R.Vargas

Скетчбук

Аннотация
Друзья четыре года. Две родные души. Все меняется совсем не вдруг. Что мы прячем за молчанием друг от друга и от самих себя на протяжении нескольких живописных сессий в мастерской?
…Допустим, я такой. Я держусь, мне перед ним стыдно. Этот стыд объясняется только страхом потерять его, если он не примет этого. Будет сложный, неудобный разговор? После того как все всегда было так просто! Кто есть кто. Кто кому кем может быть и кем не может… Когда мы встречаемся и прощаемся, он обнимает меня, а я его. И этот момент, эту иллюзию полной близости, слияния с ним, я пытаюсь сохранить в себе до следующего дня.
…И вот мы вместе. Открыв себя, приходится во многом закрыться от мира. Или научиться заново жить в нем?


Впервые

Раф

Этот парень появился в кадре, когда я снимал себе референс для студийной работы. И мне показалось, что он специально хотел остаться у меня в этом кадре. Он улыбнулся на камеру. Потом отошел, сказал «извини», и я, вместо того, чтобы вспылить – со мной бывает, когда спешу – я даже сказал: «А оставлю-ка я тебя. Если ты не против.» Рыжий, забавный. Он поинтересовался, где в конце концов окажется его изображение.
– Сильно преувеличено, что это будет твое изображение. Ты можешь там не узнать себя.
– А что ты со мной будешь делать?
– А вот что буду, то и буду. Ты сам на это подписался.
– И все-таки?
– Я не фотограф, фото – это только референс. Я художник или что-то вроде этого.
Он улыбнулся:
– Что, совсем Пикассо?
– Нет, Рафаэль, – я потянул ему руку.
Он прыснул со смеху, аж скрючился. А потом протянул мне свою, тонкую бледную ладонь с гуманоидными длинными пальцами. Его звали Золтан, Солти.
– Меня на самом деле Рафаэль зовут. Мои сокурсники ржут, не стесняясь, как кони, да и преподаватели иногда.
– Прости, – он улыбался открыто и миролюбиво, я не мог разозлиться на него.
Мы обменялись номерами телефона. Он хотел посмотреть, что у меня получится. Но мне показалось, что не только. Я пропал на три дня. Я несколько раз сделал в разной технике этот вид на мост, с фотографии: серая, ветреная, неуютная осень, ветер гонит коричневую листву, и единственным ярким пятном на всей этой картине – рыжая голова моего нового знакомого. Но мне захотелось нарисовать его неуловимое лицо. Отдельно, а не как фрагмент городского вида. Как назло, ничего не получалось. Это был не он!
Он потерял терпение первым. Звонил просто так. Звал меня гулять по городу вечером. И я сел и за пятнадцать минут вылил на бумагу с акварелью вместе то, что услышал в трубке. Его голос дополнил, то чего мне не хватало. Он будто завершил недостающий фрагмент. И хоть это было все равно не то, что в действительности, я решил отдать ему его портрет работы уже не совсем Пикассо, но еще не совсем Рафаэля.
Его голос сложно было перепутать с чьим-либо другим из всех, знакомых мне. Не очень высокий, но звонкий и такой… полётный. Он звал куда-то вверх. Неважно, о чем он говорил. Потом я узнал, что он актер дубляжа и озвучивает мультики или дублирует иностранные фильмы. Но если бы я не разговорил его, он, скорее всего, ничего не рассказал бы. Я нашел на ютубе несколько мультиков с его озвучкой. Просто стало любопытно. Но просмотр закончился тем, что их герои вымерли для меня. Вместо них я слышал его. Не то, что он за них говорил, а его голос, который придавал или уничтожал смыслы. Обладая такой почти магической силой, он ею совсем не пользовался. Никакой «актёрщины» в жизни. Он оказался, простым, искренним и совсем не умел «держать лицо».
– Я поэтому и не в кадре, - сказал он, как всегда, улыбаясь.
– А хочешь?
– Нет. Они заложники своих ролей, а я – нет.
Он приехал на очередную нашу прогулку на мотоцикле. «Чоппер», моторище – страсть, на сидении даже для двоих места много. У него было имя – Монстр. Закончилось это путешествие тем, что заехав в несусветную глушь, километров 50 от города за впечатлениями и нереальной красоты видами: конюшни, ипподром, озеро – мы возвращались в шквальный дождь; ветер буквально швырял воду в наши лица, пришлось остановиться в каком-то баре у дороги, чтобы просохнуть. Все, что осталось сухим – это мои этюды, моя папка не пропускает воду. А сами вымокли до трусов, хоть выжимай.
Он поил меня глинтвейном, который оказался очень вкусным для такой забегаловки. Или это просто потому, что я ничего не понимаю в напитках. Откуда? – покинув в 18 интернат, где я провел три года с момента гибели моей семьи, я еще года два думал только о том, как заработать на самое необходимое. Но была мечта – художественное образование. Я не считаю, что у меня есть талант, просто люблю живопись. Я в ней жил, сколько себя помню. Этого мало, чтобы с тобой кто-то связывался, платил тебе за твою работу. Теперь я студент, я старше моих сокурсников, тех самых, что гогочут, что я Рафаэль. Так что я не избалован гастрономией. Пью глинтвейн в первый раз. Волшебная смесь вина, апельсинов, корицы приятно обволакивает горло. Мой друг потягивает из своего стакана, часто поправляя мокрые медные волосы, чтобы не падали на лицо. Потом он просит обед на двоих.
– Прости, я тебе компанию не составлю. Поешь один, – смущаюсь я.
– Мы с утра не ели. Ты на батарейках работаешь?
– Не могу.
Он мог быть упрямым, если хотел.
– Из-за меня мы оказались здесь… Кстати, а где мы?
Официантка назвала место, куда нас занесло. За окнами продолжало лить.
– Мне так хочется сделать для тебя что-то. Хотя бы накормить. Раф, у тебя глаза голодные, не объясняй ничего, хорошо?
Он обожает непредсказуемые повороты жизни. Он их сам перчит и солит. «Зато интересно,» – оправдывает он свой выбор, начисто лишенный логики, зато обещающий экстрим. Правда, он и решения в мягко говоря, нестандартных ситуациях, находит мгновенно. «Ну ты и Цунами!» - однажды обмолвился я, когда мы уже большой компанией, в основном мои друзья, в среду которых он вошел легко, как будто всю жизнь их знал, оказались в незнакомом городке без денег, еды и воды. Он упросил парней, которые пели в подземном переходе, позволить ему спеть вместе с ними. Он пообещал, что люди не будут походить равнодушно мимо, одна песня! Если вы захотите, может, и больше. О, это был драйв! Одна из девчонок нашей компании даже станцевала. Волшебная сила искусства действует благотворно даже на сонные обывательские умы. В футляр от гитары посыпалась и мелочь, и даже что-то покрупнее.
– Еще? Но теперь уже честные 70 на 30. Разумеется, 70 ваши. А то у нас воды нет с собой даже.
Они согласились, мини-концерт состоялся. Потом отдали нам с собой свою воду.
– Чувак, как тебя хоть зовут? – спросили наши подземно-переходные колаборанты.
Он вскинул рыжие брови, что придавало лицу милое и смешное выражение, и ответил:
– Цунами.
Так новое имя приросло. Он оправдывал его на все сто. В тот день его заслугами мы вернулись домой в тентованном грузовике для мебели.
Я с ним вместе подсел на такие выходные. Веселее и интереснее друга у меня еще никогда не было. Ноябрь усадил нас в городе, но это не сделало нашу жизнь скучной. Он пошел со мной в качалку, когда моя спина начала страдать от статичной работы – долго стоять либо сидеть на одном месте. Спорт ни для него, ни для меня не был пунктиком и жизненной необходимостью. Он бегал по утрам. Я встаю с трудом, для меня это был бы подвиг. «Тебе это нравится?» – интересуюсь я. – «Нет, сердце надо тренировать, дозировано, понемножку.» Моя работа начала приносить хоть какие-то результаты: у меня брали уроки. Мне тоже хотелось сделать для него что-то, он всегда так щедр ко мне. Ни за что, просто так. Он собирает нас всех: 15-го числа его день рожденья. Идем попеть караоке, поесть креветок – там их делают божественно!
– Раф, а когда твой? И почему я до сих пор не знаю?
Я смутился. Только недавно был. Первого ноября. Сценарий тут же меняется с его легкой руки: мы отметим их вместе! Мы, оказывается, пришли в этот мир с разницей в две недели. Он ничуть не обиделся, что я промолчал про свой день рожденья.
– Давай ты сам выберешь себе подарок, - предложил он. - Я хочу, чтоб тебе это было нужно.
– Тогда пошли в кино или на спектакль. Мне это очень нужно. Пусть это будут билеты куда-нибудь. А я тебе что подарю?
– Такой блокнот со специальной бумагой внутри. Я не умею рисовать, но иногда меня очень тянет изобразить что-нибудь. Как он называется?
– Скетчбук.


