девушек и что-то радостно щебетали. И ни одного взгляда от Добрыни. Зайцев раздраженно фыркнул и закрыл глаза, чтобы не расстраиваться еще больше. Время текло невероятно медленно. Это отвратительное чувство, когда ты начинаешь контролировать процессы своего тела, начало настигать Серого; то он сбивался в дыхании, когда задумывался о том, как это делает, то забывал глотать по той же причине. Как себя занять? Если начать смотреть на кого-то — человеку могло показаться, что это что-то не очень хорошее, непристойное или вообще что с ним заигрывают. Поэтому Зайцев открывал очи только тогда, когда его просили повернуться. Тело начинало затекать, и мозг от бесконечного пережевывания скудной информации — тоже. Иногда, когда кто-то шептался, студент слегка приоткрывал глаза и наблюдал. Так и сейчас, заслышав тихие речи, Серый решил поглядеть, что там. Веки медленно поднялись, оставив зрачки под камуфляжем ресниц…
Добрыня стоял прямо перед ним. И смотрел — на него.
Это был очень странный взгляд. На секунду Зайцеву даже показалось, что он что-то делает не так — но, с другой стороны, никаких замечаний не поступало, а студенты продолжали спокойно работать. Значит, если Илья Александрович был напряжен, то не из-за того, как проходило занятие. От умиротворения на лице не осталось и следа — богатырь гладил бороду, хмурил брови, а взгляд его был направлен прямо на грудь или живот Сереги, полз даже ниже… Поднятую к лицу руку Добрыня поддерживал под локоть другой, и Зайцев заметил, что там, в ладони, что-то прячется. Что-то похожее на небольшую открытку. Это совершенно точно была последняя валентинка — рисунок внутри стало видно, когда Илья, продолжив свое движение по кругу, заглянул в нее, а потом он оказался за спиной Сереги, и надо было быть полным дураком, чтобы не понять — Добрынин сличает изображение, сравнивает видимую на рисунке часть татуировки. У Зайцева пробежался холодок по спине, поясницу тянуло, а на лице проступил румянец. Вот теперь, сзади, он точно должен был узнать Серегину фигуру и родинку, точнее, родимое пятно на ягодице. Оно по забавному стечению обстоятельств — как определял ее сам Серега — было похоже на сердечко с опухолью. Да и татуировку его узнать было крайне несложно, ибо на пояснице птицы были меньше, а к оси тела и ягодице тянулись колкие черные ветви, в которых скрывались пернатые.
Зайцев задумался не на шутку, когда Добрыня там за спиной и затих. Начали посещать неприятные мысли о том, что преподаватель в нем разочаровался окончательно, что Серега как-то неуместно приукрасил свое тело на рисунке, что сейчас богатырь как замахнется! И останутся от Сереги рожки да ножки. Сердце в груди заходилось почти что в аритмии, и Зайцев внезапно ощутил, что дрожит. Но когда Добрынин вынырнул с другой стороны и скомандовал «Поворот!», все стало по-прежнему: добрая улыбка, приподнимающая завитые усы, внимательный и ласковый прищур. Открытки в его руке уже не было.
— Сергей, все в порядке? — спросил Илья Александрович, вновь смотря только в глаза и никуда больше.
— Да, — Серый сглотнул. И, казалось, этот отвратительный звук заглушил любые другие, которые порождала работа окружающих его людей. Зайцев злился, а неизвестность плавила его. По Илье Александровичу сложно было что-либо определить, и сколько ни смотри, этот хитрый черт совершенно ничего не выказывал. — А что-то не так?
— Я заметил, ты дрожишь. Если замерз, то мы можем позволить себе десятиминутный перерыв. Как раз половина пары уже прошла, а ребята все успевают… — и тут взгляд Добрынина вдруг снова упал — не вскользь, не мимо тела, а прямо до пупка; расфокусировался там… Но стоило Сереге только моргнуть, и на него смотрели снова — глаза в глаза. Илья Александрович чуть склонил голову вперед и набок, всем своим видом вопрошал — но только ли то, что озвучил?
— Просто немного устал… Затекло все. Ничего такого, — сбивчиво ответил Зайцев. Тело его реагировало странно. Так ярко и необычно отпечатывался на коже каждый взгляд преподавателя, что Серый на мгновение задумался, не накрутил ли он лишнего. Может, все чисто? Может, Илья Александрович не имеет в виду ничего иного? Может ли быть такое, что напряжение Серега создал себе сам? А не значит ли это, что он фантазирует? И ему нравится ощущать себя под суровым взглядом мужчины? И почему он не видит больше ничего в аудитории, кроме Добрынина? Воздух сперло, и дрожь усилилась. Серый ощутил, что внизу живота появляется тяжесть, а ноги становятся ватными. Он прикрыл глаза, набирая в грудь побольше воздуха, возвращая себе самообладание...
Вдруг Добрынин сорвался с места и быстро зашагал к свободному стулу неподалеку, на котором оставил халат. Хлопнула ткань в воздухе, и прежде чем Зайцев успел что-то сообразить, его уже укутали и спустили на пол.
— Перерыв! Отдохните, погуляйте пока, — без нажима предложил Илья Александрович второкурсникам, проводя Серегу за ширму. Зайцеву стало неловко, он смущенно прятал взгляд и зябко кутался в одежду. Он ожидал, его предупреждали, но во всем этом помимо физики было что-то еще. Серый не мог поверить, что у него может встать от чужого взгляда. Но, казалось, никто ничего не заметил. Да и Добрынин успел укрыть его.
Уже за ширмой Илья усадил Зайцева на стул, а сам устроился рядом. Он не выглядел обеспокоенно или сердито — всем видом пытался показать, что такое в порядке вещей.
— Ты молодец. Хорошо стоишь, просто перенервничал. Расслабься сейчас. Хочешь воды, чаю, «Новопассита»?
— Вас… — промямлил Серый. Тут же прозвучал шлепок от пощечины, которую Зайцев прописал сам себе. — Ва-а-а… вообще ничего не надо, спасибо. Это несложно, все в порядке. Крутая реакция, — ухмыльнулся Серый, собирая полы халата и укладывая их на самом причинном месте. — Прямо спаситель.
— Ну, варились, знаем, — усмехнулся Добрынин, никак не прокомментировав оговорки. — Еще сорок минут продержишься?
Вопрос был скорее риторическим. Серый, конечно, кивнул и отправился отрабатывать оставшееся время. Дальше все было как по струнам: халат отдал, в позу правильную встал, абстрагировался. Серый только краем глаза наблюдал за Ильей Александровичем, пытаясь осознать, что именно он видел. Был ли это взгляд человека, который все понял? Но даже если и нет, думал Серега, с валентинками он будет завязывать. Его испугала собственная реакция на преподавателя, он не хотел никого серьезно подставлять, не хотел навязываться и мешать жить. «Ну, раз нет, то нет. Просто не гей. Это был максимум того, что я мог придумать», — уверял себя студент, разворачиваясь, когда поступила команда.

В следующий раз они с Ильей Александровичем опять встретились в понедельник. Часть занятия была посвящена приготовлению глазури и обжигу — Добрынин предлагал попробовать заранее на отдельных изделиях, чтобы не отвлекать ребят от главного проекта и чтобы потом они по незнанию не испортили свою работу. Богатырь трогательно размешивал белесую жижу в ведерках: одна была молочного цвета, другая — сероватого, третья — светло-коричневого. Рецепты Добрынин давал под запись, а потом на готовом кувшине показывал, каких естественных рисунков можно добиться, смешивая глазури на изделии.
— Это — кульминация вашей работы, — рассказывал он глубоким, бархатистым тоном, размахивая кистью и разбрасывая брызги на толстые бока сосуда. Несколько капель попали на лицо Ильи, стекли по бороде, вырвав из гортани преподавателя неопределенное урчание. И все бы ничего, но, вытираясь, он бросил какой-то испытующий взгляд на Серегу, — а через секунду разулыбался: — По-прежнему грязной работы. Но вы же знали, куда шли.
«О, господи, почему это так похоже на...» — думал в этот момент Серега, во все глаза глядя на то, как широкой ладонью Добрынин стирает с бороды оставшиеся красивые белесые капли. Они размазывались по волоскам и засыхали, подобно седине, и казались почему-то теплыми. Или теплым был уже сам Зайцев? Серый прикусил губу, заскулил про себя (вслух было бы неприлично), а потом упал лицом на холодную парту, тем самым остывая. Слава богу, в экстравагантных выходках главного хулигана уже никто не искал никаких третьих смыслов, ибо Серый странно вел себя всегда. Это играло ему на руку. Это же, возможно, сделало его просто глупым и несерьезным в глазах любимого преподавателя. «И что это за взгляды?» — осуждающе смотрел на Добрынина Зайцев, когда смог подняться. Если он сделал это всерьез — то явно играл на чувствах Серого. Если последний придумал это — то у него очень странные фантазии…
И либо Добрыня был все же хитрее, чем казалось поначалу, либо виной всему больные мысли Сереги, но больше ничего двусмысленного на паре не происходило. Илья Александрович, как всегда, был миролюбив, каждому уделял внимание, каждого направлял. А по итогам занятия отметил отеческим похлопыванием по плечу даже не его, Серегу, а Викторию. И это задело Зайцева не меньше, чем странные видения сегодняшнего дня.

Серега рад был выйти из универа и направиться домой. Рад был, что погода плохая, а ветер умывал его дождем, почти как отец нерадивого сына умывает после принятия грязевых ванн или матюков при матери. Серега шел и думал, что все это должно прекратиться, иначе он безвозвратно привяжется к Добрыне. Это было как-то слишком похоже на влюбленность. А он совсем не этого желал, заваривая кашу.
Домой Зайцев шел через трамвайную остановку. Там он всегда садился на один и тот же поезд, ехал остановок пять (а это было примерно минут сорок пути в самом неблагоприятном случае), потом еще пять минут через двор — и вот его родимая общага. Вокруг Зайцева собралось очень много людей к моменту, когда трамвай забрезжил вдалеке; каждый из них куда-то спешил и толкался в попытках пролезть поближе ко входу. Но рекордсменом в этом непростом деле был как раз Серега. Раскидав всех в последнее мгновение локтями (больше от обиды и злости, чем от желания урвать удобное местечко внутри), Зайцев закрутился в бурном потоке людей, который внес его внутрь. Там его прибило сначала к одному из поручней, что был прямо возле входа. Потом большой тучный мужчина умудрился снести Серегу к середине первого вагона. Потом женщина, за которую студент зацепился своей расстегнутой курткой, вытолкнула локтем еще дальше. Это был бесконечный и мучительный поток, но вдруг кто-то поймал его за воротник, а потом за плечо и дернул сквозь толкотню к себе. Серега оказался в сравнительно безопасном углу: с одной стороны — окно, а с другой — могучее тело в расстегнутом пальто, длинный шарф, борода… Тут трамвай тряхнуло, и Зайцев чуть не утонул лицом в шее Добрыни, который и оказался его спасателем. Богатырь едва успел оттолкнуться рукой.
— Лучше отвернись к окну, — со смехом заметил Илья Александрович. — Ну и встряли мы с тобой!
— О, Илья Александрович, — Серый улыбнулся. — Спасибо!
Впрочем, Серега действительно решил отвернуться к окну, чтобы не смущать ни себя, ни преподавателя. Живы были еще воспоминания о каплях на бороде. И Зайцев просто смотрел в окно, ибо боялся, что в такой давке наушники ему вырвут с корнем, телефон растопчут, а больше у него с собой ничего и не было. Старался только держаться как можно крепче... Но за что? Поручень, за который Зайцев мог бы зацепиться, был очень далеко и его полностью облепили неустойчивые тела людей. Не представлялось возможности даже руку просунуть. И когда трамвай качнуло в следующий раз, уже сам Серый спиной влетел в Добрынина. Конечно, Илья Александрович поймал его за плечо.
— Обопрись ладонями о стекло, — подсказал он Сереге, но сам держать не перестал. Так и остался — одной рукой вися на поручне, страхуя Зайцева и одновременно работая живой подушкой безопасности сзади. В давке, в толпе и под теплой одеждой торс Добрынина был совсем горячим. Чувствовалось, что преподаватель очень старался стоять на месте и не давить, но уже на следующей остановке в трамвай втиснулось еще больше людей, и Серегу буквально сплющило между ледяным окном и теплым Ильей. Тот напряженно сопел сзади, наверняка тоже раздраженный превратностями езды в общественном транспорте.
Зайцев приуныл и прижался щекой и ладонями к холодному стеклу. Его дыхание оставляло матовый след. Он только сегодня решил прекратить все, как судьба зажала его в крепкие тиски. И не одного... Долго стоять лбом в окно не вышло. Кто-то пробирался к выходу, отчаянно толкался, и студент сильно ударился бровью. Зашипев, Серега решил, что лучше вжиматься в Добрыню. Он оглянулся, виновато улыбнулся и пожал плечами, мол, это все они. А после сконфуженно и напряженно вглядывался куда-то под ноги. Он чувствовал, как дышит Илья Александрович. Чувствовал его тепло, ощущал каждое движение. И Серому было до того неловко, что краской залились даже уши. В голове у студента вдруг всплыл вопрос: «А думал ли Добрыня, как на ощупь то, что ему рисовали в открытках? Хотел бы потрогать? Узнать, быть может, как я пахну?» К слову, Серый действительно едва удерживал себя, чтобы не обернуться. До него вновь долетал невероятный запах человека, занятого ремеслом. Сочетание аромата материала, собственного тела и какого-то приятного одеколона. Зайцев почти взвыл, когда к нему ближе переместилась странная женщина средних лет с невероятно мерзкими духами. Они сочетали в себе слащавость, резкость и бабушкину манеру наносить ароматы. То есть безмерно…
Словно читая его мысли — или просто чуя тот же ужасный запах, — Добрыня выставил свое плечо в качестве защиты, а Серегу придержал другой рукой. Но стояли они так, что преподаватель неизбежно терся пахом о правое бедро сзади. Вместо брюк Илья Александрович, тем более по понедельникам, носил джинсы, и плотный шов ощутимо впечатывался в кожу даже через собственную Серегину одежду. Если бы не условия, это было бы просто непозволительно. Вульгарно. Пошло. Однако Зайцева никто не лапал, и Добрынин, вероятнее всего, чувствовал себя столь же неудобно, — но их тела притерлись друг к другу так тесно… Так же тесно, как сейчас сдавливала виски кровь. Серега не знал, куда себя деть. Ему все казалось, что все смотрят, все видят, все осуждают и даже эта женщина с ужасными духами сейчас повернется и отчитает его. Но внутри было что-то еще, кроме смущения и страха, что все происходящее — лишь его глупые фантазии. Еще был какой-то странный внутренний огонь. Серега переместил вес тела на одну ногу, ближнюю к Добрынину. Бедро, в которое уперся тот, округлилось. Зайцев весь превратился в слух и осязание. К облегчению или к ужасу, Добрынин не отстранился. Он будто бы наоборот напрягся еще сильнее — и навстречу. А трамвай выехал на рельсы, проложенные по мостовой. Задрожали вагоны, задрожало тело, пронизанное этой вибрацией — и сквозь шум, Серега мог поклясться, Добрынин тяжело выдохнул. В момент очередного маневра тот на миг отстранился, да и кто-то потек к выходу — но от этого не стало намного свободнее. И вот уже огромная ладонь богатыря врезалась в серое стекло рядом с ладонью Зайцева, а к заднице вновь прижалась грубая джинса. Серый мог ощутить даже фактурную пряжку ремня. Мобильный в чужом кармане. А еще — как будто крупнее, полнее стало то, что удерживала широкая медная молния. И даже показалось, Илья качнулся навстречу юношескому телу не потому, что качнулся трамвай. Серый готов был умереть здесь и сейчас просто от переизбытка эмоций. Он не знал, что будет, когда он выйдет из трамвая. Не знал, как будет ходить на пары к этому человеку. И теперь он действительно больше не сможет не чувствовать к нему влечения.
Серегина ладонь медленно сползла по стеклу вниз с неприятным звуком. Подальше от богатыря. Оставалось три остановки, а он уже был готов сойти с ума. Зайцев ощущал, что сам он тоже возбужден, и ширинка странных рваных джинсов не по погоде ужасно дискомфортно впивалась в тело. Надо было бы убежать, отстраниться, отойти подальше. Но Серый сделал еще один опрометчивый шаг в сторону преподавателя. Ровно до того момента, пока подошва его ботинка не уперлась в подошву Ильи Александровича. Плечо Зайцева ощутимо жалось к груди Добрыни. И он сам едва удерживал себя от того, чтобы повернуться, прижаться всем телом и уже поставить перед фактом своих внутренних желаний, но…
— Мне пора выходить, — шепнул Добрынин, а трамвай в очередной раз стал тормозить. Вместо прощания богатырь только потрепал Серегу по плечу. Их связь разомкнулась — сомкнулась толпа, а Зайцев остался. Ему нужно было проехать еще всего лишь одну остановку.
Примечание к части
Это одна из наших любимых глав. И она посвящается Жирному. Спасибо, что ты с нами!


