Голубые купола

С самого утра, которое у Фёдора Фомича начиналось ближе к полудню, если не позже, настроение не задалось. Завтраки он любил плотные: расстегаи с осетринкой, борщ с пампушками, украинскую селянскую колбасу с солёными огурцами, блины с икрой, пироги на худой конец. Фёдор Фомич от души презирал «европейский завтрак» с его тостами, конфитюрами, йогуртами, соками и убогой чашечкой кофе. Жена его Татьяна, замороченная на диетах, давно сдалась в семейно-кулинарном споре и ничего ему не навязывала. Да и как она могла, если с утра подрывалась в свою библиотеку, едва хватив кофе с серым диетическим хлебцом. Сын Петька тоже уходил рано в институт. К моменту пробуждения Фёдора Фомича лишь домработница Варвара обычно хлопотала на кухне, гремя кастрюлями.

Но сегодня Фёдор проснулся мрачный. Голова была тяжёлой после ночного виски, как свинцовые тучи за окном, во рту сушила неприятная горечь. Тьфу! Но самое главное — это то, что не слышно было Варвариной возни из кухни. Фёдор не без труда вспомнил, что вчера отпустил её в церковь. А зачем? Ах, да, сегодня же Пасха, будь она неладна! Нет, Пасха, конечно, светлый праздник, а Фёдор Фомич самый что ни на есть православный и русский, соль земли, как говорится, но Варвара — сука. Бросить благодетеля после пьянства без завтрака, даже без рассольчику — это гнусность, и даром ей это не пройдёт. Потом Фёдор придумает, как наказать неверную челядь, а пока придётся самому тащиться на кухню, разыскивать рассол и разогревать в микроволновке что-нибудь вчерашнее.

Тьфу ещё раз на Варвару! Её вчерашние отбивнушки и так не отличались нежностью, а уж после разогрева и в рот взять будет невозможно. Распахнув дверцу холодильника, на котором выстроился по нисходящей взвод матрёшек, Фёдор по привычке пододвинул свой личный мягкий стул, уселся напротив, удобно расположил живот на коленях и стал привередливо изучать содержимое, передвигая банки, лотки и свёртки. Наконец он нашёл оставшуюся с ужина нарезку из чавычи и кеты, шматок сала, квашеную капусту и мочёный чеснок. Ну, можно ли к такой закуске подавать кофий? Смех один. И Фёдор достал бутылку «Немировки».

Стоп. Вечор, тоже за водовкой, разговор был тяжёлый. Вспомнить бы, о чём… Про пиндосов? Про либерастов? Про жидов? Оп-па, вспомнил! Этот гнойный пидор, гастарбайтер с Украины, раскопал-таки в интернете про Слонимкеров. На каком-то израильском сайтишке. Там среди знаменитых евреев — а они ох как любят пиарить своих! — матушка. Так ведь до чего жиды хитрые: нет чтоб славную фамилию поставить — Удальцовы, звучит-то как гордо! — матушкину девичью вспомнили — Слонимкер. Уж на скольких порталах постирали по его слёзной просьбе. Уж сколько сайтиков грохнули хакеры за его счёт. Так нет же, не все корни ещё, оказывается, повыкорчевал. Кто-то целенаправленно хочет опорочить благородное православное имя!

Мать Фёдора Фомича была народной артисткой. По молодости пела на сцене. Поскольку в оперу не взяли из-за узковатого диапазона, выступала в хоре ансамбля песни и пляски. Голос был грубый, но сильный. Вышла в солистки. Крашеной блондинке в сарафане с кокошником аплодировали на правительственных концертах — точное попадание во вкус тогдашней номенклатуры. Быстро попала в списки награждаемых и выездных. Ненадолго сходила замуж за танцора из театра «Ромэн». Появились Феденька, затем квартира в престижном доме и домработница.

Рос Федя в гримёрке. Мамкины румяна с белилами знал наизусть. Очень любил проводить досуг в реквизиторской, наряжаться в пыльные дамские платья и обвешиваться стеклярусом. На десятилетие потребовал себе куклу. Мама привезла с гастролей немецкую дурочку с закатывающимися глазами. Федя полюбил её страстно и стал рисовать для куклы наряды. Главный художник ансамбля посоветовал отдать мальчика в художественную школу. Так Фёдор определился с профессией.