Жизнь – скетч


Цунами

 

Если честно, мне уже кажется, что мы были вместе всегда. Мне странно, что была жизнь до него, без него. Конечно, я помню тот вечер осенью, когда мы познакомились почти случайно. Почти. Но память иногда играет со мной в такую игру: подкладывает под этот момент необычное ощущение, что он был рядом и до этого.

Красивый парень фотографирует вид у въезда на мост Свободы. Он поглощен этим. Такие люди завораживают: в нем живет гармония, она почти видимая и осязаемая. Мне на минуту захотелось стать им.

Почему? Потому что день выдался паршивый, один из тех, когда хочется стать кем-то вместо себя самого, завернуться в другую жизнь, как в одеяло, в такую, где я  буду представлять из себя что-то ценное, интересное, а я сегодня был моллюском, у которого оторвали раковину. Моя запись закончилась сегодня раньше, в половине четвертого я уже иду из студии. Сплетнями я не интересуюсь, но в спину провожают недвусмысленные взгляды, девушки в курилке, когда прохожу мимо, прикручивают звук, но стоит отойти, слышно: «Да кому он, такой, нужен?», «Я бы, даже если бы он остался единственным парнем на свете, ни в коем случае», «Она правильно сделала» и много чего еще. «Она» - это Ката. Все было честно, она не говорила никогда, что меня любит, даже что я ей нравлюсь. Это я, дурак, хотел доказать, что могу выйти из запасных вариантов и стать… А кем? Ответ не нашелся, не мог найтись. Потому что для этого с самого начала, с первой секунды, должно объединять что-то другое. Чего у нас не было. 

Я шел мимо этого моста, понял, что он снимает, но вместо того, чтобы прошмыгнуть побыстрее, повернулся к нему лицом. И он махнул мне: «Подойди». Я извинился, что помешал, но его серые глаза немного округлились при слове «мешать». Нет, ничего подобного. Он спросил, не может ли он оставить мое не совсем случайное фото. И во мне тогда проснулся внутренний бездомный щенок и завилял хвостом.

«Ра-фа-эль»…Это редкое у нас имя, черные волосы и глубокий оттенок сохранившегося с лета загара выдавали средиземноморские корни. Он и вправду оказался наполовину испанцем и даже жил там лет до десяти. Он чуть заметно смягчал иногда «ль» там, где не надо, больше никаких признаков акцента у него не было. Он сохранил внутри много испанского солнца Коста- Дорада, хватило и на меня. Мне с ним тепло. У него шутки через слово, – тореадоры, конкистадоры и инквизиторы – это все мимо, не его порода. Он меня смешит… Наверное, у него не такая уж смешная жизнь, судя по очень старым кроссовкам, вытертой джинсовой куртке и штанам. Раф не выглядит во всем этом опустившимся, старые вещи приобретают на нем оттенок небрежной эстетики путешественника. Вот с кем мы и отправимся за впечатлениями, самым ценным, что может быть. Он повсюду таскает за собой в небольшой папке, которая, по-моему, не боится ни воды, ни огня, блокноты для зарисовок, карманную палитру и несколько тюбиков с красками, штук пять. Удивительно, как из этих пяти цветов получаются такие реалистичные яркие работы. Я был растроган: он сделал мой портрет. Это кроме вида на мосту, который тоже не обошелся без моей худой длинной фигуры с растрепанными от ветра волосами. Мы зашли перехватить что-нибудь,  вместо ужина. Он любит жареную картошку. Я ее тоже люблю, но наверное, со средствами у него правда беда. В итоге почти насильно кормил его пастой «Карбонара». Она ему понравилась. 

Я спросил, есть ли у него девушка. Он ответил, что ничего не может дать никакой девушке, даже самой нетребовательной, подтвердив мое предположение. У меня самого в этом плане все плохо. Мне никогда не казалось, что отношения с ними – это обязательно какая-то сделка. Но если я мог и хотел что-то дать, для них это ничего не значило. Уходил «в никуда», ни разу  не спешил с новыми отношениями. Не то, чтоб я сентиментален до соплей, просто найти кого-то на пару раз мне никогда не хотелось. Объяснение своим неудачам я все  же нашел: то, что потом превратится в любовь, возникает сразу, с первой секунды. Не каждой искорке дано разгореться, но если ее не было, то ничего не будет. Намного позже я понял, – сначала ужаснулся, а спустя время как будто один из фундаментальных законов открыл – что у нас с ним это искрило, как аргоновая сварка, которая сплавила нас без шва, по-сиамски.

Я не знал, что он считает меня счастливым, заводным и веселым, но стал таким с ним рядом. Раф переименовал меня. Цунами. Единственное в жизни прозвище, на которое мне хочется отзываться. «Цу», - прикалывается он, когда из меня начинает слишком рваться внутренний ребенок.

Гоним на моем старом байке на свежий осенний воздух. Мы уже так далеко, что и название этой местности не знаю. Ничего, выберемся. Ну, уж если   сегодня не получится, - он порисовать хотел, - завтра все равно воскресенье. Надо сказать, рисует он заразительно. Кажется, что это очень просто, когда следишь за его руками. Все как само собой растекается в живые и очень характерные образы. И лошадки у коновязи, покрашенной ярко-красным и синим, и деревенский дед с удочками идет с озера, и собака гоняет кур. Его руки – это тоже шедевр. Он левша. И на запястье этой руки он носит черную повязку. Я не решился спросить почему. Смуглые сильные пальцы, ногти красивые. Крупные, удлиненные пластинки. Кисти жилистые, рельефные вены струятся, убегают под засученные рукава куртки. Полдень выдался жарким, несмотря на конец сентября. Раф сбросил свою джинсовку, одну на все случаи жизни, снял клетчатую рубашку и завязал ее рукава на узкой талии. Я невольно улыбнулся. Смуглый торс украшало тату на правой груди: одноименный с ним черепах-ниндзя  со зверским выражением морды и двумя трезубцами.  Друзья набили, за то, что он для их татуировок эскизы делал. «Позагорай, солнца больше такого не будет,» - предлагает он. Со своей капризной кожей я моментально обгораю, но в сентябре ультрафиолета мало. Подставляю кости под последние теплые лучи. Раф делится  со мной листами, –сидим, рисует, загораем. Потом случился дождь и ураган, и ночевка в маленьком гостевом доме прямо у шоссе. Мы спасли рисунки, но на нас не осталось сухим ни сантиметра. Водопады с неба не прекращались всю ночь, стук дождя в окна и по крыше не давал спать, и мы разговаривали, свернувшись калачиком под сухими, теплыми и уютными одеялами. Я много раз спрашивал себя потом, почему у нас не случилось уже тогда? Могло же. Скетчи никто не исправляет. У любого художника их можно на килограммы считать. Из них может получиться эскиз для шедевра, а может и ничего. Для нашей картины мирозданию потребовалась целая гора. 