Глава 4
Когда Илья добежал до дома, он, едва закрыв дверь и скинув обувь, ворвался в свой домашний спортзал и набросился на боксерскую грушу. Так же жестоко, как избивал ее, он хотел избить себя самого. И о чем вообще думал? После занятия с позированием захотел проверить этого Зайцева — он, не он... Ладно, припугнуть: чтобы понял — герой валентинок раскрыт; чтобы сознался, глупая это была шутка или еще что-то. Но не обжимать же собственного студента в трамвае! Не сминать молодое гибкое тело, дразня свой совсем недетский голод...
Вот она, злая ирония. Добрынин, любящий отец и внимательный преподаватель, был геем. Грубо — пидорасом. Проще — глиномесом. Об этом не знал никто. Валентинки пугали, потому что могли быть провокацией, могли быть завуалированным письмом с угрозой: «Я знаю». Сложно ли Илье было затихнуть, когда стало понятно, что никто ничего не знает наверняка? Сложно было задавить эту идиотскую надежду на то, что он и правда кому-то нравится?
А даже если и да — легче ли от этого? Сергей... Серега... либо хотел убедиться в неприятном открытии с такой отчаянной смелостью, либо взаправду искал близости, отвечая этим развратным движением бедра. Двадцатитрехлетний студент, уже такой взрослый и красивый — «потому что красивый», выгибался навстречу гораздо более взрослому мужчине. Это не было педофилией, но походило на какую-то несбыточную мечту в рамках кризиса среднего возраста, да к тому же недопустимую педагогической этикой, устанавливающей самые конкретные ограничения внутри преподавательско-ученических отношений.
Добрынин боялся. Боялся, что бояться теперь будут его. Что поползут слухи, которые, может, и останутся бездоказательными, но определенно привлекут лишнее внимание. Что эта случайность разрушит адекватные доверительные отношения на занятиях.
«Господи, как это тупо и эгоистично... Ладно. Ладно, я вызову его на беседу и попрошу прощения. Это была просто физическая реакция. Никакого влечения», — репетировал Илья, а сам представлял крепкие бедра и мясистые, как он любил, ягодицы, и татуированное тело, сухой рельеф пресса, мужественную дорожку волос... А еще фактурное лицо с модельными пухлыми губами, правильный череп и дерзкий взгляд. Представлял Добрыня, а сам думал, как Зайцев совершенно в своем духе, что бы это с его стороны ни значило, ухмыльнется и спросит: «Так значит, вы не хотели меня трахнуть? Помесить глину, а? Налить глазури?» Да, такого можно было ожидать. И Добрынин чувствовал, что просто уволится к чертям, если это произойдет.
Он буквально за полчаса успел настолько сильно обидеть себя безрадостными прогнозами, что от страстного наваждения не осталось и следа — только стыд. Илья отправился переодеваться и разбирать рюкзак. Правда, когда рука нашла папку с документами, Добрынин в неясном сомнении раскрыл, пролистал ее, перетряхнул...
Валентинки не было. Да и могла ли она быть? Ведь он все увидел, и показывать больше было нечего. Да вот только если бы и сегодня удалось найти это загадочное и трогательное «Моему Добрыне»... Тогда бы, может, удалось получить хоть какое-то утешение среди сплошь неутешительных догадок.

— Серега! — взвизгнул Витя, навалившись всей своей тушей на Серого. Последний недовольно поморщился. От приятеля несло тучным телом после какой-то — скорее всего, незначительной — физической нагрузки. — Ну что, ты у нас сладенький мальчик? А? — Самойлов посчитал очень смешным то, что сказал, и даже повторно взвизгнул от удовольствия собственной персоной, оглаживая сытый живот пятерней.
— Чего? — напрягся Серега. Они стояли посреди коридора среди потоков ребят и преподавателей возле своей группы, ожидающей очередной пары. — Ты обкурился, идиот? Или совсем ебнулся?
— Ну так ты, говорят, ходил там голым позировать перед бородачом-то своим... — затянул Руслан, который был тут же.
— Да-да! И весь смирненький, лапотный с ним, ни одной жалобы! — хрюкнул Витя. — Отпустили друга в этот кружок глиномесов, а он сам глиномесом стал!
— Голым я позировал, потому как охуенный, в отличие от вас двоих. И не обоссусь от страха раздеться перед аудиторией. А кого им в натурщики брать было? Тебя, жирный? — Зайцев хлопнул Витю по брюху, а потом так ощутимо ткнул в плечо Руслана, что тот покачнулся. — Или тебя, наркоман несчастный? Заткнитесь оба. Глиномес. Я и глиномес?! Ха! — Серега рассмеялся, да так открыто и весело, будто бы сравнение с гомосексуалом было апогеем несостоятельного мышления. — Это весело, ребят. Но еще раз — и пизда вам.
Витя и Руслан злобно лыбились, но вдруг их взгляд сфокусировался на чем-то за спиной у Сереги. Григоренко затрясся и начал закатывать глаза — никак, мертвым притворялся, — а Самойлов, подобрав слюну, отчеканил:
— Это мы про геев, про геев. Серега в том смысле, что он не голубой.
Серега развернулся и уперся взглядом в могучую грудь. Ох, как ему хотелось поднять глаза и увидеть там кого-то другого, а не Добрынина. Но…
— Простите, Илья Александрович. Это просто шу…
— Да ладно, я не против. Я только начал обижаться, что вам мои занятия на самом деле не нравятся, а вы об этом... Да ради бога, Сергей, — разулыбался Илья Александрович. Он, вроде бы, не злился — но сложно было сказать, что все в порядке. Добрыня нервно подкручивал пальцами ус. Напряжение — уж не оттого ли, что случилось в понедельник? — Просто не стоит говорить таких вещей в стенах университета. Давайте сохранять культуру поведения.
С этими словами Добрынин бросил критичный взгляд на Серегиных горе-дружков, повернулся и побрел дальше. А Зайцев так и остался стоять совершенно обескураженным. На него в один момент навалилось невероятно неприятное чувство вины. Отвратительно сжалось все в груди. Зайцев чувствовал себя последним подонком.
— Слышь, Серег, — начал было Самойлов, но остановился, когда Серый повернулся обратно к ребятам. Тот находился в растрепанных чувствах, и это отпечаталось на беззаботном лице. А вот свиная морда Вити растянулась почти что в плотоядном оскале.
— «Простите, простите», — зашипел Руслан, передразнивая. — Что за щенячий взгляд, Серый?..
— Готовь бухлишко, мистер крутой, — хмыкнул Витя. И на этой ноте Зайцев остался в коридоре университета наедине с собой.

Остался один Зайцев и в дальнейшем. Он не провел выходные с друзьями, не шатал нервы преподавателям и вообще залег на самое глубокое социальное дно из всех, какие когда-либо посещал. Серега два дня непрестанно лежал и не поднимался никуда, кроме своих спортивных прогулок. А после приходил и опять оседал словно пыль на прогретом последними прохладными поцелуями осеннего солнца подоконнике. Олег всерьез думал о том, что Зайцев болен и пару раз спрашивал о самочувствии, но последний отказался идти на контакт и объясняться. Понедельник для Сереги наступил неожиданно: утром его разбудил сосед и посоветовал поторопиться. Но спешить Зайцеву было некуда — все к паре он приготовил еще прошлым вечером. Перед самым выходом Серый сообщил о том, что чувствует себя плохо и никуда не пойдет. «Предупреди, если кто спросит», — попросил Зайцев. Олег согласился, кинув взгляд на заготовленные к паре вещи, заподозрил что-то неладное, но расспрашивать не стал. Весь понедельник Серега провел под одеялом, отключил телефон, свет — все, что хоть как-то отвлекало его от мыслей. От мыслей о Добрыне. Он уже беспрепятственно мечтал, совершенно трезво оценивал свои желания, но бесконечно ненавидел себя за глупый поступок. Детский какой-то. Он о геях-то никогда плохо не думал, всегда спокойно относился к нетрадиционной сексуальной ориентации, принимал. У него даже опыт был. Правда, несерьезный и скорее даже шуточный, но был — и Серега не вычеркивал его из своей биографии, не клеймил позором, не прятал за семью печатями. Чего же он испугался тогда, в коридоре? Того, что его поднимут на смех? «Ну и пусть подняли бы! Тупо было. Я херню и похлеще творил, о мнении общества как-то не переживал», — вздыхал Серый, наматывая на палец нитку от пледа. Не за себя на этот раз переживал Сергей, впервые в жизни — вообще не за себя; его страшно терзало то, что он мог обидеть Илью Александровича. Отвратить от себя. Но даже эта страшная вероятность стояла для Серого сейчас на последнем месте, а вот сам Добрыня, его задетые чувства — на первом.
Солнце садилось за крыши домов, когда Олег вернулся. От него пахло легким морозцем, наступающей зимой и сладким душком гниющих листьев. Он принес с собой, словно свежий ветерок, много положительных эмоций и впечатлений от пережитого дня, рассказывал, что учудили ребята на большом перерыве и про то, как другое хулиганье сорвало пару. Серый после каждой его воодушевленной реплики поднимался с кровати на локтях, хотел было спросить, не искал ли его Илья Александрович, не спрашивал ли, где он. Но каждый раз Олег делал паузу-точку в своем рассказе, а Серый утыкался в подушку и оставлял шальную идею. Так до следующего дня и повелось…
Во вторник Зайцев соизволил появиться в университете. Пары, люди шли своим чередом, но Витю с Русланом Серый старался избегать. Как и Добрынина. В какой-то момент Зайцеву даже пришлось спрятаться в туалете на одном из этажей и уперто ждать до самого начала пары, чтобы не показываться никому на глаза. Сам от себя такой мягкотелости и смятения молодой человек не ожидал… Обычно все Серому легко давалось. Но в этот раз судьба сыграла с ним злую шутку. Таким образом пролетела еще неделя. Последние листья были сорваны с деревьев, и теперь смотреть в окна вместо занятий становилось скучно; изломанные силуэты узловатых ветвей уныло покачивались в непогоду. Серый мечтал о зимнем прилете снегирей, чтобы их нарисовать. Они чем-то напоминали ему Добрынина, особенно когда хохлились от холода.
«Сука, ну опять понедельник!» — сокрушался Зайцев, стоя перед дверью аудитории, где должно было пройти занятие по гончарному делу. С наступлением холодов в подвальных помещениях (да и во всем здании) начали топить сильнее, становилось невыносимо душно, а сырой запах глины только ухудшал ситуацию. Но на этот раз Серега осмелился присутствовать на занятии. Глаз на преподавателя он не поднимал, работал мирно, никого не задирал, ничего не спрашивал, назойливо перед Ильей Александровичем не крутился, на себя внимания не обращал. Просто сидел и работал. Серега решил, что именно таким образом он избежит дальнейшей неловкости. Да и больше ничего доказывать и искать в Добрынине не хотел. Боялся напортачить еще больше. Но Илья Александрович представлял собой ту константу, на состояние которой не влияло, казалось, ничто. Он был рядом, подсказывал, направлял, улыбался. Развлекал всю группу какими-то историями. А когда оказывался никому не нужен — сидел и скатывал что-то в ладонях из крохотного кусочка глины, работал стеком.
В конце занятия Добрынин объявил:
— Сегодня те, кто готов и кто в дальнейшем собирается приступать к росписи, могут сдать работы на сушку и обжиг. Это дело долгое, поэтому просто оставьте их мне — в готовом виде все получите в следующий понедельник.
Сразу протянули испачканные в глине руки трое желающих. Серега продолжал орудовать стеком. Решил, что просто молча поставит свою работу и все. Какая разница, сколько обжигать.
— Сергей? Вы еще не все? — обратился Добрынин к нему лично. Ну конечно, он же видел, что основная композиция у Сереги была в состоянии пятиминутной готовности.
— Да, простите, не слышал, — неловко оправдался Серый. — Я тоже отдам.
— Хорошо. Задержитесь ненадолго после занятия?
— Ладно.
После пары Серега едва дождался, когда Илью Александровича оставят в покое, ибо тянуло сбежать. Он сидел за первой к его столу партой, подперев голову рукой и медленно моргая. Казался сонным и уставшим.
— Ты в порядке? — мгновенно переключился Добрынин на неформальное общение, стоило им остаться наедине, и подсел поближе. Он был осторожен, сдержанно обеспокоен. — Тебя не было в тот понедельник, Сергей. Я не стал ставить тебе отсутствие…
— Я приболел, — Серый неожиданно для себя улыбнулся. Илья Александрович вновь был с ним! И даже рядом сидел. Неужели это не было знаком того, что он его не ненавидит? Зайцев повеселел и вытянулся, усаживаясь ровно. — Извините, что так вышло, — выдал Серега. Но неизвестно было, это он так сокрушался относительно пропущенной пары — или извинялся за что-то другое?
— Ничего. Я же говорю, формально ты был здесь. Но чтобы все было по-честному, мне бы хотелось, чтобы за пропуск ты пришел и отработал... С проектом ты все успеваешь, как я понимаю. Но не откажешься сделать кое-что для меня, я надеюсь? — Добрынин заговорщицки улыбнулся, и его синие глаза лукаво сощурились. Серый перенял эмоцию, но прищурил только один глаз. Это выглядело смешно.
— Конечно, Илья Александрович. — Серега замолчал ненадолго. Но любопытство взяло вверх: — А что именно?
— Нужно будет составить мне компанию. И порисовать. Так что захвати с собой эскизник. Большой.