Церкви полюбил рисовать. Особенно хорошо удавались голубые маковки с золотыми звёздами. И ведь как в струю попал с церковным возрождением! Попы, правда, не брали, разве что какой периферийной попадье на именины, но мода среди нуворишей средней руки приносила неплохой доход. Через маму завелись полезные знакомства. Творческой вершиной стал задник для ансамбля песни и пляски: голубые купола со звездами и берёзки, конечно, русские. По просьбе директора дорисовал плакучие ивы, за дополнительную плату.

Потом настало время интернета. Умные люди подсказали, что для гешефтов не худшее место. Федя освоил нехитрые тонкости: сайт завёл, купола установил, ивы плакучие развесил, творческую автобиографию сочинил. Истинно православный художник, хранитель традиций, мастер. Правда, враги народа стали появляться и гадости писать, но Федя не дремал. Кого надо — блокировал, кому-то червей и троянских парнокопытных подсылал, на кого-то писал доносы. Особо ретивых наказывал публикацией их домашних телефонов и номеров школ, где учатся их отпрыски. Знай наших! Увлекательное это дело — мочить в сортире, как говаривал кумир. Сидит Фёдор Фомич на унитазе с ноутбуком на коленях и мочит завистников и прочих гадов. Под это дело в стояке за трубами у Феди и заначка всегда имелась — бутылка «Ахтамара».

Была у Фомича и тайная страсть в интернете: картинки разглядывать. Не совсем живопись. Так, обнажённая натура, желательно в движении и групповая. «Тьфу, мерзость!» — говаривал Федя и кликал следующую. Да всё как-то мужские тела попадались, гениталии крупным планом. «Тьфу, мерзость!» Это сатана искушал, подсмотрев эротические сны художника.

Покончив с «Немировкой», художник вспомнил о заначке и захромал в сортир, опираясь на палочку с ручкой из слоновой кости. Перед зеркалом остановился, погладил изрядное брюхо, потом длинную жидкую бороду. В зеркало Федя смотрелся всегда анфас, строго не поворачивая головы. Он терпеть не мог свой крючковатый еврейско-цыганистый профиль. Затем расчёской поправил пробор посередине, разметав жирные пряди редеющих волос.

Проблемы в колене появились после третьей аварии. Ездить Фомич и так еле умел, а после стопочки и вовсе приключались частые неприятности. Но матушкины связи обычно выручали. Несколько звонков, и Фёдор ехал в ГАИ забирать права, везя пухлый конверт или ящик дорогих напитков. В последний же раз, когда его мерин поцеловался со столбом, а железяки больно въехали в коленку, матушка взбеленилась, и позвоночное право закончилось для Феди навсегда. Права не отдали, и сердце успокоилось, увы, унизительным штрафом. От переживаний Фомич удвоил суточную дозу спиртного.

Хлопнула входная дверь.

— Танька, ты чё, с работы сбежала? — крикнул Фомич командным голосом из туалета в коридор.

— Феденька, проспись! Какая работа в пасхальное воскресенье? — ответила жена, сбрасывая пальто.

— Ах, да... А где ж тогда была?

— В церкви, конечно. И тебе не мешало хотя бы в Пасху…

— Расхворался я что-то, — сменил тон на жалобный Фомич, выходя из сортира.

— То-то снова лекарством несёт за версту, — фыркнула Татьяна и ушла на кухню. — Вот тебе яичко пасхальное на закуску. А то совсем отощал за время поста, — съязвила, как обычно, женушка.

Федя молча насупился и красное со свекольным оттенком яйцо положил в карман халата.

Женат был Фёдор Фомич в третий раз. Обе прежние были танцовщицами из матушкиного ансамбля. Любил Фомич по молодости их маленькие грудки, мальчиковые балетные фигурки и узкие шёлковые трусики. Только после того, как побросали его неверные бывшие, балетных он не переносил. Татьяна у него филолог, из бедной семьи, правда. Хоть филолог и не профессия, по разумению Фомича, но для женщины сгодится. К тому же кандидат наук, о чём Фомич недавно не без гордости написал на своём сайте.

О сыне Петре написал, что пошёл, мол, по стопам отца, окончил художественное училище, теперь студент, уже готовит персональную выставку. Яблоко от яблони, мол, недалеко падает, семья талантливых людей всё же, с дворянскими корнями.