У Рафа под повязкой ожог на руке, с внутренней стороны, где кожа нежная и сильнее болит. Странные круги, как будто капало что-то раскаленное. Может, он сам расскажет когда-нибудь. Если замотать повязку потуже, она вполне может предохранить лучезапястный сустав от травм. Он с ней в тренажерный  зал ходил. А на другой руке обыкновенный красный напульсник. Оказывается, он занимался в качалке из-за травмы спины, а не ради красоты, которой ему перепало столько, что хватило бы на несколько человек, и которой он как будто бы не замечал вообще. Комплексовал – надо и не надо! Его непростая жизнь, в которую он не торопился меня пускать, расставила его ценности совсем иначе, чем у всех наших ровесников. По крайней мере, он мог гордиться только тем, к чему приложил руку. 

Он подарил мне скетчбук на день рожденья. Я сам его попросил, но к нему он добавил целую кучу всего того, чем в них рисуют профи: специальные ручки, маркеры и карандаши. Мне было неловко, -  я захожу с ним иногда в магазины за всякими арт-штучками, они недешевые, но он так радовался, что мне нравится этот подарок. В итоге я понял, попробовав на принтерных листах этими ручками и всем остальным нарисовать хоть что-то похожее на жизнь, что этот скетчбук я начну уж точно не сейчас. Оставил его ждать своей большой миссии.


Дао. Путь непутёвых.

(Раф)

 

Я в его комнате. Эта комната не то что говорит, а прямо-таки кричит о своем обитателе. Год назад, поступив на работу, он перебрался под этот съемный кров. Вся одежда висит на спинке одного стула. В углу несколько банок из-под колы. На кровати спит гитара. Его ботинки, кеды, кроссовки стоят в прихожей не парами, а единой мозаикой, внутри одних торчат теплые шерстяные носки, скомканные гармошкой. Могу поспорить, он снимает их с ботинками одновременно. Я улыбаюсь. Он спрашивает, почему.  Ты еще спрашиваешь! Просто твой дом - отражение моего. Как если бы я оказался в параллельном мире, и увидел там дом, «параллельный» моему! Но одно существенное отличие было. По всем стенам развешены всякие штуковины на память. Все мои работы, где я рисовал его, над его кроватью. Везде, даже на кухне, коллажи из фоток, билеты в кино, на концерты, на поезда, и два совсем уж удивительных экспоната: в маленьких рамках, влепленные в какую-то затвердевающую синюю основу – в одной продолговатый морской камень сантиметров десять в длину, с дырками, как сыр, а в другой – осколки разбитой чашки. Неужели он, легкий, шебутной, способный гениально импровизировать на ходу – и вдруг держит в себе все свои осколки?! Я начинаю понимать, и даже немного жалею его. Привязчивость и открытость – это яд для его чуткой натуры. Я тоже привязываюсь легко,  а отпускаю тяжело, но я более замкнут. Ни про жизнь в интернате, ни про моих родителей – медиков, исследователей, которых отобрала у меня африканская геморрагическая лихорадка, я не рассказываю до тех пор, пока расспросами не  припрут к стенке. Нет, это не тайна, но многие мои осколки я бесполезно пытаюсь вытащить и выкинуть. Впечатление от этого дома даже немного посбило мой настрой оторваться сегодня с ребятами.

Мы забежали, чтобы он переоделся,  собираемся на тусовку в клуб. Мои друзья ее устраивают. Будет костюмированное шоу. Надевать ему, как и мне нечего. Нужно что-нибудь специфическое, костюм какого-нибудь потустороннего существа или, например, киногероя. Из какого-нибудь фантастического блокбастера. 

Он заметил, что я задумался, и в дороге у него возникла мысль зайти купить аквагримм. Мы гладко забрали волосы и нагиммировали даже их, в туалете, перед тем как выйти к людям. От нас шарахались. Цунами узнавали по улыбке, меня по повязке, сопровождая каким-нибудь восторженным и достаточно крепким словом процесс нашего опознания. 

Мы недолго побыли там: мне вдруг захотелось привести его к себе. Я оттягивал этот момент, чтобы у него не появилась жалость ко мне. Ведь у меня в прихожей только одна пара обуви. Та, которую я снимаю с себя вместе с носками. Он легко пьянеет, поэтому сегодня может не заметить. И мы идем ко мне, смеясь и пугая встречный народ, два нагримированных ходячих кошмара – решили остаться в образе до дома. 

В моей мастерской стены синие. Посередине пружинный матрас, застеленный пледом в зелено-красно-белые клетки. А работы, и недописанные, и готовые, стоят вдоль стен на полу. Я тоже снимаю эту квартиру. Она не моя. Ее хозяйка заходит за платой сама, удостовериться, что я ничего не взорвал и не сжег. А еще: не затопил нижние этажи, не вынудил соседей жаловаться на меня в полицию, не привожу путан и еще много разных «не». Вбивать гвозди в стены тоже не одобрялось, их должно быть столько, сколько было до меня. Единственное, что я себе позволяю, это разбрасывать носки и не прибираться каждый день. Времени на это мне откровенно жаль. Так что банки из-под колы, пива, мохито под кроватью и в углу выносятся один раз недели в две. Что, редко? А я и не покупаю себе это часто. Соорудив на двоих бутербродов и кофе, мы располагаемся на матрасе, как библейские иудеи, которые «возлежали» на пирах. Вместо кофейного столика – фанерный планшет для больших акварельных работ. Мы смотрим друг на друга  и не можем сдержать смех: две инопланетные твари вполне по-земному с аппетитом трескают  тосты с паштетом. Я знал, что вся фотосессия с этими образинами будет тоже висеть у него над кроватью.

Он еще про девушек меня спрашивает. Мы сидим, почти уже не пьяные, и все так просто, что хочется нажать на паузу в этот момент: время, не беги! Может, когда-то, после, будут девушки. А будет ли так же просто, что даже приятно ноет внутри? Какая девушка будет, перемазавшись в аквагримм, жрать паштет, магазинный, из баночки, а потом, помыв раскрашенную голову, и даже не высушив волосы, которые будут вот так же, как у него сейчас, пахнуть лаймом, рухнет на этот матрас по диагонали, и через секунду отрубится, и будет улыбаться во сне? Нету такой девушки, и когда будет – неизвестно. 

Попытки найти ее были, но я разочаровывал их даже быстрее, чем они могли бы разочаровать меня. Все закончилось Моникой. Ее увлечение живописью, конечно, было заготовленной легендой. Взяв несколько уроков, за которые я категорически отверг оплату, она потеряла к ней всякий интерес, стоило мне начать за ней ухаживать. Мой опыт совсем не был богатым, но Господи! – как все было предсказуемо! Равнодушие к искусству меня не обижает, нет. И не является мерой чувств ко мне, я не сноб. Моника в своем роде оказалась просто гениальна: ей было о чем говорить со мной целых два года! 

 

Дао. Путь непутёвых

(Цунами)

 

Главное – есть человек, который придет, услышав в телефоне твой больной, поникший голос. А еще запрыгнет с тобой на мотоцикл и помчит, куда твои глаза глядят, подвинув до завтра дела. Или просто обнимет и не будет спрашивать, когда ты уткнешься в его куртку лицом, почему оно мокрое. Рафаэль стоит на пороге, а я сижу, глаза в точку, и даже не замечаю его появления. «Это ваша грустная песня?» - слышу из прихожей, и – о, чудо! – беспросвет кажется мне самому чем-то… не моим. Мне его выдумали.