Свою «замену» Добрынин назначил на пятницу этой же недели в мастерской. Как оказалось, ее преподаватель подпольно эксплуатировал для создания собственной керамики на продажу — и, явившись в университет после обеда, работал над каким-то чайным сервизом. Серегу он позвал уже около шести, когда у всего дневного отделения закончились пары. На улице стояли сумерки, а в коридорах — тишина. Илья добивал чайничек.
— Закрой дверь, пожалуйста, — попросил Добрынин, не отвлекаясь от работы с гончарным кругом. — И проходи.
Серега просьбу выполнил, но двигался очень тихо. Ему все казалось, что он может спугнуть правильный настрой мастера, испортить работу да и вообще чем-то помешать. Впрочем, Серегино любопытство такие мысли не умерили, и он бесшумно подобрался к Добрыне, засматриваясь на его работу… Точнее, на него в работе, но кто уж там разберет подобных тонкостей.
— Добрый вечер, — Зайцев неизменно выдавил улыбку. Только давил ее так, чтобы она не выглядела слишком счастливой.
— Угу-у-у-у... — промычал Илья, окуная рыжие от глины пальцы в сосуд. Вообще говоря, он был грязным по локти и по щиколотки. В ходе настоящей работы фартук богатыря никак не спасал. — Как твое настроение? Располагает к творчеству?
— Ну да. Если бы я еще знал, чего именно делать буду — было бы вообще отлично. — Серега скинул рюкзак, оставляя его на первой в ближнем к Добрыне ряду парте. Да и сам уселся на нее же. В этот вечер на нем красовались джинсы и свитшот с символикой Бэтмена. — Ну, я взял себе, на чем рисовать, как вы и сказали.
— Я хочу сделать себе татуировку. И для начала мне нужен хотя бы эскиз, — неожиданно прямо выдал Добрынин. Круг под его руками медленно остановился, а Серега получил самый пронзительный из взглядов в свой адрес. Такой же испытующий и оценивающий, как когда Зайцев позировал. Очевидно, именно в этот момент его очень серьезно брали на слабо. Если бы Серый мог, он бы схватился за сердце. Но крутые парни так не делают.
— А… Ладно… Не, ну вам пойдет, конечно, — нашелся Серый. «Вам все идет», — отозвалось внутри влечение. — А я тут при чем? Ну, в смысле… Я специфично рисую и все такое. Все от меня не в восторге, вы видели? Или… — вдруг на лице появилась чуть ли не лисья хитрость. — Или когда я позировал, вам так татуировки понравились?
— Понравились, — спокойно отозвался Добрынин и вновь утопил взгляд в работе. В его руках блеснул маленький ножичек, которым богатырь стал вырезать в чайнике отверстие для носика. — И у Михаила Владиславовича я твои работы смотрел. И в сети тебя нашел — там тоже смотрел. Так что — все мне понравилось. Хочу тебя, — и тут Илья сделал паузу, улыбнулся вдруг. — Чтобы подобрал мне рисунок.
— А вы знаете, что это целое таинство и, возможно, я заполучу ваше сердце и разум? — выпалил Серый. Не потому, что ему хотелось как-то подколоть преподавателя. Просто вся кровь от мозга ушла вниз от этих слишком прямых — хотелось верить — намеков. Настолько, что несчастный Зайцев вновь уверовал в свои галлюцинации и полную потерю разума. Но скоро лицо Серого приобрело какой-то очень деловитый вид, и, хоть он и по-хулигански раскачивал одну ногу, сидя на парте, в руках уже оказалась эскизник и карандаш. — А что бы вы хотели на себе видеть? И, главное, где?
— Забить я хочу спину — потому и формат большой. Но вот чем именно — не решил точно. Вот ты-то с моей проблемой и разберешься... Только зачем тебе мое сердце, Сергей? — Добрынин усмехнулся, примазывая к чайнику носик и ручку, а после отставляя его в сторону — на противень, где уже стройными рядами стояли такие же сырые чашки. — Мне показалось, тебя не интересуют мужские сердца.
Серый уже шуршал карандашом, но когда его настиг вопрос, резко остановился. Даже ногой болтать перестал. Да и улыбка с лица сползла. «И как на это отвечать? — думалось ему. — Прямо? Это, наверное, будет большой ошибкой». Но спустя пару мгновений повисшей тишины он решился:
— Сердца — просто орган. У них нет пола… Ну, типа… — Сергей фыркнул, раздраженно стирая ушедшую в сторону линию. Нет, у него определенно не вышел четкий, резкий и красивый ответ, как в фильме. Вышло нелепо. Он прятал покрасневшее лицо за большим форматом эскизника, осознавая, что дурной шуткой нарушил субординацию. — Мужские — нет…
«Ваше — да», — взорвалось внутри. Но сказать это было столь жутко, что Зайцеву стало душно. И он продолжил, уходя от темы:
— Вы любите птиц?
— Да, люблю.
Добрынин прекратил допрос так же резко, как и начал. Теперь он поднялся, загрузил керамику в печь, установил время и температуру... Мастерская наполнилась шумом горящего газа. А Илья медленно и молчаливо отошел к раковине, снял фартук, стал отмывать руки. К Сереге он стоял спиной. Зайцев уперся в него взглядом, наблюдая, как бугрятся под старой рубашкой мышцы. Илья был сложен так, словно он действительно богатырь из сказки. А вся одежда на нем приобретала такую эпичность, величественность — словно доспехи с поля битвы. На какое-то время Серый замер, вглядываясь в образ преподавателя… И когда Добрынин вдруг двинулся, парта под Зайцевым заскрипела в ответ, последний закашлял.
— А медведей? А вообще чего вы больше хотели бы? Или вообще не знаете? — затараторил студент, избавляясь от неловкости слишком долгой паузы больше перед самим собой. — А вы хотите цветную или нет? Цветные сейчас больше в ходу, если вам это важно…
— И медведей люблю. А я сейчас уже ношу славянскую символику. Хотел связать эту татуировку с покровителем огня и ремесел — со Сварогом... Солнце, творчество и семья — то, что мне нужно всегда. Может, придумаешь что-нибудь. — Добрынин обернулся, погладил бороду. Видно, раздумывал над предложением о цветной татуировке. — А татуировка пусть будет черно-белой. Люблю классику. Да и, честно говоря, не уверен, что мне элементарно хватит денег на многоцветную работу...
Он виновато улыбнулся и стал убирать следы своего присутствия: почистил круг, вылил грязную воду, стер расплескавшиеся вокруг ошметки глины... Совсем скоро грязным в мастерской остался только сам Илья. В конце работы он вытер припотевший лоб закатанным до локтя рукавом. Подумал. А потом вышел из поля зрения уже вовсю увлекшегося рисованием Сереги. Тот широко расселся на парте, все так же болтая ногой, разложил карандаши и вовсю чирикал по бумаге. Новая идея Зайцеву неимоверно понравилась. Он даже поругал себя, что столь поверхностно отнесся сначала к задаче. В мифологических мотивах он еще не работал, и это казалось просторным полем для творчества.
— Да ладно! — отозвался студент, не заботясь о том, слышат его или нет. — Я могу вам и цветную замутить, к слову… Ну, если вы мне будете в ответ рекламу делать, так я вообще не против.
— Хм. Рекламу сделать можно... — протянул Добрыня и зашуршал пакетом. А потом вдруг спросил: — Ты не будешь против, если я переоденусь?
— Нет, не против, — Серый пожал плечами, не отвлекаясь от занятия и едва ли осознавая, что сейчас может увидеть. — Можно сделать черно-белую, но с акцентами. Если огонь, то красными. Но, конечно, за такой сложнее ухаживать.
— Ну вот сейчас заодно посмотришь на мою спину и определишься с цветами, — взвалил все на плечи юного художника Илья.
С хлопком слетела с могучего тела рубашка. Серый тут же скосил взгляд. В жарком воздухе сильнее пахнуло рабочим потом; Добрынин был рядом, буквально у соседней парты, голый по пояс. Под светлой кожей бугрились мускулы. Настоящий анатомический атлас. Крупный рельеф плоти был украшен мелким узором выпуклых вен и жилок, которых становилось больше в «рабочих» местах: на предплечьях, возле шеи и на животе. Широкую объемную грудь укрывал покров темных волос, спускающийся по линии пресса вниз. Там же, рядом — косой шрам вырезанного аппендикса...
Заметив, что Серега смотрит, Илья повернулся к нему спиной, расправил плечи. На левом уже была короткая вязь рун — в ряд, друг за другом: Уд, Треба, Крада и Есть.
— О… — выдал севшим от переживаний голосом Зайцев и тут же смущенно прокашлялся. — У вас уже есть татуировка. Фига се вы крутой… — Он очень неловко почесал лысый затылок. Ему почему-то стало жарко. А взгляд от спины поплыл ниже, на поясницу. Она была правильная, красивая, с ямочками. Хорошо были развиты косые мышцы. То, чего у Сереги никогда не было. Именно они создавали благородный мужской силуэт и объем, как считал Зайцев. Но сколько он ни качался, вся сила оставалась в ногах. И он вымученно вздохнул, почти завистливо пожирая взглядом Добрынина. — Вы это… занимаетесь где-то, да?
— Да, обустроил себе дома одну комнату... подтягиваюсь, штанга, гири. Физические нагрузки очень помогают, когда нет другого выхода для энергии. Это вы, молодежь, то тут, то там, а я-то... — разулыбался Добрынин, расправляя джемпер на смену рабочей рубашке. Мягкий трикотаж обнял кожу, пряча ее от жадного взгляда Сереги. И все же по лицу Ильи было видно — тот доволен. А как же: получать такую реакцию от самого самоуверенного безусловного красавца в вузе!
Но на этом Илья не остановился — джинсы тоже были все в глине. Конечно, крепкими бедрами он так долго не щеголял и даже отошел подальше, но кто хочет видеть — тот будет смотреть. Серега смотрел. И когда Добрынин вдруг начал отходить, Зайцев последовал за ним. Сначала взглядом, потом всем телом… Уперся в противоположный край парты, на которой сидел. И вдруг предательница покачнулась. Серега равновесие сохранить успел, но грохнул так, что вся душная атмосфера вдруг разрушилась. А несчастный студент не смог сдержать смеха от того, какой он идиот. Беззвучного, но очень искреннего смеха прямо в лист с первыми эскизами. Добрынин, оглянувшись, сперва ошарашенно замер — не успел же поймать, — но поняв, что все в порядке, рассмеялся вместе с Серым.
— Хорошо выглядите, — пытаясь выровнять голос, похвалил Зайцев. Смешливые нотки оказалось не унять. — Я, наверное, тоже скину кофту, тут очень жарко.
И, закинув руки за голову, Серега подцепил пальцами свитшот, собрал его и снял. Под ним оказалась обыкновенная белая борцовка с широкими вырезами рукавов. В одном из них как раз виднелась татуировка, хитро выглядывал грач. Тут уж была очередь Ильи задержать заинтересованный взгляд. По привычке закатав рукава, он поправил сдвинувшуюся парту и присел на ее край прямо напротив Сереги.
— А что означает твоя?
— Что я… классный? Да, думаю, именно это она и значит, — Зайцев улыбнулся, но вдруг напрягся. Сидящий рядом Илья производил на него неизгладимое впечатление, истоки которого пока что он просто не мог осознать. Для Сереги никто и никогда не был таким волнующим. — Я просто люблю рисовать на теле. Начал с себя… Кстати, конечно, не все я делал сам. Там, где не доставал, мне помогали. Но это все равно по моим эскизам, — Серега ненадолго замолчал. Уютное шуршание карандаша окутало их обоих. — Вы же не думали, что у нее есть какой-то глубокий смысл?
— Думал. Ты не кажешься мне таким поверхностным, каким хочешь казаться. Нет, я чего только не наслушался о тебе, Сергей... Но ты ведь хороший, умный парень. Классный — это верно. Почему бы умному парню и не украсить по-умному свое тело?.. — Добрынин улыбнулся. Он не подсматривал в эскизник Зайцева, а потому глядел на лицо, на шею, куда вылетела одна из птиц... — Тем более птицы — символ преимущественно с положительной энергетикой. Они могут означать свободу, мудрость, силу, любовь... А твои грачи — очень умные птицы. И красивые, кстати. Как и ты, если мне память не изменяет, — Илья спрятал очередную улыбку за подкручиванием усов.
— Ну… хм, — прервался Серый, бросив хитрый взгляд на Добрынина. Хитрый и полный неясной надежды. Улыбка растянула губы, но ее тут же исказил шрам и сделал неприятной. Хотя сам студент был невероятно рад комплименту и тут же расцвел. — Ну да, но только вы так думаете... Вообще, я делал их потому, что их все путают с воронами. А вороны — злые птицы. А грачи просто хитрые и любят подслушивать, — Зайцев воодушевился этим разговором. — Меня тоже путают. Но вообще, сама татуировка идет по касательной. Ошибку зачеркивают, — Серый неловко прервал свою речь и продолжил рисовать активнее. Теперь он не выглядел взбалмошным, стал задумчивым и где-то даже грустным. — Еще у меня на губах тоже росчерк. Типа… поддержал общий тон своего… образа? — засмеялся Зайцев.
— Ошибку? — переспросил Добрынин.
— Ну да… Ну я весь какой-то… Неправильный? Для своей семьи изначально, разумеется. Наверное, они с подгузников ожидали увидеть кого-то равного себе по уровню успешности, — Зайцев пожал плечами. — Я, наверное, вообще не уверен, знаю ли я своих родителей. Да и есть ли они у меня… И как работает семья. И нужна ли она… Типа того... Так что в момент, когда я еще не умел по-взрослому говорить, был подростком, кричал своим внешним видом о том, чтобы меня услышали, — Серый инстинктивным движением потер подбородок и губы плечом. — Но не услышали. Так что я просто поверхностный богатенький мальчик, который не тянет ни одну из программ, — он неестественно улыбнулся и посмотрел на Добрыню. — Не обманывайтесь.
— Я не обманываюсь. Я видел тебя, Сергей. Если бы все было правда так, как ты говоришь, ты бы продолжал лепить на моих занятиях члены, а в перерывах скандировал бы, что я — просто самый большой бородатый глиномес в этом вузе, — Добрынин приподнял бровь. В его голосе слышался упрек, но не осуждение и не обида. — Может, я не твой отец, но я уж научился определять, что нужно детям. Одним не хватает внимания, другим — понимания, третьим — ласки. Ты, конечно, не маленький мальчик, но всякий взрослый несет за собой ту пустоту, которая не была заполнена своевременно. И каждый ищет, чем заменить то, что должно быть на ее месте. Ты вот решил шалить... привлекать внимание выходками, заслуживая одобрение своих товарищей. Но им, может быть, и нравится, как ты выводишь из себя всех вокруг, а вот понять, зачем ты это делаешь и чего хочешь на самом деле, не хотят…
Сергей не ответил, закатив глаза. Он просто продолжал рисовать, нарочито внимательно вглядываясь в собственный эскиз. Спустя пару мгновений он уже развернул его к Добрыне, открывая перед мужчиной три нарисованных варианта. Особенностью было то, что Серега начертал их прямо на нарисованном теле, что было до боли похоже на Добрынино. Первый вариант — медведь и несколько птиц. То были снегири. Серега сделал зверя агрессивным, злым и заключенным в рамку из веток рябины с несколькими ягодами на каждой. Второй — уже Сварог. Это было очень графичное изображение бога со стилизованной бородой. Широко расставив в стороны локти, он сцепил руки в крепкий замок, красуясь металлическими браслетами. На нем была народная рубаха, мужчина сурово сдвинул брови на глаза. Позади него — огонь, такой же стилизованный, как и борода. И третий вариант — это тот же Сварог. На этот раз он был обнажен по пояс. Высоко над головой держал красивый расписной молот и намеревался ударить им по наковальне. Серега внимательно отнесся к физике и мышцам, прорисовав их почти идеально. При этом лицо бога было невероятно спокойным и созидательным, а сомкнутого в напряжении рта не было видно под густой бородой. На руках, лбу, запястьях находились металлические элементы. Сама татуировка также предполагала довольно резкие края, которые складывались из окружающего бога пейзажа, камней, на которых стояла наковальня, и нахмурившегося небосвода.
— Зацените.
У Добрыни тут же у самого глаза загорелись, как у мальчишки. Он забрал у Сереги эскизник, восхищенно всматриваясь в рисунки. На каждый глядел минуты по три, сравнивал, выбирал. Хмурился, улыбался, словно примеряя на себя каждый из образов — а потом тяжело вздохнул.
— Ну, больше всех мне нравится... первый, — наконец ответил он, и глаза стали — счастливые-счастливые. — И второй. И еще третий... Боже, да почему у меня только одна спина! Сергей, ты чудовище. В хорошем смысле этого слова. Но чудовище. А ведь медведь с рябиной и правда хорош бы был в цвете... Ну, если все сделать черно-белым, а ягодки — красными, да? — Илья развернул рисунок лицом обратно к Зайцеву, притом подтягивая его к себе, ближе к телу. Серега радовался еще больше тому, что смог угодить. Непередаваемо светлое чувство озарило его сердце.
— Ну да. Грудки снегирей и ягодки — красным. Остальное черно-белым. Будет очень стильно… — Серый ткнул в рисунок пальцем, указывая на световые пятна. — Вообще, знаете, люблю взаимосвязанные татуировки. Можно сделать вам на спину, — и Серега широким жестом обвел указанную часть тела, не касаясь. — А можно посадить на живот, допустим… — Зайцев царапнул ногтем бумагу, на которой недавно рисовал. — Или бедро… — и вдруг опустил руку на место, куда могла бы поместиться тату. Ладонь тут же начала нагреваться о сильное тело. — Где-то здесь…
Добрынин вздрогнул. Он вдруг перестал улыбаться, подобрался, на Серегу стал смотреть с осторожностью. Совершенно неожиданно даже в расслабленной позе Ильи его нога напряглась, стала каменной.
— Не вижу татуировок на своих ногах, — ответил преподаватель и медленно отложил этюдник на парту.
— Тогда на спине только, — легко сдался Серый и начал было уводить руку. Но Добрынин поймал его раньше. Их пальцы соприкоснулись, кисти сложились в одном захвате. И чувствовалось, что если в этот момент богатырь сам не захочет отпустить, то легко вывернет запястье. А потому расслабленная от греха подальше Серегина ладонь оказалась внизу живота сбоку — там, где оставался след после операции на аппендиксе.
— Парную можно сделать тут. Закрыть шрам.
Илья смотрел на Зайцева, как на обнаженного. Тот же внимательный, пронзительный, шальной взгляд человека, нашедшего совпадения между рисунками в неприличных валентинках и реальным телом, точно так же сейчас сравнивал слова Сереги с его действиями. Что он говорил? «Я не глиномес!», «Мужские сердца — не интересуют». Что творил? Откровенно жался бедром в нечаянном контакте, клал руку выше колена... Добрыню можно было понять — он, человек мягкий и терпеливый, был готов простить Зайцеву, упрямому мальцу, эти глупости, но всем видом показывал, что игр и недомолвок подобного характера не потерпит. Такие провокации были выше, чем самые доверительные отношения между студентом и преподавателем. Но Серега непробиваемо глупо улыбался и приводил руку в движение вновь, избавляя от крепкого захвата богатыря.
— Зачем закрывать? Шрамы украшают мужчин, — подал твердый и уверенный голос Серый, а пальцами ушел вниз. Здесь была бы паховая впадина, прямо под рукой, если бы не одежда — и Добрынин словно ощетинился, вновь превратился в железную статую. Но Зайцев тут же соскользнул на бедро, а его преподаватель облегченно расслабился. — Я бы сделал такой переход, если тут делать тату, на шраме. Можно было бы… стечь вниз… сюда. У меня такое есть. Давайте покажу? — примирительно улыбнулся Серега и сполз с парты, теперь на нее только облокачиваясь. Он задрал борцовку, зажав ее подбородком и оголив нервно подрагивающий живот, рукой оттянул джинсы, спустив их непозволительно низко. И, действительно, в месте, где у Добрынина был аппендицит, у Сереги красовалась небольшая птица. Она сидела на ветке, отростки которой уходили на паховую впадину, после ниже, перевивались с другими ветвями и вплетались в тату на бедре. — Можете потрогать. Тут я сам рисовал, — безапелляционно скомандовал Серега и, резко схватив руку Ильи Александровича, положил ее себе на бок.
Добрынин глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Он все еще не убил Зайцева, но на лице читался неясный надлом, и стена терпения дрожала. Дрожали и горячие пальцы, одними подушечками касающиеся бархатной молодой кожи.
Наконец они стояли лицом к лицу, соприкоснулись, соединились в одно.
Илья не мог заставить себя смотреть. Он понимал, что если сейчас поднимает веки, то вряд ли сможет увидеть в Сереге студента, который хвастается своей работой. Это будет просто очень привлекательный молодой человек, позволяющий, требующий себя трогать. Который достоин похвалы — но похвалы, которую Добрынин был сейчас морально в состоянии подать только под соусом откровенного флирта. А Серега улыбался, скалился, и бесы играли в светлых глазах. Он уже не мог остановить это, но на ангельском личике едва ли можно было увидеть коварство и желание.
— Вам неприятно меня трогать? Извините, я просто показаться хотел…
— Приятно, — ответил Добрынин спокойным тоном. Посмотрел на Серегу. И в следующий же миг обеими руками схватил за грудки и рванул на себя. Они едва не столкнулись носами, а бедрами Серега въехал аккурат между колен Добрыни. Если тому придвинуться к краю — коснулись бы так, как уж точно нельзя. Серый перепугался и вытаращился на Илью Александровича уже с опаской. — Ответь мне прямо, Зайцев. Чего тебе от меня надо? Понимания или одобрения? Зачем ты в это лезешь?
— А есть только два варианта? — неуместно захихикал Серега, стискивая кулаки, в которых сейчас была зажата его борцовка. — Если так, то я выбираю «или».
Серега не мог остановить это. Эмоция была похожа на поезд, сошедший с рельсов — и никуда не деться. Зайцев покрывался румянцем, дышать стало тяжело, и слюна как-то ошалело копилась за щеками. Оставалось только сглатывать. Но Серега был далеко не безобиден. И в Добрынина полетело то, чем он решил пришпилить студента — логика и прямолинейность.
— А вы зачем меня пригласили сегодня сюда? Зачем прижимались в трамвае, а? Не проще было отстраниться? Ну, я знаю, что нельзя. Но все же, если вы не хотите… — голос Сереги снизился до хриплого шепота. — Меня не хотите.
— Пригласил затем, зачем пригласил. И за ответами... — Добрынин вздохнул. Его кольнуло это напоминание — действительно, в одних и тех же ситуациях с ним самим было не все так гладко. Но разница состояла в том, что Зайцева это все забавляло. А Илья метался между желанием и правилом. Между возможностью и ответственностью. И это отсутствие выхода, слабость перед самоуверенным юнцом — ранила. Сила ушла из богатырских рук. — Скажи, я тебя обидел, Сергей?.. Ты меня высмеять хочешь? Зачем? Для шантажа не сойдет — оценку я тебе и так поставлю за хорошую работу... Или потому что ненавидишь геев? Ну? Хорошая шутка с глиномесами выйдет? Если одно с другим сложить. Дружкам твоим на потеху…
— Я… — Серого сказанное задело в ответ. Действительно, а ведь все так и было. Все именно так и начиналось. Отвратительно и пошло. Поверхностно, глупо и грязно. Серый просто привык к тому, что подобное считается весельем, вызывает восхищение среди его компании, поднимает его на уровень выше. Но теперь он точно знал, что спор давно проигран. На лице студента отразилась буря эмоций от сожаления до вызова. — Простите меня, что так вышло… Я тупой… Я тупой и хочу поцеловать вас. Я могу? — и Серега приблизился. Теперь он держал в тисках кулаков одежду Ильи Александровича. — Или вы с красивыми, но глупыми, не целуетесь? — прошептал Серый уже в бороду Добрынина. Он вдруг подумал, что никогда не целовал таких мужчин и было бы интересно попробовать. — Я, знаете, не только красивый, но еще хорошо целуюсь…
Добрынин молчал. Он и не дышал почти, и пытался понять, что произошло. Под запястьями Сереги взволнованно колотилось его сердце. А под кулаками Добрынина — Серегино... На печи запищал таймер, обозначив конец сушки. И еще что-то.
Губы Зайцева маняще дрогнули, и Илья не смог отказаться — прижался, сразу же подключил язык. Тронул, раскрыл, пригласил в свой рот... В душной мастерской вмиг стало жарко, как в Аду. Пальцами одной руки Добрынин впился в мясо на голых ребрах, второй — в ежик темных волос на затылке. Потом и дальше пошел: на сильную шею, на спину под майку, на крепкий зад — и мял так, словно Серега — кусок глины. А последний поддавался, подставлялся — он оказался невообразимо пластичен и гибок. Жался к Добрынину так, словно тот был единственным спасением от жары и тоски, словно Серый тоже познал долговременное одиночество и глухую боль пустоты. Дрожал, словно боялся и на самом деле до этого момента просто изображал храброго и уверенного в себе шалопая. А на деле оказался трепетным и чувственным. Ведь именно так он вздыхал в губы Добрынина, отстраняясь, чтобы перевести дух. И тут же яростно впивался вновь, боясь потерять установленную связь. Крепко и душно жался Серега к мужчине, жадно ластился, забирал, требовал внимания и ни на секунду не выпускал из рук его одежды. В какой-то момент Зайцев в поцелуй засмеялся. Ему было щекотно от бороды, и по лицу завтра точно — он знал это — пойдет раздражение. Но Добрынин выпил его смех и прижал к себе крепче, и поцеловал крепче — взасос, до боли. А после этого оторвался и, вновь поглаживая по голове, шепнул на ухо:
— Ты и правда глупый. И правда целуешься хорошо...
Зайцева обдало горячим дыханием. Илья прикусил его мочку уха, потом кожу на шее. А потом — встал вдруг в полный рост и подхватил Зайцева под бедра, поднял, будто тот ничего не весил, и усадил на свое место — только ближе к себе, ближе. Богатырь прижался к Сереге живот к животу, умостился между его бедер — а затем одна горячая, напряженная ладонь упала на колено, огладила бедро вверх и вниз. Добрынин снова смотрел прямо в глаза. Он почти достал пах, но пошел на попятную, чтобы потом сделать еще один заход. Просто Илья был немного мстительным. Ему казалось несправедливым, что красивый Серега один имеет на него такое влияние.
— Чего ты еще хочешь, Зайцев? Хочешь еще целоваться?.. А хочешь, покажу, что хорошо умею делать я? — пророкотал Добрынин и обхватил рукой стройное бедро издевательски близко к месту схождения швов на джинсах. Серый заскулил и заерзал в нервном жесте.
— Хочу… — звучало умоляюще, что показалось бы Сереге в здравом уме диким. Но сейчас было вполне уместно. Добрыня вдруг ощутил, как прохладные с переживания пальцы студента забрались ему на живот. Но то была только одна рука. Другой Серега крепко закрывал свое причинное место. — Хочу, чтобы ты уже сделал что-нибудь, иначе я сойду с ума.
— А знаешь, почему так? Потому что ты носишь узкие джинсы... — Добрынин улыбнулся, а потом мягко отстранил обе руки Зайцева (от паха — чтобы не мешала, от себя — чтобы не отвлекала) и расстегнул модный ряд пуговиц на ширинке. Сереге пришлось привстать, чтобы слегка спустить штаны, но едва он успел сделать новый вдох и выдох после этого, как оказался уже в горячей ладони Ильи, увлеченный в новый влажный поцелуй.
Добрынин сперва был томным, медленным. Ему хотелось насладиться первыми нотами сексуальной близости, ощутить пульс крови и нервное напряжение в силуэте правильного, ровного, красивого и уже совершенно твердого члена. Но после он ткнулся кончиком языка к языку Сереги, забрал его кольцом и потер у самой головки, растирая по ней естественную смазку и постепенно расширяя амплитуду движений. Молодое тело тут же отозвалось, ярко реагируя на все и сразу: Серега подавался вперед, чуть ли не терся развязно о богатыря, но поцелуй забирал много его внимания. Зайцев не мог разорваться. Он то отвечал, нагло хозяйничая в чужом рте и изучая его, то вдруг начинал скулить от накативших эмоций и чувств, неуместно дергая тазом и сбивая ритм движений Ильи Александровича. В конце концов Серега просто не справился с тем, какую кашу с ним заварили, и застонал, безвозвратно разрывая поцелуй. И уткнулся лицом в грудь преподавателя, прячась от себя самого. Руки Добрыни были опытными, правильными… Настоящими руками творца. Как оказалось, в сексе это играло большую роль, и Серега готов был отдать душу просто за то, чтобы навсегда отпечатать это ощущение: сильные, горячие, большие и шершавые руки на его коже. Замыкающие его, стесняющие и руководящие. Это было чем-то неземным, такого Серега точно никогда еще не чувствовал.
— Не могу, сейчас умру… — захныкал в плечо Добрыне Серый, а по его телу словно пошел ток, что резко напряг мышцы пресса и заставил Зайцева непроизвольно подтянуть бедра. — А если ты гей и скорострел, это очень плохо, да?..
— Тш... — Илья поцеловал Серегу в макушку. Теперь он опустил вторую руку, забираясь ей глубже под одежду — обнял пальцами яички, ласково сжал и немного оттянул вниз. И как будто бы часть напряжения этим забрал. — Так будет немного легче, — шепнул он, выдыхая горячий воздух на бритую голову — а умелые пальцы тем временем сконцентрировались на самом кончике. Большим Илья потирал уздечку, время от времени поднимаясь к сочащейся щелке уретры, и тем самым наращивал, наращивал возбуждение, но не выпускал его. А если Серега напрягался слишком сильно — то Добрынин и вовсе отпускал, переключая внимание на поцелуи или забираясь пальцами под борцовку, чтобы погладить соски. И тогда Зайцев искренне задыхался, трепетал и еще больше покрывался милыми красными пятнами румянца. В какой-то момент он просто не мог больше сидеть и откинулся назад, упираясь ладонями в парту и широко раздвигая бедра. Каждый раз, когда его пробивало возбуждение как-то особенно сильно, Серый сводил на переносице темные брови или вообще запрокидывал голову назад, во всей красе показывая фактуру шеи, кадык и выпирающие ключицы. Но когда он возвращал свой взгляд, то тут же опускал его на руки Добрынина, бесстыдно наблюдая за ним и протягивая какую-нибудь неуместную фразочку масляным голосом. А Добрынин смотрел, глотал слюну, думая о том, как было бы сладко, если бы только можно было взять Серегу — и продолжал легкую и страстную пляску рук.
Но оставаться дающим наслаждение вскоре стало невыносимо. Илья отвлекся на мгновение, чтобы расстегнуть брюки, обнажая собственную эрекцию. Теперь правой рукой он дрочил Сереге, а левой — себе и делал это быстро, жестко, с давлением, жмурясь и шумно дыша.
— Задери майку... — потребовал Добрынин и, быстро сплюнув на ладонь, сделал так, чтобы выжать из Зайцева оргазм можно было совсем быстро. Он не отпускал зрительный контакт, пока Серега смотрел — потому что хотел, чтобы тот понял: Илья собирался потом тоже кончить на него, запачкать, пометить своим семенем. Хотел, чтобы Серега предвкушал это. Но тот ничего уже не мог предвкушать, ибо был уже давно втянут в омут собственных ощущений. И только приказ заставил его среагировать, двинуться и задрать майку, зацепив край зубами, чтобы она не сползла обратно и не скрыла живот. Тогда он и поднял последний раз взгляд и уперся в глаза Добрынина. Зайцев вдруг сдавленно застонал на выдохе. Глаза закатились, веки задрожали, тело смяло в истоме, и Серега излился. Стонал, дергался, крепко стискивал пальцами край парты, а зубами — ткань борцовки он ровно до того момента, пока не вышла из его тела последняя капля сока. А дальше — гулкое хриплое дыхание, томное мычание в попытках что-то сказать и выплюнуть проклятую майку. Илья вторил, видя его. Оставив Серегу, он сжал правой ладонью уже себя, согнувшись над распростертым юным телом, и в одночасье потонул в этом переживании, примешивая к расплескавшемуся на животе семени собственное. Впервые за долгое время Добрынин получил оргазм такой силы, что хотелось упасть. Но он держался, сохраняя последние минуты угасающего возбуждения в трепетной близости. Гладил подрагивающие сильные ноги Зайцева, любуясь им. Тот тянулся к Добрынину, утыкался острым носом и шумно втягивал им воздух.
Отошел Серега нескоро. Он долго не мог двигаться вообще. А после — долго не хотел выпускать из захвата ног Илью Александровича. Самым последним аргументом стало то, что, набрав на палец сперму, он попробовал ее, хитро поглядывая в сторону преподавателя.
— Сергей... — начал Илья таким тоном, будто собирался сделать выговор, но только рассмеялся. На самом деле жест Сереги показался ему забавным и чувственным. — Я тебя сейчас вытру, — и отошел, по пути заправляясь, к своему рюкзаку, где нашлись влажные салфетки. Заботливо очистив живот Зайцева, Добрынин опустил на место борцовку. Илья Александрович выглядел счастливым, но взгляд его был одновременно расстроенным. — Прости... Нужно вытащить керамику из печи, а потом покинуть место преступления. Уже восемь, сюда может зайти охранник, проверить…
— Ну да, — отозвался Серега, почти физически ощущая, как рассыпается иллюзия и его задевает осколками. Зайцев поднялся и начал собираться. — Ну, правда, мы не все решили с татуировкой. Потом встретимся? — с надеждой поинтересовался студент.
— Да... Встретимся... — Добрынин отвел взгляд. Хрустнул суставом на руке, огладил бороду. — Ладно, ты беги, — улыбнулся он. — А я тут еще доработаю.
Серега распрощался. Уходил он опустошенным и потерянным. Но, что абсолютно точно, безнадежно влюбленным.