С мыслями о сыне Фомич проследовал в Петькину комнату. Достал пасхальное яйцо и положил на его письменный стол. Сына Фомич любил. Особенно маленького. Как-то Петька сильно заболел, и Фомич всю ночь просидел у его кроватки, меняя мокрые полотенца и рассказывая сказки, которые сочинял на ходу. Под утро мальчишка уснул, крепко ухватив отцовский палец. Фомич так и просидел до рассвета, боясь пошевелиться. Рука затекла, спину ломило, но будить Петьку было жалко. До сих пор помнилась эта маленькая горячая ладошка.

От баб-то какой прок? Чтоб сыновей рожали, правильно. О прочем женском «проке» Фёдор несколько лет уж как не вспоминал.

Взгляд его упал на этюдник, к которому был приколот лист с карандашным наброском обнажённого юноши. «Красиво, — подумал художник, — только мерзость». Однако залюбовался. А вскоре увидел стопку листов на краю стола, присел и стал жадно разглядывать рисунки. Всё тот же юноша в разных позах, потом двое парней в обнимку и, наконец, то, что он подспудно искал: два юных фавна целуются взасос. Фомич невольно улыбнулся. И тут же осёкся. «Ка-кая мер-зость!» — воскликнул он в голос и скомкал лист. Потом развернул, поднялся и с рисунком в руке поковылял на кухню.

— Мерзавец! Пидор! Как тебе это нравится?! Гляди на плоды своего воспитания! — Федя швырнул лист на разделочный стол.

— Ну и что? — спокойно ответила Татьяна, лишь мельком взглянув на рисунок. — Мало ли что они там на своих уроках рисуют.

— Ты мне будешь сказки рассказывать? Два целующихся мужика? Это натурщиков заставили в институте так позировать? Постой, постой… А не напоминает ли тебе этот сопляк на картинке пацана, которого он приволакивал пару раз в наш дом? В фитнес-клубе якобы познакомились.

— Не нахожу ничего общего, — ответила Татьяна, деловито глотая кофе.

Она из опыта знала, что если тему не развивать, он наберётся к вечеру и всё забудет. Но не предполагала, что тема окажется столь больной. Федя распалился и порвал рисунок в клочья, изрыгая ругательства.

— Откуда напасть такая? Я его так воспитывал?! — перешёл он на дискант. — Это всё ты, филолог сраный, книжки пархатых писак ему подсовывала. Помнишь, я его в футбольную секцию отправлял? А ты всё фитнес-хуитнес… Да там пацаны только кривляются друг перед дружкой да на мускулы заглядываются, да на кое-что ещё! Футбол — вот настоящий мужской спорт. Блядское твоё отродье! И родня твоя очкастая…

Татьяна выплеснула стакан воды Фёдору в лицо. Он осёкся, присел на свой мягкий стул, отёрся. Потом вскочил и ударил жену тростью по спине. Она даже не ойкнула. Только, не поворачиваясь, глухо сказала:

— Устала я от тебя, Федя, — и с грохотом бросила в мойку тарелки.

Потом быстро оделась и, ни слова не говоря, выскользнула за дверь. Фёдор продолжил бить посуду, потом допил из горла «Ахтамар» и стал есть холодные отбивные руками, не чувствуя вкуса. Затем свалился на любимую козетку и захрапел.

Уж начало смеркаться, когда он проснулся. «Мой сын — пидор» — первая связная мысль, больно уколовшая его распалённые извилины. Он схватил мобильник и набрал номер матери.

— Мама, ты представляешь, мой сын — пидор, а жена шлюха!.. Да я спокоен… уже проспался… Как у тебя? Оба?.. Ты что, с ними заодно? Мама!.. Как не вернутся? А Петька?.. Не хочет меня знать?.. Да будь они прокляты! Без них проживу, так и передай!

Фёдор запустил телефоном в неповинный в его горе и позоре холодильник. Хотя почему неповинный? Выпивки ж сволочь больше не даёт. Досталось и матрёшкам, ряды которых стремительно и с грохотом поредели.

По привычке полез в карман за мобильником. Позвонить Петьке. Но телефон-то разбил. Ну и чёрт с ним. Не больно-то и хотелось.

Он проковылял в кабинет и плюхнулся перед мольбертом, на котором сияли очередные голубые купола и зеленели бесконечные берёзки. Как же он их ненавидел.