Она сама считала, что в первую очередь была мне другом. Теперь у меня появились очень большие сомнения, что она им была. Магда. Умная и подкупающее простая. Я испытывал в ней странную потребность, характер у нее невозможный, спорить с ней бесполезно. Мы не соглашались друг с другом без конца, наши взгляды на миллион самых разных вещей расходились, и при этом мы прекрасно понимали друг друга, разве что мысли не читали. Без нее мне было пусто.  И как только ей удалось выработать во мне эту почти наркотическую зависимость от нее? Я надеялся, что что-то изменится, или изменимся мы. Если захотим. Глупый. Мы оба признавали, что близость для нас не была главной. То есть главной была близость наших душ,  изорванных в словесных боях без правил..  И хоть кровать занимала далеко не первое место, она стала той самой картой карточного домика наших непростых отношений. Ей   хотелось, чтобы все вспыхнуло как сухая трава, пожар был быстрым и всепожирающим, а когда дым в головах рассеется – пусть даже осталось бы не совсем понятным, что нас так подожгло. Как будто ничего не было! 

Она была огнем, а мне хотелось стать водой. То тихим ручейком, который струился бы по ней, то морем, которое мягко бьется в нее, перекатывая острые камушки ее ершистого нрава, сглаживает, убаюкивает в ней все резкое, острое, - пусть оно хотя бы спит, если не может  совсем исчезнуть. Я хотел оставаться в ее голове. Чтобы по мне скучали, чтобы про меня думали, если я не рядом.

Разговор начистоту состоялся, когда я, видимо, осточертел ей.

– Ты хочешь, чтобы тебя долго гладили? – спросила она как всегда, прямо.

– Хочу, а что? – удивился тогда я.

– И целовали чтобы до одурения?

–Да!!  А до чего надо?

–Только чтобы завести. И ты любишь, наверное, когда тебя языком облизывают?

–Да!

– Вот видишь… А я всего этого терпеть не могу, весь настрой пропадает. Прости, но я должна была это сказать.

– Я все понял…

Тогда я опустил голову и стал собираться домой. Магда не держала. Она наверное уже решилась милосердно отсечь вовремя эту раковую опухоль в виде меня. Или она считала себя и свое присутствие в моей жизни чем-то токсичным? – Позже я понял, что правдой было именно это. Я страдал. В тот момент не выдумал ничего лучшего, чем сказать:

– Ты просто не любишь меня.

– В том-то и дело, что люблю. Не хочу испортить жизнь хорошему мальчишке. Ты классный, веселый, ласковый, но мне не это нужно. Ты как друг идеален, но…

– Вот это уже вряд ли.

– Ты обиделся, и не хочешь быть мне никаким другом, ни хорошим, ни плохим. Мне в тебе мужчины не хватает. Ты для меня мальчик, пацан, и похоже, останешься таким на всю жизнь.

Эти слова вызвали у меня только протест. Я тихо закрыл ее дверь насовсем. Ей хватило мудрости никогда не позвонить мне больше. Потом, конечно, я понял: по-другому выйти не могло. Мальчик. Маленький пацанёнок, который хотел, чтобы его любили. Ей было не за что меня любить, а просто так - не получалось.

В тот день Рафаэль зашел вечером ко мне. У меня оказалось не заперто, забыл совсем. Я сидел с ногами на кровати, мучил гитару и, уставившись в одну точку, напевал «Soon we’ll be found». Пока  я верил, что у нас с ней что-то получится, это была песня, написанная про нас. Теперь это просто привычка. Вой собаки на луну в абсолютно безлунную пасмурную ночь. «Это что, ваша грустная песня?» - помявшись немного в дверях, спросил он. «Нет. Теперь, похоже, только моя»… Он еще не сказал ничего, а мне уже понятно, что она и была только моей. Как и все остальное, что грело меня это недолгое время. А что было ее?.. 

Только непонятное притяжение, наркоманский морок. Я улыбаюсь. Может, я кажусь ему сейчас ненормальным. Я молча повисаю у него на шее. Ему кажется, что мне плохо,  а мне хорошо! И я говорю: «Пошли куда-нибудь? Не хочу взаперти.»

Я не думал, что через год буду утешать его в примерно такой же беде. Общего у этих событий было только главное – все закончилось. На этом общее тоже заканчивалось. Если мой разрыв с Магдой был тихим и грустным, То Раф сам ушел от Моники, очень горячо, абсолютно по-испански, и в этом было так много гнева и боли, что его тормозной путь оказался длиной в пару недель. Мы в это время ходили в кино, в театр, на концерты, чтобы отвлечь его. Помню неудачно выбранный спектакль: его сюжет один в один повторял их с Моникой историю. 

Она казалась мне до этого вполне милой. Она не страдала излишней упертостью. Не была меркантильна. «Так что же она хотела?» - не унимался я. Оказывается, Раф даже делал ей предложение! Он просто не представлял, куда же дальше, и подумал, что она ждет этого. Нормально после двух лет вместе. Только это милое существо ждало совсем другого и  разложило по косточкам причины невозможности их совместного бытия. Когда он говорил об этом, от него почти что искры сыпались:

– Мы все время на взводе! Я, дурак, думал, что мало времени с ней провожу, мало внимания уделяю. Нет, из-за этого расстаются в тупых мыльных операх! А в жизни – два эти года прошли впустую, как я ничем был, так я ничем, ни с чем, – и остался, а она все это время пыталась перелепить меня в человека – скульптор! Понимаешь, в совсем другого человека, которым я никогда не был и не буду! Пока не оказалось, я говно, из которого ничего путного не вылепишь, такие дела. 

У моего Рафаэля в мастерской появилась Сикстинская Горгона, от слова «sixteen» - с шестнадцатью очень реалистичными склизкими гадами на голове и с оскаленным лицом Моники. Наверное, это его успокаивало.

 

Мы устраиваем ворк-ауты на стадионе школы в пяти минутах ходьбы от его дома.  У меня сюрприз: я буду не один! Я появляюсь бегом, и все равно не успеваю за ней. Это суперскоростное, вертлявое, сумасшедшее существо, я ее все равно не догоню. Потому что она лабрадор. Восьмимесячный, почти набравший экстерьер, но еще не остепенившийся щенок лабрадора. Моя милая Ночная Фурия. Неожиданная подружка. 

…Это было несколько месяцев назад. Сосед по этажу упал на моих глазах прямо у подъезда. Я подбежал спросить, чем я могу помочь. Он ответил: погулять с собакой. Мы позвонили в скорую, приехали врачи, он оставил мне ключ и настаивал отдать за собачьи прогулки денег, но я не хочу. Ее зовут Ида. Она оказалась еще пятимесячной малышкой. Она, пожалуй, будет мне нужнее сейчас, чем я ей, а то я что-то совсем обленился. Пока он в больнице, я забрал ее пожить к себе. Она будит меня по утрам, мы бегаем недалеко от дома по парку, который доходит почти до самой набережной. Она веселится, прыгает на меня, все штаны перемажет в земле. Дитя природы. Природа ничего не драматизирует…

Он вернулся с диагнозом. Рак легкого, третья степень. Жалко мужика. Шестьдесят, можно жить и жить. Когда ему становилось получше, он выводил ее сам. Но его болезнь, не распознанная вовремя, одерживала верх. Он на глазах таял. Я даже ему за едой ходил. Гуляли мы с Идой теперь постоянно: утро, вечер, утро… И этот день настал. Его снова забирали в больницу, и он попросил меня пристроить ее в собачий приют или отдать в хорошие руки. Не усыплять же ее. 

 – Господи, как вы могли подумать!? Я оставлю ее у себя. Она ведь все это время была немножко моей собакой, – я отворачиваюсь, будто смотрю на Иду, смахиваю ладонью слезы, чтобы он не видел: он не вернется, я понял. Сгорел за несколько месяцев, сгорел…. 

– Да ты не плачь, каждому своё. Значит, мне пора. И я знаю, что говорю, найди человека, который ее возьмет. Хозяева этой квартиры тебя с собакой держать не будут.

– Ну, переберемся куда-нибудь, давно хотел.

Он обнял меня на прощание. Мы с Идой вышли проводить его. Смотреть ему вслед псина не могла, скулила и норовила заскочить в машину. Я потом неделю не отпускал ее с поводка, боялся, что убежит.