Глава 5
Серега выпал на первую пару декабря в смешанных чувствах: с одной стороны, трепещущее сердце едва дало ему возможность дожить до конца недели, чтобы увидеться с Добрыней, с другой — окончание их встречи показалось Сергею смазанным и холодным. Но страшно не было. Он не чувствовал тяжести на душе, когда привычно шел в университет с остановки трамвая, минуя голые деревья, когда стоял с остальными студентами перед закрытой дверью любимой аудитории в ожидании преподавателя, когда тот пришел и запустил шумную ораву внутрь. По-настоящему неприятно стало тогда, когда Зайцев никак не смог поймать Добрыниного взгляда. Он блуждал везде и всюду, но совсем не оседал на самом Сереге. Тот уговорил себя, что Илья Александрович просто не желает показывать лишнего в отношении студента.
Но дела пошли гораздо хуже, когда работа началась. Сергей старательно выполнял последние приготовления по своему проекту, усердно поднимал руку, но у него складывалось устойчивое впечатление, что Добрынин его банально сторонится. Во всяком случае, тогда, когда он вел себя подобающим образом и не переворачивал все вокруг вверх дном. Зайцев хмурился, но оставлять так, как есть, ситуацию не решился. Начал еще пуще тянуть руку, греметь, махать и подпрыгивать на стуле, как второклассник, знающий ответ на вопрос учительницы.
— Илья Александрович! А так, правильно? — орал Серега на всю аудиторию, тыча указательным пальцем в свою работу. Его проект представлял собой забавную смесь скульптуры и барельефа. Во всяком случае, именно последним методом оказались выполнены клюющие что-то в ногах у взлетающей птицы более мелкие пернатые. На этот раз центром, конечно, был грач, а в лапах у него — голуби и воробьи. Зайцев очень живо проработал перья и хорошо детализировал композицию. Никто не ожидал от него такого рвения. Даже он не ожидал такого рвения от себя самого! Сегодня оставалось расписать скульптуру, и теперь она превратилась бы во что-то очень стилизованное. Что-то, в чем можно было бы узнать самого Серегу.
— Правильно, правильно, Сергей… У вас все отлично получается, вы замечательно освоили все техники. Можете оставить работу — отправим ее на вторичный обжиг. Если хотите, можете уйти раньше с занятия, — Добрынин устало и тревожно улыбнулся, бросив первый и единственный за всю пару взгляд на Серегу, а потом вновь поспешно переключился на какую-то девушку, у которой работа на финальном этапе вдруг поплыла и стала разваливаться под тяжестью отдельных элементов. И Илью Александровича можно было понять — но ведь он славился тем, что всегда был везде и сразу. А теперь — по-настоящему замкнулся. Он словно боялся задерживать взгляд на Серегином лице дольше нескольких секунд. И это оскорбляло, задевало, почти ранило. Но пока что и такому поведению Зайцев мог найти объяснение.
Серега больше не стал звать Добрынина. Он действительно оставил работу на повторный обжиг, но и не ушел — остался рисовать до конца пары. За это время Серый успешно придумал замечательный предлог, под которым он мог бы напроситься на аудиенцию и обговорить с преподавателем свою проблему. Пара кончилась. Добрынина по привычке облепили жадные до знаний и внимания студенты, а Зайцев стоял чуть в стороне, ожидая очереди. И наконец второкурсники, весело переговариваясь и перекрикивая друг друга, покинули мастерскую, а Серега остался наедине с Добрыниным. Тот встал из-за стола и принялся собираться. Молча. Неторопливо. Зайцева он поначалу будто не замечал по-прежнему. Тот настойчиво не уходил, и Илья Александрович был вынужден к нему обратиться.
— Ты что-то хотел спросить, Сергей?
— Да… Я… — Серый не сразу нашелся. Его обескуражило поведение Добрынина. Он начинал злиться, отчего уши раскраснелись. — Я не очень уверен относительно глазури, или как ее там… Посмотрите, пожалуйста, еще раз мою работу.
Добрынин вздохнул. Он выглядел виноватым, но зажатым. Молчал, как всякий человек, который перемалывает что-то в себе и не хочет объяснить ближнему. Он тем не менее покорился — осторожно выдвинул поближе к себе Серегину композицию, осмотрел.
— Нет, с глазурью правда все в порядке, — сказал он наконец. — Ты работаешь очень аккуратно, со вниманием к деталям. Очень ценное качество с твоей скоростью работы.
Добрынин улыбнулся, вернув все на место. Видно было, что он старается быть добрым. Но эта доброта была неуверенной, надломленной.
— А я? На меня еще раз не посмотришь… посмотрите?
Но Добрынин сделал с точностью наоборот — потупил, расфокусировал взгляд. Только ответил тихо и сдержанно:
— Ты тоже выглядишь замечательно. До следующей недели, Сергей… — и вышел, забросив рюкзак на плечо. И Серый вышел… из себя. Оставил аудиторию с одной опрокинутой партой, а себя — с четкой уверенностью в том, что упрется и добьется. «Я так тебе этого не спущу», — рычал Серый, прощаясь с охранником в проходной. Последний решил не отвечать.