 Ида рвется с прогулки к своей двери. Я мягко, но настойчиво тащу ее за ошейник к нашей, где она провела немало дней и ночей, вроде не привыкать. Она вырывается и начинает выть. Природа не драматизирует… не говорите мне эту чушь, ладно? Да, и еще слово «сука» – не люблю, – это, пожалуйста, без меня, и не про мою девочку. Когда слышу его на выгуле, оно меня раздражает. 

Как только я отдал ключ соседской квартиры появившимся родственникам (где они были, пока он нуждался в самой элементарной помощи?), мы с Идой уехали. Мои от нее в полном восторге, родители, брат, сестра, племянники, их четверо. Я младший ребенок в семье, это у меня пока никого кроме собаки. Детвора ее неустанно гоняла, - они часто прибегают сюда после школы, все живут недалеко друг от друга. Но побыв у родителей с неделю, я чувствую, что начинаем стеснять друг друга. Не знаю даже, кто кого больше. Так что у меня две новости: я переезжаю. И наконец пойдем знакомиться с моими друзьями, моя четвероногая мадемуазель.

До последнего Рафу не рассказывал, что у меня уже две недели есть это чудесное существо. Она произвела фурор среди нашей компании, но Раф сказал мне, что собак заводят от безысходности. Я немного обиделся, я не по собственной воле ею обзавелся. Ну да, не смог никому отдать, привык к ней... Что я? – конечно, он прав, это мой выбор –   оставить ее у себя. Возможно, он не привязывается ни к чему и ни к кому, интернат еще не такому научит. Я другой.

– Она тебя не слушается, – объяснил он, – хоть она и очаровашка и никогда не будет кусаться, как ты с ней будешь справляться дальше?

Он видит то, чего не вижу я. Так бывает сплошь и рядом. Я решил поискать кинолога.

У него тоже новости, и довольно приятные: он будет иллюстрировать книгу с древнегреческими мифами, но не в классическом, а в игривом, небрежном скетчевом стиле, это классная идея оформления, даже я оценил, хоть и далек от этой темы. Просто представил, как эту книжку с непринужденными рисунками листать приятно. А главное, далеко ходить за натурой не придется. Весь греческий пантеон у нас в тренажерке обитает. Он схватился, как за соломинку: серьезное издательство, будет здорово, если совместная работа будет продолжена. Но его вечные профессиональные комплексы не давали ему покоя. Академический рисунок он считал своим слабым местом, которое с головой может выдать непрофессионала. Он стал брать планшет с листами и карандаши на тренировки, и позанимавшись, устраивался где-нибудь в уголке порисовать друзей «в процессе». А потом возникла мысль попросить ребят немного посидеть в нужной позе. Он начал делать всех своих Зевсов, Аполлонов и Дионисов с натуры. Мы перекочевали в его маленькую мастерскую, и веселились там вечерами, пока он отрабатывал быстроту и точность, мимику и пластику, - времени ему давали всего ничего. 

Мы на школьном стадионе. Летом в качалку ходить совсем неохота. Мне вообще туда неохота ходить, потому что результат всех моих усилий практически нулевой. Я длинный, сто восемьдесят шесть, мослы не обрастают мясом, только теперь, после двадцати пяти, я понемногу начинаю становиться похожим на мужчину, а не на зеленого подростка. Кстати, Раф такой же, сантиметр в сантиметр, но он не воспринимается ни длинным, ни угловатым, все это – про меня. А по него «высокий и подтянутый». Красивый, не гипертрофированный рельеф. Из его греков Персей именно с него выйдет самым похожим. И за Горгоной далеко ходить не надо, у него на стенке висит. 

 – Ты что смеешься? 

– Один персонаж у тебя уже есть. Моника. Персея с себя нарисовать не хочешь?

– Подумаю. Присядешь мне на спину? Я в планке постою, плюс шестьдесят килограммов не помешают.

– Семьдесят. Я далеко не воздушный шарик по весу.

Я сел верхом, держусь за его плечи. Они открытые, на нем красная боксерская майка. Смуглая, чуть влажная кожа под моими ладонями, странное, совсем новое ощущение, я не помню, кроме объятий при встрече и на прощание, касался ли я его вообще когда-нибудь? Просто, без повода? Он меня – да, для него это было естественно. В моей семье тактильный контакт был практически табу, мне с детства внушали, что мое прикосновение будет либо неприятно, либо расценено человеком, как вторжение, посягательство на личное пространство. Он же звал меня в это свое пространство. Или показалось? У меня по секундам рос пульс. Когда я слез на землю, смарт-часы, с которыми я бегаю, выдали 120 ударов в минуту. У него было 107. Что со мной? я ведь ничего не делал, а как после кросса. 

– Как ты? 

– По-моему, надо уходить с солнца. Я домой.

– Тебе плохо? Давай я тебя провожу?

– Нет, Раф, оставайся с ребятами, я доеду.

Первый раз в жизни я закрываюсь от него. Почему? Он звонил раза три, спрашивал, живой я там или как?



Мастерская

Раф


Я предложил порисовать его, пока серия иллюстраций не закончилась. Мне его не хватает уже. Вокруг суета, люди, а я хочу побыть с ним одним. Я сейчас понял, что не знаю свою грань, где переход от дружбы к влечению, и оттого, что я чувствую его, мне не по себе. Его попросту не было, ни к одному мужчине. Было другое. 

Побег из интерната. Аварийный дом. Бродяги, которые забредают ночевать. Это люди, незаметные в нашем ярком и очень оживленном в любое время года и суток городе. Они почти привидения. Но я их чувствую рядом по запаху их тряпья. А еще их сопровождает запах еды, которую утилизируют в супермаркетах. Дорвавшись, они на  нее набрасываются. Иногда они просят что-нибудь у прохожих, но я так не могу: спер пакет чипсов утром в магазине. В железном баке горит огонь, и все скучились возле. С реки дует, холодно. Начало декабря. Если я загнусь тут, никто не вздохнет. В интернате меня ненавидели, у меня была до этого жизнь, о которой они мечтать не могли. Белая кость. Сын врачей. «Теперь побудешь пациентом,» – сказали мне.

Мои родственники, с которыми моя семья поддерживала совсем поверхностные отношения, нашли меня в больнице, и я думаю, связаться с ними – это затея администрации интерната. Они взяли  меня, чтобы подлечить. Все светила медицины. У меня оказалась травма спины. Не фатально, но месяца полтора повозиться пришлось. Я валялся на полу, и на меня кто-то то ли наступил, то ли надавил коленом. Драки не были редкостью, их следы заметались мгновенно. Нога в форменном полицейском ботинке на эту территорию не ступала. Родня, – двоюродный дядя и его семья, – знала, что меня избивали, и совсем не один на один, а об мое запястье тушили окурки. Но у них, оказывается, были принципиальные разногласия с моими родителями. Даже мертвыми. В этом доме их считали едва ли не людоедами, которые под предлогом медицинской помощи тестировали вакцины на людях в Индии и в Африке. За это и поплатились. Я в это не верю. Это – раз.  Я понял, что сыну преступников не место среди законченных гуманистов, это два. И с издевкой спросил:

– Поплатились, говорите? На них навел проклятие какой-нибудь местный медиум? Который погадал на козлиных орешках, и узнал, что они обкатывают вакцины на его соплеменниках?

 Наверно, они желали мне отправиться следом за родителями. Интернатские враги уже обхаживали меня кругами, как акула жертву: «Отожрался, отмылся у родственничков, да? Ты для них дерьмо и никому не нужен, поэтому ты опять здесь». Я сбежал в тот же день. Это не сложно. К вечеру меня уже тошнило от голода и я просил хоть что-нибудь у своих соседей из заброшенного дома, но они ждали распоряжений. Оказывается, у этого сообщества существовал лидер. И он появился. Уголовник, рожа кошмарная. «Еще один,»  - кивнули в мою сторону безлицые люди. Я невольно попятился к стенке, и он развернул меня спиной к себе и вжал в эту стену. Снял с меня штаны. Я замер от ужаса. Если закричу, меня изорвет сначала этот извращенец, а потом вся его шушера. Одной рукой он сдавливает мою шею, другой проникает туда пальцами, не знаю, сколько их, схожу с ума от боли, но потом случается вещь еще более чудовищная: мое несчастное тело от одного этого сотрясает такая разрядка, какой у меня не случалось ни разу в жизни. Я ненавижу себя за это. Пропадать так пропадать. Ненависть и стыд сдетонировали, и я, голодный и слабый, в бешенстве вырываюсь и  бью его, остервенело, без тормозов. Надеваю штаны, которые уже вряд ли могут вернуть мне человеческое достоинство. Снес оба кулака до крови, будто она его вернет! Он падает в кровавых соплях. Никто не подходит ко мне. И не подойдут, крысы. Сейчас можно возглавить это стадо, оставшееся без вожака, но я лучше пойду наведу порядок в другом. Я вернулся ночью в интернат. Не чувствую, как болят мои сбитые руки. И голод куда-то отступил. Теперь я могу терпеть его очень долго. 

Хочу закрыть доступ к этому файлу навсегда. Отгораживаюсь ото всего, что напоминает мне об этом. Я не верил, что это часть моей сущности, а теперь она заявила о себе, но она вернулась из небытия с другим лицом. Цунами, ты? Почему ты? Или… слава богу, что это ты? Если бы ты только смог принять меня… Он сидит на моих лопатках, я чувствую   в нем ток крови, а может разыгралось мое заболевшее воображение. Лечиться не буду. Обнял меня ногами, смеется. Я приручу тебя, если это возможно. Укрощаю поток своих фантазий мыслью, что на этом месте, вероятно, должна оказаться какая-нибудь девушка, вот только мне было сложно ее представить. Не удержался, позвонил.

– А можно я тебя порисую? Завтра?

– Хорошо, приеду.

Мы сидели за пиццей, которую он привез, голодный после работы. Он спешил ко мне, забежал домой только чтобы погулять с собакой.

– А кого ты хочешь с меня рисовать? У кого из твоих греков были такие тощие длинные руки-ноги?

– Если честно, я просто тебя порисовал бы. Надоели слегка божества-то. Что-нибудь земное, теплое, настоящее хочу. 

– Ты действительно считаешь такой выбор модели удачным?

– А что? Разве нет?

– Во мне нет ничего такого. Тебе виднее, рисуй, если  тебе это чем-то поможет. Ну, что, земному теплому и настоящему совсем раздеваться?

– Как хочешь. 

Он, недолго думая, сбрасывает с себя все, и спрашивает, как встать или сесть. Ни намека даже на легкую эрекцию, что я навоображал себе, идиот?!

А наброски получились классные. Я рисовал его таким, каким я мечтал его увидеть. Он и так непосредственный, естественный, как  Адам в Раю. Вот только бы чуть смелее, чуть развязнее даже. 

– Цу, прикури, сигареты на подоконнике. Шани и Бенце забыли, я бы тебя с окурком порисовал, а то хоть для Библии позируй! Книга первая, Бытие.

– Адам был совершенством, «по образу и подобию», а по моему подобию средневековые костры плакали по всей Европе! 

– Да я как раз и хочу сделать тебя более земным и теплым с этой сигаретой! Совершенства чуть убавить. Белый с золотым, как выточенный, вены голубые, тоненькие. 

Он смущенно улыбается, опускает глаза. И на одном скетче он таким и остался: застеснявшимся, как маленький. В общем, собой. А на остальных получился гремучей смесью невинности и провокаций. Ловлю себя на мысли, что это не он, а лишь то, чего мне бы от него хотелось. Каким бы некрасивым он себя не считал, я им могу только любоваться. Мне нравится живущий в нем мальчишка, юность, легкость, шкодливость, - пусть это будет дольше. Останавливаю взгляд на том, чего я не нарисую со своей нелюбовью к гиперреализму: полоска коротенькой, тонкой шерстки стелется посередине его живота. Заводит – страшно. 

Совсем не иллюстрации к «Бытию». И все же там, где он стоял крупным планом, я целомудренно ограничил портрет снизу его выступающими повздошными косточками, ростовые наброски делал так, чтобы все было за рукой или ногой, закрывшей полный обзор совершенно непроизвольно. Будто случайно.

 

Мастерская (Цунами)

Он решил рисовать меня. Просто меня. С меня срисовывать некого. Но Раф сказал, что это и есть самое ценное. Уникальность. Ну какая, какая уникальность, боже мой?! Более странный выбор представить сложно. Мной еще никто никогда не любовался, как он. Если есть на свете совершенство, то это он сам. Но автопортреты ему делать не интересно. Мне просто хочется быть рядом. Рисуй, не жалко. Все равно все это кроме тебя никому не нужно. Вторая сессия была на следующий день, но ребята пришли к нему целой оравой; его, собственно, поздравляли с его контрактом, который издательство решило подписать. Было весело, но я чувствовал себя как будто вне этой тусовки, разговоров, смеха. Когда все разошлись, я остался. (Прости, Ида! Я вернусь, и мы в третий раз пойдем гулять.) 

– Если устал сегодня, не рисуй.

– А ты еще побудешь у меня?

– Да. 

– Если я рисую тебя, вот так, один на один – не поверишь, я отдыхаю. И мне этого больше хочется, чем всего остального. Вот, метр на метр подрамник стоит, это заказ. Надо делать, а тянет меня совершенно другое. Завтра, пока ты работаешь, займусь. А сейчас повернись к лампе чуть боком, - тень красиво на лицо падает. Он повернул мою голову, как ему хотелось. Два легких касания пальцами. Родными, привычными, но мне показалось, что он хочет погладить меня по щеке. И во мне отозвалось,  я понял, что хочу этого! Но нет, ему скорее всего просто нужно, чтобы эффектно упала тень.

Я гуляю с Идой ночью. Мне совсем не хочется спать. Раф, что же ты делаешь со мной?! Ты хотя бы догадываешься? Ты хоть представляешь себе, что я делаю, приходя домой? Скетчбук, настало твое время. Я должен рано вставать, но я все равно перед сном лежу на животе и рисую в нем первое, что пришло в голову: он сидит, а я лежу у него на коленях, и он гладит меня по лицу. Как получилось, так и получилось, мне это никому не показывать. Я доверяю это пока только тебе, моя заветная книга… Сколько твоих листов сохранили наши объятия, наши поцелуи, наши сплетенные пальцы и тела.

Я всегда думал, что абсолютно все хоть иногда в жизни испытывают такое.

Достаю кусочки мозаики со дна памяти: пляж, я с друзьями, нам лет по пятнадцать, мы прыгаем с пирса в воду. Неподалеку незнакомая компания девчонок и парней, и один, красивый, темноволосый, лихо разбегается и летит с полутораметровой высоты вниз головой. Его друзья орут: «А сальто?» И второй прыжок был уже с пируэтом. Меня не акробатика эта заставила пялиться на него с открытым ртом. Мне уже тогда было ясно, что это не признак легкой зависти, нет. Это совсем девчачье чувство. Хотя я, четырнадцатилетний, тогда – длинный нескладный скелет с рыжей головой и с облезающей без конца и края кожей, – мог и позавидовать ему. Нет, это было чистым восхищением. Вспышка. Фейерверк. Только на фейерверк смотрят такими глазами – забыв обо всем на свете. Бабахнул и погас. Незнакомое волнующее ощущение тоже вспыхнуло и забылось. Мальчишки, с которыми я дружил, были самыми обычными, как я. Никто из них не мог будить что-то подобное. Такое повторялось. Я прятал эти моменты от самого себя, и верил, что они ничего не значат.