«Да как же так можно было… Как же можно было так?» — корил себя Илья, глядя в окно автобуса по дороге домой. За стеклом в темноте проносились огни фар, вывесок, окон — и разбивались о слякотную рябь, и таяли в тумане. Добрынин впервые испытывал сложности с тем, чтобы смотреть в глаза своему студенту на занятии — и не потому, что студент был из таких, на кого не хочется смотреть, а потому что Добрынин стыдился. Он нарушил правила, нарушил личный принцип — он в конце концов чувствовал себя тем, кто Серегу попросту использовал. Да мало, что ли, кто влюблялся в своих преподавателей?.. Но разве это повод отвечать взаимностью и, что хуже, плотским желанием, да еще прямо в стенах университета?
«Прости. Этого не должно было произойти», — очень хотелось сказать Зайцеву. И тем самым обидеть его чувства. Разве объяснишь такому парню, почему нельзя было? Это себе Илья четко представлял: потому что если кто узнает — можно потерять работу; потому что не получается чувствовать себя уверенно рядом с любовником, который больше в женихи дочери годится; потому что до сих пор не верится, что это не было просто прихотью любопытного мальчишки с характером завоевателя; потому что Добрынин старался относиться к студентам одинаково мягко, а как не выделять того, к кому слабо сердце; потому что это все только в сказках бывает… Потому что Илья от самого себя всегда ожидал более зрелых, более обдуманных поступков. А показал он себя — животным. Он хотел трахаться. Не вытерпел. Из-за этого ранее на несколько лет лишил дочь нормальной семьи, потому что не всякая женщина вытерпит в мужьях гея, который каждую неделю ходил «долбиться в горшочки», и далеко не всякая женщина сочтет такого отца надежным и адекватным в воспитательных методах.
И ведь хотелось с Серегой общаться… Хотелось помочь ему раскрыть новые таланты, позволить самовыразиться. Хотелось сдружиться с ним. Да какая теперь дружба? Они впервые поговорили лично, наедине — и закончилось все так, как закончилось. На таком дружбу не делают. Да и любовь, в общем-то, тоже…
Тут в кармане завибрировал телефон. Добрынин моментально переключился. Имя контакта заставило сердце согреться.
— Привет, Зоряна, — разулыбался Илья. Спасла его, спасла от злых мыслей.
«Папа! Декабрь наступил. И знаешь что? Я на все новогодние каникулы собираюсь к тебе!»
— Так это же здорово! — Добрынин смеялся. На секунду он почти забыл про Серегу. Нет — вспомнил. — Что, оставила в этом году свою мать, чтобы утонуть в грязи моего холостяцкого жилища? Делаешь такие же спорные решения, как я в твои годы…
«Холостяцкое жилище — лучше, чем сидеть с мамиными подругами. А у тебя редко гости надолго бывают!»
— Звучит так, как будто у меня нет друзей…
«Я не это имела ввиду», — на том конце послышался звонкий смех. Добрынин вздохнул.
— Зоря, а как ты отнесешься, если твой отец на старости лет сойдет с ума и сделает себе татуировку? — перевел он тему. И тут же уточнил: — Большую татуировку.
«Ну… поверю, что он вовсе не старикан?»
— Тогда точно надо решаться. Вдруг это и мне поможет не верить, что я старикан? Хорошо, а как бы ты отнеслась к тому, если бы твой отец совсем сошел с ума и…
Он замолчал. Нет, такого точно не стоило говорить. На его счастье, рядом с воем пронеслась скорая, и окончание фразы как будто бы заглушило.
«Что ты говорил?» — громче спросила Зоряна.
— Да ничего, глупости. Лучше приезжай в эти выходные тоже. Соскучился уже…

Перед тем как пуститься в омут попыток добиться невероятного человека, Серый решился расплатиться со всеми своими долгами. «Чтобы ничего не тяготило и назад не тянуло», — уверял себя Зайцев, надрываясь с ящиками, полными коньяком. Втащил он их в общагу с большим трудом, чуть не разбив. Народ сбежался — шуму-то было, — но Зайцев неуклонно пер к Вите в комнату. Там сегодня собрались все по его просьбе.
— Ребят, проиграл я. Мужик точно нормальный. Держите, как и обещал, — Серый указал широким движением руки на три ящика спиртного. — А я только зря до него доебывался.
Витя встретил алкоголь радостным визгом.
— Бухлишко мое! У-у-у-у, Серый… — захохотал он, вынимая пару бутылок и прижимая к жирному брюху. Одна из них через минуту прилетела в Руслана. Тот чуть не поймал подачку стеной, от которой с перепугу отшатнулся, но голод и жадность победили в последний момент. — На, это тебе, доходяга. Будешь знать, на кого ставить.
— Говорили ж тебе, Серый, — усмехнулся Олег. — Не до ручки ты его довел хоть, а? Хотя если б довел, мы бы тебя по частям собирали…
— Нет, — задумчиво отозвался Зайцев, почесав бритый затылок. — Не до ручки… Да вообще он просто хороший мужик. Меня совесть замучила. Решил, вон, вас порадовать. К Новому году… Подарков, к слову, от меня не ждите теперь, — усмехнулся он.
— Ах ты… пидор! Вот это даже доказывать не надо! — зашипел Самойлов.
— Слушай, Серый, я что-то не первый раз слышу от тебя, что совесть заела, что мужик хороший… — задумался вдруг Олег. — А у тебя она есть-то, совесть? Остальных ты как-то не жалел.
Игонин обидеть не хотел. Но была у него дурная привычка — рассуждать вслух. Витя и Руслан тут же вперили глаза в Зайцева, навострились, принюхались. Перемены в Серегином проведении для них были даже интереснее, чем бесплатное бухло. Зайцев смерил Олега осуждающим взглядом, и вновь потянулась рука к затылку. Нервное.
— Да… Я всех жалею. Просто об этом вслух не говорил. А тут реально чувака дергать не хочется. Так что совесть есть. Бухло же вам подогнал? Подогнал! А значит, с ней-то все в порядке. И на вашем месте, — Серега указал на парней пальцем. — Я бы заткнулся и радовался этому прискорбному факту. Ибо с совестью жизнь — дерьмо.
— Ой-ой, заговорил-то как! — наигранно причитал Витя. Голос его стал совсем визгливым. — Ладно, Серый, ладно, как скажешь. А только меня не проведешь… Может, глиномес твой вовсе и не глиномес оказался, но ты-то перед ним — аки скромная барышня. Ниче, Серый… любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь! — развылся Самойлов. Руслан тихо хихикал в своем углу, убаюкивая в объятиях бутылку.
— Ну… — Зайцев улыбнулся, сжав в кулак лишь правую руку. Кости хрустнули, а у Сереги нервно дернулся уголок рта. Но он улыбался. — Я бы тебе серьезно посоветовал заткнуться. Иначе я оборжу тебя и твое жирное брюхо. И тебя, задохлик, — кивнул на Руслана Серый.
— А че, до этого мало ржал, что ли? — хмыкнул Самойлов. Улыбка его угасла, но оттого только отчетливее стал виден злой огонек в глазах. — Этим-то — не удивишь как раз. Да ладно. Спасибо за гостинчик, в общем, приятно с вами иметь дело. Не кипишуй, Сереня…
— Серый, пойдем-ка к себе, — положил Зайцеву руку на плечо Олег.
И они пошли. Серый не оглянулся и не попрощался, словно полностью отдавая себе отчет в безболезненном и необходимом разрыве старых да ядовитых отношений. Он был уверен, что больше общаться не захочется. Но сердце его отчего-то было не на месте. И тогда, когда дверь в комнату закрылась за спиной. И тогда, когда он уронил себя на любимый подоконник и с большим удовольствием закрутил ногу под шарф. Все оставалось мутным и болезненным в душе. Серый устало опрокинул горячую голову на холодное стекло. Послышался стук.
— Серег… — окликнул его вдруг со своей кровати Олег. Соседство с Игониным было хорошо тем, что он никогда не лез — даже вернувшись в общагу одновременно, друзья могли разбежаться по своим углам и заниматься каждый своим делом. Идеальный расклад! Ценнее прочего было то, что Олег обычно не стремился поговорить по душам. Но тут он до странного пристально всмотрелся в Зайцева. Да и вообще всегда находился настороже с того самого момента, как тот впервые заговорил про Добрынина. Увы, сложно лишить наблюдательности человека, с которым ты несколько лет подряд делишь одну площадь, не будь вы даже как-то по-особенному близки.
— Чего? — Серега не двинулся, на Олега не посмотрел и даже не шевельнул ни одним из пальцев.
— Хочешь выпить сейчас? — тот протянул изъятую из дармового ящика бутылку коньяка. Себе Олег забрал в результате только одну, что ясно давало понять: итоги спора вызывали у него сомнения, а сама его суть — оставляла осадок. — В смысле, выпить и поговорить.
— Выпить не хочу, — дернулся Серый, словно сам факт принятия хмельной жидкости может стать грехом. — А поговорить о чем?
— Ладно, — Олег смирно убрал бутылку под кровать и зачесал назад волосы. — Да это… У тебя из-за нашего спора никаких проблем не было? Ты же вот, вроде, сказал, что у него там есть кто-то, а я тебя все равно подбил… А теперь ты ходишь весь смурной и стыдишься того, что к нему полез.
— Нет у него никого. Только дочь… Зоряна. Характерная девка такая, это ж кошмар какой-то, — улыбнулся было Серый, но тут же посмурнел. — Не было никаких проблем. Я… перестарался.
— В смысле? — Олег аж сел ровно. — Так это же проблема, нет? С учебой-то все нормально будет?
— Да, я у него типа… выдающегося ученика. Прикинь? А перестарался я в другом. Ну я типа соблазнял, соблазнял, соблазнял…
Игонин замолчал. Сжал губы в одну линию и глаза вытаращил, будто так лучше мог понять, что там Зайцев все выговорить до конца не может. А после, словно кто-то мог их подслушивать, спросил почти шепотом:
— Сам соблазнился, что ли?.. Ты это… Я Витю тут не поддержу. Не скажу ничего, ты только не молчи, если нужно что-то, Серый.
— Ну да. И хорошо так соблазнился… типа. А он теперь все. Морозится, — грустно улыбнулся Серега. — А что ты можешь-то? Ничего. Но только смотри, этим не говори! Ладно?
Олег снова не отвечал какое-то время, видно, поверить не мог. Смотрел на Серегу испытующе — привык к розыгрышам, к язве с его стороны. Но в глазах Зайцева не мелькала хитреца, да и выглядел он совсем неважно, а потому Игонину пришлось уже не со своими подозрениями разбираться, а когнитивный диссонанс устранять.
— Блин… Вот это да… — выдал он, уводя взгляд в пол. Слов связать нормально у Олега теперь никак не получалось. — Ну нет, я тут на твоей стороне, ты даже не парься. Просто не верится даже. Так, а Илья этот, Александрович… Он типа гомофоб, что морозится? Так тогда бы орать в деканат пошел… Ай, да ладно, неважно. Не отвечай, это уж точно не мое дело. Но только ты… ты чего собираешься делать теперь, скажи лучше?
— Ну, первым делом я проиграл спор… Типа от висяков избавился. Ну а дальше… Не знаю, Олег, он совсем морозится, — на лице Серого вдруг отразилось действительно непривычное для него выражение: боль и страх перед возможностью разочарования. И излом бровей теперь был не столь высокомерен. И губы в вечной ухмылке не дрожали. — Он после этого сразу стал морозиться. И вообще никак. И тогда погнал меня сразу, типа ни здрасте, ни до свидания… Жопа. Буду бегать вокруг и доебывать. Если меня так высококлассно опрокинули, то хоть до нервного тика доведу…
— Только не переусердствуй, Серый. В смысле… он-то препод. Может, если он не хочет разговаривать с тобой в универе, стоит попробовать написать ему? Я тебе еще раз вышлю его контакт.
— Да? Давай, — вдруг обрадовался Зайцев. — Наверное, это правда лучше, чем просто доставать его, да? Спасибо, Олег! — воодушевился Серый, чуть не подпрыгнув. И тут же протянул руку. — Правда, спасибо тебе.
— Полагаю, это не для рукопожатия, а для мобилы с открытой страницей, — хохотнул Игонин, но в итоге все же дотянулся до Сереги. А вернувшись в свой угол, тут же стал барабанить пальцами по тачпаду смартфона. — Да я тебе щас вышлю… Вот, лови. Но не переусердствуй! А то зачеэсит еще…
— Да ладно, че ты. Типа подпишусь просто, туда-сюда…