Второй хорошо запомнившийся случай произошел во время поступления в Университет театра и кино. Среди нас был парень, который сказал про меня: «Этого примут, вот увидите. Сейчас ценят необычное, а как вы там продекламируете свой кусок пьесы, всем, по-моему, плевать». Он не хотел, чтобы я это слышал, но я слышал, хоть и находился далеко. Мне было обидно, только не за то, что он сказал, а за свое ощущение – божества рядом. Если назвать одним словом, что в нем было от божества, это слово харизма. Он не был красавцем, но как он все делал: ходил, говорил, улыбался, жестикулировал, курил – вызывало чувство, что с ним рядом под ногами нет твердой поверхности. И этот языческий божок, не  зная меня совсем, говорил обо мне почти презрительно, что я могу оказаться бездарностью,  но все равно примут «за необычность»: рыжий, некрасивый, с полным набором качеств фактурной страшилки.

Что я сделал тогда? У меня появилась идея стать обыкновенным. И выучить самый грустный отрывок пьесы. Темный оттеночный шампунь, краска для бровей и ресниц сделали меня глубоким шатеном неяркого оттенка, что-то между темно-серым и коричневым. Веснушек при моей огненной масти у меня нет ни одной. Меня не сразу узнавали, мне понравилась эта почти маскировка под Пьеро. Преподаватели запомнили меня благодаря количеству непрошеных слез во время экзамена. Когда темный цвет волос сошёл, некоторые из них, в основном женщины, восхищались: «Так ты рыжик?!» Этот спонтанный шаг накануне экзамена они считали продуманным выбором образа под мой текст. 

Я ничего никому не доказал этим, может только себе, что я не такая уж бездарность и что больше не хочу ни перед кем, кроме кинокамеры, быть тем, чем не являюсь. И тогда он будто погас для меня, тот парень. Был этот случай влюбленностью или нет? Ему удалось задеть меня так, что я больше с ним не общался. Он стал по меркам нашей страны суперзвездой кино, а моя карьера не задалась. Я оказался слишком хрупким для киноактера, за годы обучения панцирь цинизма так и не нарос, и я стал дублировать иностранные фильмы. Мы с ребятами отрываемся и хулиганим за кадром. Наши голоса живут сами по себе, отдельно от нас. Особенно люблю мультики. Часто пою за их героев, когда не требуются бешеные вокальные данные, и переводчики даже советуются со мной по поводу текстов этих песен. По их мнению, при моем вмешательстве в процесс утрамбовки их в рифмы, они становятся более искренними. На подходе полнометражная «Леди Баг и Суперкот». Я – Эдриан. В сериале его озвучивали  и другие актеры, удивительно, как похожи наши голоса! Но пел за него всегда я. 

А Рафаэль? У меня как будто открылись другие глаза. Мы дружим четыре года, четыре долгих года, мы   знаем друг о друге практически все. О чем не знаем, можно всегда спросить, а если не спрашиваем, – значит, это и не важно ни для кого из нас. У меня настолько близкого человека не было за всю мою жизнь. Доверить что-нибудь очень личное я по своей природе могу и совсем не близким мне людям. А вот не пожалеть ни времени, ни сил, ни здоровья, ни денег, отдать всего себя без сдачи – я понял, что могу только ему, и он сделает то же самое. В конце весны он подхватил какую-то вирусную дрянь и умолял   меня не приходить. «А лекарства? Кто тебе в аптеку сходит?» – «Может, как-то без них выживу,» - смеется, а голос слабый и кашлем давится. Он один с пятнадцати лет. Его родители мотались то в Индию, то в Африку работать по контракту, проводили какие-то исследования. Решили, что могут на этот раз улететь вместе, он уже достаточно взрослый, чтобы обойтись пару месяцев самостоятельно, пусть спокойно учится. И улетели. Навсегда. Заразились какой-то разновидностью многочисленных Африканских лихорадок и не выжили. Странно, что после такого Раф не боится инфекций как огня. 

Я таскал ему таблетки и еду, а через три дня сам свалился с температурой. А он, еще не окрепший, перебрался ко мне, гулял с моей собакой и лечил меня, ночевал на второй, совершенно неудобной кровати, как я ни настаивал поменяться – так вместе и выздоравливали. Он всегда был близко, и я не замечал этого притяжения. А сейчас будит желание дотронуться, обнять, а главное сказать все, как есть, желание, которое с некоторых пор стало накрывать так, что держаться невмоготу. А может, я подавлял в себе это? И мое чувство, робкое, неосознанное, жило во мне и раньше? Мы пережили все: и девушек, которые от нас уходили, и таких, с которыми ссорились мы, и тайм-ауты, – неизбежная вещь, когда отношения складывались не особенно счастливо. А теперь? Его друг понял вдруг,  что он – педик и начал приставать? Допустим, я такой. То, что мне стыдно сказать, объясняется только страхом потерять его, если он не примет этого. Но втайне я надеюсь, что тоже нравлюсь ему. Он не знакомится ни с кем после ухода Моники. Шутит, что после таких потрясений отдых нужен долгий.

Нашей третьей сессией стал выезд на свежий воздух. Палатки, пленэрные зарисовки, купание, отдых на песочке под хруст мяса на гриле с багетом. Ребят было много, мы поехали не одни. И в этой толпе народа я понял, что пропадаю. Раф обладает чутьем по отношению к острым ситуациям. Я стал уходить от остальных, гулять в одиночестве. С ужасом представлял себе, что кто-то кроме него заметит перемену во мне. Как всегда, я в первый день обгораю и несколько дней плаваю только по вечерам, а под солнцем хожу в одежде, чтобы кожа не слезала с мясом. Он нашел меня лежащим на песке, но не подошел сразу, пользуясь тем, что я задумался и не заметил его появления. «О чем ты тут мечтаешь?» – спросил он и протянул мне посмотреть скетчбук с наброском: я валяюсь нога на ногу, в расстегнутой рубашке, заложив руки за голову и глядя куда-то за облака. Как я могу ответить ему, что мечтаю о том, чтобы ты, Раф, долго-долго целовал меня прямо здесь, на песке?

Четвертый наш живописный сеанс. Успокоительные, которые мне прописали вместе с бета-блокаторами, так действуют на меня, что по мне не видно моей влюбленности. Но думаю, мне недолго усыплять этого змееныша седативной и сердечно-сосудистой алхимией, и он «поднимет главу»… останется признаться тогда.

К пятой сессии я совсем дошел до ручки. Сажусь так, чтобы он не видел, что происходит с моим телом, над которым успокоительное утратило власть, это был полный разгром. Стараюсь быть непринужденным, смеемся, едим чипсы. Разговариваем о чем угодно, кроме того, что пульсирует во мне и рвется наружу. Иногда он избегает смотреть в лицо. Да что там, мы оба иногда этого избегаем. Будет сложный, неудобный разговор? После того как все всегда было так просто! Кто есть кто. Кто кому кем может быть и кем не может… Когда мы встречаемся и прощаемся, он обнимает меня, а я его. И этот момент, эту иллюзию полной близости, слияния с ним, я пытаюсь сохранить в себе до следующего дня. 

 

Приступ (Цунами)

Мои ночные фантазии и сны, в которых мы могли позволить друг другу все, заканчивались после опустошительного оргазма одним и тем же: ощущением ледяного водопада в затылке. Он снился мне каждую ночь, начинал с того, что подходил, протягивал руку, взъерошивал мои волосы – как перед одним этюдом, – небрежной, вихрастой моя голова нравилась ему больше. Я висну на нем, уткнувшись в него лицом. Раф, просто обними меня в ответ, просто дай прижаться всем телом, не отталкивай меня. В последние дни ледяной водопад разделял нас быстрее. Пульс сбесился.  Я просыпаюсь, и его огонь сменяет холод могилы, разливающийся от затылка по всему телу. Меня колотит. Раньше я садился рисовать. Я не выбрасываю свои неумелые корявые рисунки, потому что на них мы вдвоем. Это и успокоение, и погружение в совсем другое измерение. Он там давно путешествует, я же туда только робко заглядываю. Такая арт-терапия. 