Свое утро Илья часто начинал под просмотр почты и соцсетей. Он держал все в порядке, удалял спам, а отвечать старался если не всем, то на все важные сообщения — точно. Вот и теперь, прежде чем собраться на работу, он натянул одеяло на подбородок и поднял телефон к глазам. Дисплей зажегся логотипом приложения. Открыл Добрынину страницу, и вдруг…
Илья смартфон чуть не выронил. Его внезапно разорвало вибрацией от запоздало пришедших уведомлений. Тридцать сообщений. Запрос в друзья. Лайки… В другой соцсети — примерно та же ситуация. И в третьей тоже… Как будто кто-то сбросил бомбу на место обитания Добрынина. И он догадывался кто.
«Привет! Извини, что мешаю, но…»
«Фига се, какие у тебя тут работы!»
«Мы так и не поговорили, а нам нужно обязательно».
«Вот это чашка!»
Таких сообщений и подобных им в общей сложности во всех соцсетях накапала сотня. Иногда Серега ограничивался парой слов, иногда писал огромные трактаты, а иногда просто ставил несколько пестрых смайликов.
Илья тихо взвыл. Его всего переполнило какой-то томной дрожью — и загорелось сразу ответить… Но нельзя. Серега был запретным плодом, который так хотелось сорвать снова; который так клонил свою ветку вниз, что даже тянуться за ним не надо было. И это пугало — а сердце рвалось от тоски. Да, Зайцев был прав, им стоило поговорить. Илья был ответственен за то, что случилось. Может, мальчишка и храбрился, и желал, но даже поцелуя не было бы, если бы Добрынин сделал волевое усилие и удержал бы их общение в рамках. Но вышло так, что ни назад отступить, ни шагнуть навстречу не выходило. Первое — слишком болезненно. Второе — запрещено. Да и слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Илья долго не мог решить, что делать. С утра было слишком мало времени, чтобы упасть в это с головой. Добрынину предстояло провести две первых пары, потом он был свободен. Тогда-то он и собирался засесть где-нибудь обедать. Тогда-то появится достаточно времени, чтобы сочинить душераздирающий ответ. Но даже до тех пор неприятный ком болезненно давил в области солнечного сплетения. И думать о чем-то, кроме красивого и дерзкого юноши, с которым Илья поступил в десятки раз хуже, чем любой даже самый гнусный профессор в этом учебном заведении, было просто невыносимо.

Серега сидел на паре, каждую секунду просматривая на мобильном телефоне соцсети в ожидании чуда. «Он все прочитал еще утром, но ничего не ответил…» — уныло констатировал Зайцев, раскачиваясь на стуле. Вздохнув, он приготовился настрачивать вконтакте еще одно сообщение душещипательного содержания. В конце концов, в черный список его не добавили, следовательно, хотя бы читали. И этого Сереге казалось более чем достаточно. Больше, чем нужно было. Это уже шанс. И он, как внезапно оказалось, не привык ими разбрасываться. Но что ему написать? Что-то душевное? Колкое, острое и непременно ранящее? Что-то цепляющее? Как вообще люди придумывают, что им написать? Наконец, собравшись с силами и потратив на это без малого двадцать минут, Зайцев выдал самое романтичное, на что был способен в неизобразительном искусстве: «Ну ты че, кидала, что ли?»
Можно было даже не надеяться на скорую реакцию. Но вопреки всему Серегино сообщение оказалось прочитано сию же секунду. Добрыня был в сети. Более того — он был в чате!
«Привет, Сергей. Прости, я был на занятиях с утра, не мог тебе написать. И прости, что не поговорил с тобой раньше».
Следом за этим пришло еще одно уведомление:
«А еще ты чуть не сделал мне инфаркт. Если не прекратишь меня так пугать, придется пожаловаться в деканат за хулиганство».
Серега подпрыгнул на стуле, громко грохнул им, а после — костяшками рук, разминая и привлекая своим поведением всеобщее внимание. Ответил! Впервые, за все это время. Зайцева окатило холодной водой, всю сонливость первых трех пар как рукой сняло, а руки тряслись. Нервничал. Долго думал, перебирая в голове варианты. На тот конец отправил лаконичное:
«Я просто восхищаюсь вашим творчеством, и деканат здесь ни при чем. =) Так что… кидала?»
В чате снова повисла тишина. На минуту, три, пять… А потом — маякнуло. Но не то, что Серега ожидал.
«Прости меня. Этого не должно было произойти.
Значит, да, кидала…
Мне очень жаль. И мне очень стыдно. Я не привык выделять любимчиков, но ты правда очень талантлив, Сергей. И я уважаю твой талант. То, что я сделал — низко».
Серый задумчиво почесал лысый затылок, а после — подбородок. Он расстроился и разозлился было, замахнулся телефоном в сторону окна, но… Опустил руку, возвращая ни в чем не повинный агрегат обратно на парту. Сначала написал:
«Ты всех любимчиков хуем выделяешь?»
Завис, задумался. Стер. Хотя ревностное что-то кольнуло в легкое, неприятно стало от одной мысли. Нет, так определенно нельзя было давить, а то спугнет и закроет сам себе все двери до одной — это Зайцев понимал и без советов. Еще одна попытка:
«Ок, пошел нахуй».
И это стер. Тянулся он к человеку со страшной силой. И так ударить его — все равно что себе по морде заехать. Зайцев вздохнул: наверное, впервые в этой жизни он действовал вопреки тем условиям, в которых чувствовал себя некомфортно. Впервые нарочно причинял себе боль, не имея никаких гарантий результата. Ухмыльнувшись, Серега, наконец, ответил и отправил:
«Ну, а я не кидала».

— Что?.. — невольно выдал Илья вслух и чуть не выронил курительную трубку изо рта. Он не знал, как затянуться теперь, чтобы никотиновый яд вытравил из разума эти слова, из сердца — эти чувства. Но легкие обожгло, и Добрынин закашлялся, а глаза заслезились. Он был готов к оскорблению. Ждал ненависти. Но этих завоевательских нот — нет.
Пальцы замерли над сенсорным дисплеем. Добрынина еще тянуло сладкое воспоминание, но здравый смысл кричал «нет». Это рождало злость. А злость требовала ответить жестче.
«Я твой преподаватель, Сергей. А ты мой студент. Больше ничего не будет».
Прочитано сообщение было сразу, а вот ответа пришлось дождаться. Хотя набиралось оно постоянно.
«Вы мой Добрыня. Я обещаю, что это не выйдет за рамки межличностного. Но вам придется добавить меня в чс везде. Я посмотрю, как вы это сделаете в жизни, но можете попытаться.)»
«До встречи на последнем занятии, Сергей», — быстро отбил Илья и вышел из сети. Он устало отложил телефон на колено — будто тот вдруг стал неподъемным даже для сильной мужской руки. Оставалось утешать себя лишь тем, что семестр заканчивался. Факультатив по керамике существовал последнюю неделю. А потом — потом Добрынин ничего не вел у старших курсов. Да что там — он едва защитил кандидатскую и должен был столкнуться с новыми обязанностями только со следующего учебного года. Формально, если Зайцев не собирался Илью преследовать, то прекратить любые отношения было бы несложно. Но стоило ли надеяться, что Серега отпустит так легко?
«Ладно, это до первой юбки, за которую он зацепится», — утешил себя Илья. Хоть как-то утешил.

Середина декабря выдалась на редкость холодной. После нескольких очень дождливых дней вдруг наступили сильные заморозки, стало ветрено. Улицы покрылись ледяной коркой, и как ни утепляйся — все равно промозглый воздух лихо забивался под одежду, шарил по телу, остужал до костей. И студенты, и преподаватели брели в университет неохотно, еле переставляли ноги — скользили на асфальте и старых мостовых. Редкие смельчаки, обладающие той особенной ребячливой натурой, что поддерживает в душе жаркий огонь, веселились и катались вытертыми подошвами по застывшим лужам, будто на коньках. Зайцев же в универ ходил теперь с большой охотой, чтобы в очередной раз попадаться на глаза несчастному Добрынину и подкидывать незаметно валентинки. Впрочем, на этом весь интерес к учебе заканчивался. Но сегодня наступил и вовсе судьбоносный день. По расписанию — последняя пара и выставление оценок, в ходе которого Серегин результат откроет ему полный доступ к финишной прямой. Конечно, Добрыня уже пообещал Зайцеву успех, но во плоти конечный проект не видел еще никто, кроме преподавателя.
В мастерской было оживленно. Совершенно все собрались ко времени, но на месте не сидел никто — второкурсники уже столпились возле ряда выставленных в линию парт, на которых расположились студенческие работы с именными табличками. Была тут и амфора, стилизованная под древнегреческую, но с футуристичным рисунком на боках; был целый японский чайный сервиз, совершенно немыслимой формы резной фонарь, глиняная игрушка… А Серегин барельеф с полноценным выходом в третье измерение устроился на заботливо и со вкусом подобранной подставке. Покрытые глазурью и краской, птицы выглядели невероятно реалистично. Второкурсники вовсю обсуждали дальнейшую судьбу работ. Кто-то стремился скорее отнести свое творение домой, а кто-то надеялся занять почетное место в университетской галерее до поры. Серега стоял печальный у окна, наблюдая за суетой и прокручивая в руке зачетку. Маленькая книжка, думалось ему, дохлая, растрепанная, а сколько в ней боли и труда (здесь Серый себе, конечно, неимоверно льстил) — никому не передать. На работу свою Зайцев смотрел критично, скептично и очень нервно. Не потому, что переживал за оценку или ее судьбу. Все оттого, что она напоминала ему вечер, парту и жаркие прикосновения.
Но вот прошло пять минут от начала пары, и в аудиторию зашел Илья Александрович, а вместе с ним — Щукин и Панина. Они оживленно обсуждали дальнейшую судьбу факультатива — на работы пришли посмотреть, видимо, чтобы оценить потенциал студентов и их заинтересованность. Добрынин выглядел важным и довольным. Его курс определенно завершился большим успехом. Встретив своих подопечных извечной мягкой улыбкой, Илья жестом попросил всех сесть. Почетные гости в лице Щукина и Алены Яковлевны, в свою очередь, увлеклись рассматриванием поделок.
— Итак, ребята, вот и наша с вами последняя в этом семестре встреча. Сразу скажу, что молодцы все и в итоговой работе грубых ошибок не было ни у кого. — Добрынин осторожно прочистил горло, а потом продолжил: — Сегодня за нашим зачетом пришли понаблюдать Михаил Владиславович и Алена Яковлевна, поэтому мне бы хотелось, чтобы наше занятие не было формальным. Превратим его в маленькую выставку. Сделаем так: я буду вызывать вас, а вы — презентуете свое творчество, расскажете, почему выбрали именно такую тему и вид изделия. Я выскажу кое-какие небольшие замечания и, думаю, наши сегодняшние зрители тоже поделятся своими впечатлениями. А теперь сдавайте зачетки и приступим.
Студенты зашуршали. Кто-то собрал все зачетки и отнес их на стол преподавателя. Кто-то переживал за то, что о речи не был предупрежден, и теперь страшно боялся выступать и говорить. Серега сидел, уныло подперев кулаком голову. Впрочем, как и всегда. Ему обстановка трепета не внушила. Все уселись. Начали вызывать первых по списку. Виктория громко и четко рассказывала о своей работе: от истоков до причин выбора именно этого направления, просила обратить внимание на детали, которые были полны смысла и обязательно отражали то какую-то глубокую социальную проблему, то не менее глубокий внутренний мир автора. Серега думал о том, что она стала бы хорошим объектом для шуток и насмешек, но годы школьные давно минули.
Потом вышла девочка-анимешница, которая, страшно краснея, сбивчиво объясняла, что свой чайный сервиз сделала по мотивам любимого сериала и в узорах зашифровала символику разных персонажей оттуда. Презентацию ее приняли с напряженным молчанием, послышались даже тихие смешки, но Добрыня заглушил их собственными благосклонными комментариями, завершившимися оценкой «отлично». А Серега оказался пятым. Добрынин объявил его фамилию и жестом указал пройти к импровизированному стенду. Щукин нервно стукнул тростью, а Алена Яковлевна снисходительно улыбалась и щурила глаза в поисках, не иначе, самой плохой работы.
— Ну вот, типа, — начал Серый, останавливаясь перед своими птицами. — Это грачи. Потому что птица умная, мифологически значимая и… я люблю птиц. Черных птиц. Стоит он на трех точках: крыло и две ноги. Типа взлетает. Я нашел равновесие и поставил его на барельеф, — Зайцев указал пальцем на работу. На черные фигуры пернатых красиво падали блики, подчеркивая идеальные формы. — Вот. Сам барельеф тоже состоит из птиц. Вот… Потом расписывал краской, стараясь уходить в натурализм. А покрывал лаком, чтобы блики подчеркивали рельеф, которого просто не видно было бы в темных помещениях, — в подтверждение этого Зайцев повертел туда-обратно свою работу. — Но никакого особенного смысла в ней нет и ни к чьим традициям я не стремился. Хотел импровизировать в новой технике, — заключил он, гордо вздернув подбородок.
Алена Яковлевна скривилась — то ли от Серегиного косноязычия, то ли от того, что его барельеф действительно выглядел превосходно. А Михаил Владиславович тихо и почти незаметно зааплодировал.
— Очень тонкая и старательная работа, Сергей, — заметил Щукин. — И это при том что скульптуру вы не уважаете. Что ж, хорошо. Однако на четвертом курсе вам нужно серьезнее относиться к речи… Вам скоро диплом защищать, вы помните? — Щукин улыбнулся с хитрецой. Конечно, именно он сейчас стоял научным руководителем у Зайцева. И, конечно, Зайцев еще даже с темой до конца не определился.
— Ну, тем не менее, — вставился Добрынин, — непосредственно с моим заданием Сергей справился на отлично. С такой оценкой и выйдет из аудитории. Подойдите за своей зачеткой, Сергей.
— Ну, а критика? Ну, понятное дело, говорю плохо. Но это не входит в состав оценки. А критика самой работы? Прямо все так хорошо? Сомневаюсь! — протянул Зайцев. И сам не знал, зачем ему это. Даже как метод привлечения внимания Добрынина — слишком рискованный.
— Все хорошо. Вы безупречны, Сергей, — ответил Добрыня после короткой паузы — да таким тоном, что мурашки по всему телу пошли. И смотрел он при этом на Серегу не мягко и спокойно, как на всех, а опять — пристально, вызывающе, словно одним взглядом давил к земле. Где-то позади хмыкнула Панина. Сложилось впечатление, что после этого повисла гробовая тишина — и что все смотрят на них с Ильей. — Я мог бы только посоветовать быть аккуратнее с тонкими и мелкими деталями, если вы захотите дальше работать с керамикой, потому что не каждый вид глины подойдет для вашей техники. Если бы было можно, я предложил бы вам поработать с фарфором. Такой нежный материал определенно вам может понравиться.
— Спасибо, — Серый улыбнулся, глядя на Добрынина исподлобья. Не знал преподаватель, что подал нерадивому студенту просто потрясающую идею. Теперь Зайцев был уверен: они не прощаются надолго. — Да, буду продолжать, — пробормотал Серый и в очень хорошем расположении духа отправился за зачеткой. Добрынин не отложил ее на стол — протянул из рук в руки, как и всем. Их пальцы соприкоснулись по вине Серого. Зайцев уперся взглядом в глаза Ильи Александровича, улыбаясь. Тот не отвернулся, но рука его дрогнула. Контакт разорвался ровно за секунду до того, как стать неуместным.
— Никогда не видел его таким вежливым, — услышал Серега, вернувшись за парту. Это Щукин шептался с Паниной.
— У меня с того самого момента, как Илья Александрович пришел к нам, возникло впечатление, что он гипнотизер. В последнее время все преподаватели стали жаловаться на этого Зайцева меньше. Ну, прогуливает, конечно, но это же теперь только полбеды…
Прошло неспешно и закончилось занятие. На выходе из аудитории Серега немного замялся в толкотне второкурсников. Но только он напрягся, чтобы начать пробивать себе путь силой, как его вдруг окликнули сзади по имени. А потом еще, еще раз… Это оказался Добрынин. Он стоял возле парт, заложив руки в карманы. Серый удивился, но обрадовался. Что мог от него хотеть Илья Александрович? Логика подсказывала: скорее всего, сообщит, что больше они никогда не увидятся. Серега расстроился, но подошел.
— Чего такое, Илья Александрович?
— Повернись-ка ко мне спиной, — попросил Добрынин и, вынув одну руку, покрутил пальцем в воздухе.
Серый с недоверием поглядел на него с пару секунд. После повернулся.
— Ну чего?
Тот что-то посмотрел, хватился за рюкзак, с силой отряхнул, потер.
— Глиняная пыль, — пояснил Добрыня. — Видимо, где-то на полу пятно было, а ты рюкзак бросил. Теперь все в порядке.
— А… Спасибо, — Зайцев заулыбался, повернулся к Добрыне со всей широтой души. — Все… до свидания, да? — на его лице отразилась печаль при произнесении этих слов.
— Да… еще одно только. Ты не хочешь оставить свою работу на выставку?
— Можно. Это с вами надо контактировать? Тогда отправлю!
— Просто оставь ее… — Добрынин улыбнулся и виновато качнул головой. — Это не конкурс, так что я просто договорюсь о том, чтобы она попала в университетскую галерею на январь–февраль. А потом ты сможешь ее забрать.
— Ну ладно, тогда просто оставлю… До свидания, Илья Александрович.
— До свидания. Удачи с экзаменами, Сергей, не оставляй хвостов больше…

Все шло своим чередом. Зима в этом году выдалась волшебная: Серега никогда не видел столько искрящегося снега. Он падал хлопьями, укутывал измученную гололедом и поздними дождями природу, клонил ленивые сонные ветви деревьев к земле и создавал праздник, украшая каждую шапку и каждые плечи волшебными снежинками. Зачеты в этот раз давались Зайцеву с меньшим трудом, чем обычно; благодаря вниманию, которым Серега одаривал Добрынина и после окончания занятий, и во время них, он оказывался постоянно в универе и даже имел меньше хвостов. На пересдачу пошел всего лишь один раз. А это для Сереги был абсолютный личный рекорд. И в конце декабря, ровно тридцать первого, он освободился от любого гнета учебы.
Праздновали они всей общагой. Сначала в холле, который хоть и был порядком обшарпан, украшенный действительно приобрел праздничную атмосферу. В углу на сломанной парте (одна нога у нее была короче другой, за что бедняжку прозвали «инвалидка») красовалась небольшая елка. Она была где-то полтора метра высотой и, кажется, ее университетской общаге в первый свой Новый год здесь подарил сам Зайцев. Украсили елку аляписто, бедно и совершенно не в тон остальным игрушкам, что повесили на скотч по стенам, но это выглядело мило. По-домашнему. Лучше, чем Серега видел у себя: всегда новые украшения, лоск и идеальное внешнее очертание праздника никак не дополнялись внутренним содержанием, семейным уютом. Коридоры общаги кутались в разноцветную блестящую мишуру, на которой висели круглые пластиковые шары. На каждом из них виднелись боевые раны — сколы. Проступало наружу обнаженное тело пластика. Уже с улицы можно было услышать гитару и песни, пахло пирогами со столовой, кока-колой и пиццей, на которую студенты честно скинулись. Это была секунда перед полетом. Сейчас они все сядут, поздравят друг друга и разбегутся кто куда. В основном поедут домой на последних электричках, поездах и самолетах. И останутся только самые веселые — те, кому в праздник некуда идти. Почти каждый свой год еще до учебы в университете Зайцев встречал в детском одиночестве. Родители уезжали, зачастую в разные места, а он оставался с няней, что получала тройной тариф за работу в праздник и возможность приглашать гостей.
Серега с Олегом сидели в комнате на кровати одного из них, высмеивая какое-то видео из вконтакта. Они уже не первый год коротали вот так вдвоем, возможно, поэтому и сдружились. Почему-то именно сегодня Зайцев подумал о том, что без Игонина сошел бы с ума, лишился всякой человечности и тепла, признавая каждый красный день календаря ненавистной бутафорией, в которой люди притворяются в любви друг к другу. Но плечо к плечу с Олегом было тепло и уютно. На этом контрасте с тем, как душевно завывал ветер за окном, яростно разбивая снежинки о стекло, Серега чувствовал себя почти счастливым. И только сегодня почему-то понимал истинную цену своего сокровища. У него был друг. Разве этого мало? Разве мало того, что хоть с одним человеком ты можешь не просто лениво обменяться лаконичными сообщениями с поздравлением? А богато, сыто поздравить, наполнить кого-то своим теплом. Сереге казалось, что у него-то последнего просто через край имеется — и все не реализовано.
Они сидели, ели шоколадную пасту ложками прямо из банки и запивали все известной газировкой. Зайцев отложил от себя планшет, когда пестрый видеоряд изволил замолчать:
— Прикинь, у меня в этом семестре даже одна пятерка есть! Скоро отличником стану.
— Да, Серый, защитишь диплом на пятерочку, а потом тебя просто изгонят, потому что ты не оправдаешь надежд универа — выпуститься тупым прогульщиком, — засмеялся Олег и заложил ложку за щеку. — Так… О, слушай, без десяти полночь, оказывается! Скоро будет бой Курантов, Гимн России, вся херня. Мы с тобой подарки к вручению приготовили?
— Конечно, — Серый соскочил с места, ринувшись к рюкзаку. Как раз там он оставил купленный еще две недели назад подарок Олегу. И только носить его с собой было самым безопасным решением, чтобы не испортить сюрприза. — Так, момент, куда-то дел…
Пестрая коробочка завалилась ровно на дно рюкзака. Зайцев зафыркал, порыскал еще с минуту рукой, а после просто вывернул все содержимое на пол. Что оттуда только не посыпалось: старая жвачка, мелочь, потерянная еще в начале прошлого года ручка, какие-то крошки, смятые бумажки, «убитая» в творческом порыве зачетка… подарок, конечно же. А еще в общем грохоте что-то грузно стукнуло. На старый деревянный пол выкатился, вроде, какой-то камень размером с каштан. Только Серега точно помнил, что ни камней, ни каштанов в рюкзак не складывал. Да и была эта штука не природного, слишком насыщенного красного цвета. Олег, судя по направлению взгляда, тоже заметил находку.
— А это что? — спросил он, показывая пальцем.
— Не знаю, — растерянно отозвался Зайцев. Сначала присматривался, а после вовсе подобрал необычную вещицу, принялся изучать. Камень на поверку оказался сердечком — вроде тех, что лепят на брелки на День святого Валентина или дают в лапы романтичным плюшевым медведям. Сделано оно было из глины, окрашено в кровавый цвет и залакировано. На одной стороне красовался утопленный в поверхность и более темный силуэт летящей птички. А на другой — только две выдавленные стеком буквы: «М. С.». Серега не сразу осознал цену подарка, долго ворочая в голове мысль, кто и когда мог бы ему подобное подбросить.
— Смотри, инициалы… Глина. Это… — и тут его лицо исказилось в крайней степени счастья. — Как думаешь, это мог быть Добрынин? Мог же!
— Или кто-то из группы. Ты там общался с девочками? — с осторожной улыбкой спросил Олег, явно боясь, что Серега сейчас заведется и натворит дел.
— Ну в смысле? Нет, не общался, — с досадой отреагировал Серега. Жаль ему было, что друг совсем не поддержал радости. — Да и кому я из них нужен. Я, конечно, с баблом, но мудак. Так что… Что такое «М. С.»… Хм… А! «Моему Сереге»! Все, точно Добрыня! — и Зайцев сунул маленькое сердечко прямо Олегу под нос, доказывая свою непоколебимую правоту. — Сто процентов!
— Ох, Серый! Ладно. Ладно, хотя вы же, вроде… В смысле, он ведь сам говорил, что все? С чего бы ему дразнить тебя? — Олег развел руками. — Только не смотри на меня так… Подумай!
— Да вот мне тоже непонятно… Но это он мне подбросил, больше некому. И у него был в один момент доступ к моему рюкзаку… Так что молчи, неверный! Все! Я точно уверен! — обрадовался Серый, чуть ли не подскакивая на месте от нетерпения. — Короче, короче… Стой. Я вот тут сомневался… Но теперь точно знаю: сразу же пойду к Щукину, буду просить нового научрука.
— Так он архитектуру ведет. Ну, Добрынин. Ты понимаешь, что тебе придется писать научную работу по истории архитектуры? Или с описанием архитектурного проекта? — Олег говорил голосом разума. Конечно, все знали, что архитектуру Серега не любил так же, как и скульптуру, и все прочее, что не было связано с живописью.
— Ай, плевать, — широким жестом отмахнулся Серега. — Главное, что я буду писать у него. И даже если ничего не получится, и это не он мне послал подарок, то хотя бы буду мучить его совесть, — улыбнулся Зайцев, засунув в руки Олегу пеструю коробочку со своим подарком. — С Новым годом!
— Ах ты хитрец, Серый! — Игонин ухмыльнулся, зафыркал, а сам запихнул Зайцеву в руки собственный подарок. — Конечно, глиномесного сердечка мне уже не затмить, чую, но я рискну.
Приступили к торжественной распаковке. За окном уже сверкали фейерверки, салюты, кто-то громко орал «Ура!» в соседнем окне. Серега достал из упаковки скетчбук, обложку которого Олег сделал сам — черный фактурный фон, украшенный оттиском и декупажем: кричащими, провокационными заголовками иностранных журналов, птицами из золотой фольги и белых нитяных контуров… Олег, в свою очередь, достал из вороха упаковочной бумаги чехол для телефона. Да не простой: он держал в руках черный бампер из приятного вида резины, украшенный Серегиным рисунком. То было забавное сочетание ветвей и ягод, которые так любил Зайцев, и сокола с пронзительным взглядом.
— Фига себе! — уже вовсю орал Зайцев, радуясь своему подарку ничуть не меньше, чем сердцу из глины. А у Олега чуть щеки не трещали от улыбки.
— Ну все, будем самыми модными пацанами на районе, — он хлопнул Серого по плечу. — Ладно, время говорить длинные задушевные тосты, пить и играть в приставку, я полагаю. Готовы ли мы к этому?
— Конечно! Всю ночь напролет.
Страницы:
1 2
Вам понравилось? +20

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Наверх