Но сегодня я вскочил с кровати, и меня начало рвать прямо на пол. Бедная собака шарахнулась спросонья в угол и тихо скулила там, не смея ко мне подойти, пока я убирал всю эту гадость. Ползал на коленках: сил не было. Но я собрал последние, чисто вымылся и вызвал себе скорую. Слабость не проходила, чуть теплая вода не успокаивала, и сердце просто ломилось наружу. Я оставил дверь приоткрытой и ведро у кровати: меня все еще мутило.

Ида подошла и лизнула мои холодные пальцы, я погладил ее за ушком:

– Девочка моя единственная, любимая. Один хозяин кони двинул, другой тоже  вон что вытворяет, да? Но я от тебя никуда не денусь, обещаю.

Собака залезла на кровать, и, не наваливаясь, пристроилась к моему боку, осторожно грея меня. Ей никогда не разрешалось залезать на кровать,  но сейчас она сделала все правильно. Почему собаки знают, как правильно, а люди – нет?!

Шаги в прихожей. Доктор – дядька за пятьдесят. Как хорошо, что один, без медсестры, почему-то подумал я. Измерил мне давление, поставил кардиограф, дал мне маленькую таблетку, которая обожгла рот ментоловым холодом.

– Это чтобы не рвало. Ты не отравился, тебе это не нужно. Рассказывай, что случилось.

– Переволновался, – коротко объяснил я, почему-то радуясь этому обращению на «ты» – вразрез с общепринятым у всех официальных служб.   

– Сколько длится этот твой стресс?

– Неделю. Но так плохо мне только сегодня.

Он снял с меня присоски кардиографа, пробежал глазами по распечатке и начал набирать шприц.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать шесть.

– Пока будет действовать укол, сделай одну несложную вещь: на обеих руках соедини большой и безымянный пальчики в кольцо, остальные вытяни прямо, с небольшим усилием. Вот так. Руки  разведи в стороны, спокойно положи. И дыши: на вдохе живот чуть приподнимается, на выдохе опадает. Выдыхаешь медленно, можно сложить губы трубочкой. Мыльные пузыри надувал когда-нибудь? 

Он спрашивает, потому что я смотрю на него бараном, эти препараты, наверное, расслабляют.

– Как мыльный пузырь, без напора, легко дуешь, а то лопнет. Нигде не напрягайся, только чуть в пальчиках можно, указательные, средние и мизинцы.

Через несколько минут я чувствую, что по рукам от сердца отходит необъяснимый ток, пульс становится реже. Продолжаю дышать, надувая свои невидимые мыльные пузыри.

– Ну вот, хорошо. 

Он перемерил мой пульс: 70 ударов в минуту.

– Что это за чудо?

– Это из йоги.

– А так сердце нельзя остановить?

­– Нет. Только нормализовать частоту сокращений.

Он смотрит через очки в мои глаза, пристально, требовательно.

– Береги сердце, мальчик. Дверь у тебя захлопывается?

– Дверь? – переспросил я . 

– Да, дверь, – тебе лучше полежать спокойно и не провожать меня. Не собака же твоя закрывать за мной будет.

И тихо добавил: «Сердце так нельзя остановить?! Видали его? Чувствительный.

–  Вы решили, что я хочу остановить себе сердце? – вдогонку спросил я.

­– Дай Бог, чтоб это было не так. Только вчера спасали мальчика, вены себе порезал. Тоже стресс: друг не принял его любовь…

– Вы спасли его?

– Руку заштопали. Но ведь спасаем не мы. Береги себя, сынок. Будь здоров.

Он ушел, а его глаза в светлой металлической оправе как будто и сейчас смотрели на меня из-под седых бровей. Кто этот человек? Мне сейчас показалось, что он не доктор вообще. Седые брови. Санта-Клаус среди лета… Чемодан с кардиографом, лекарства в пластиковом кофре, бумажки и печатями -  вся эта медицинская бутафория не имела никакого значения: «Спасаем не мы»… Может, он мне глюкозки в вену ввел, чтобы мне жилось слаще, а пульс нормализовал с помощью своей пальцевой йоги? Эффект плацебо. Но как он попал в самую точку, почему рассказал мне про парня, который порезал вены? Из-за мужчины. Что имел в виду, говоря «Береги себя, сынок»? Может у него и сын такой же? И он по лицу всех их… нас… в общем, видит?

Смотрю на свою физиономию в зеркале, не удержался, встал с кровати. Взгляд? Сейчас он просто усталый. Возможно, он был ищущий, жаждущий. Неужели мы слишком многого хотим? Всего-то – ответа на свою любовь.  Мне вдруг так захотелось, чтобы у него вместе с порезами затянулись все болячки. Чтобы он был счастлив. Встретил того, кто будет беречь его от этих  вот стрессов, обнимать,  защищать, любить. Может, когда мы с Рафом будем идти по парку с Идой, мимо пройдет парень с белыми следами лезвия на руке, рядом с другом, и вид у них будет веселый и беспечный. А Рафаэль и я идем дальше, впереди бежит моя собака… – этот образ, плотный, почти осязаемый, просится на бумагу, и я сажусь за стол и рисую его черной ручкой: он, я и Ида вместе. Он – не оттолкнет меня. Знаю. Я – не порежу вены. Скажу ему, сегодня же. Не буду больше  мучить свое сердце, будь что будет.

 

 

Вместе (Цунами)

 

Но вечером в его маленькой мастерской, уже такой родной, я теряю опять все слова. Незаметно приоткрываю окно. Сегодня очень прохладно. Я в одних оранжевых шортах. Совсем раздеваться не стал, не могу больше, и все. Пусть думает, что я в мурашках от сквозняка. С чего я взял все это? Что тоже могу нравиться ему?  Обычный парень. Мужик. Просто художник. «Тонкая душевная организация» и все такое. Может, для них это нормально, смотреть так на свою модель. Отдохнет от своей Медузы и познакомится с какой-нибудь хорошенькой девчонкой. Может, ему эти сеансы нужны, чтобы обнулиться, сбросить, стряхнуть с себя все? И он забудет их, как забывают название таблеток после выздоровления? 

– А давай погуляем? – вдруг предлагает он. – Бросим все, в кафе посидим? Ты устал, по лицу видно. Сам на себя не похож. Если тебе все надоело, ты скажи. 

Но я молчу. Беру сигарету, закуриваю. Он смотрит на меня сначала удивленно, а потом – не знаю, как включается эта магия – глазами, полными умиления и любви, и кладет руку мне на плечо, на мое голое, черт возьми, плечо! Я не железный.

– Ну, что ты?

Я встаю, выпрямляюсь – и не узнаю свой голос:

– Раф, неужели ты не видишь? Твои глаза как будто режут меня по кусочку, когда так нежно смотрят на меня. Я больше так не могу. (Затягиваюсь.) Я очень боялся показаться тебе какой-то мерзостью. Может, ты не захочешь меня больше видеть… Делай со мной все, что хочешь. Трогай меня. Бери меня. Или выкинь со своего десятого этажа. Не молчи.

Он обнял меня.

– Ты обнимаешь меня, чтобы успокоить?

– Нет, потому что люблю. Ты сделал то, чего я не смог, по той же причине. Я боялся. 

Мы молчали: получить любовь или потерять самого близкого друга – это жестокий выбор. Я поднял на него глаза, и Рафаэль стал целовать мои губы, шею, грудь.

– Прости меня, – он вдруг назвал меня по имени. – Прости, я давно стал замечать, что ты сам не свой, но ни разу на заговорил с тобой об этом. Ты не сказал бы мне: «убери руки и больше так никогда не делай». Но даже если бы я услышал: «Раф, я никогда не смогу дать тебе то, что ты хочешь», это значило бы, что ты будешь медленно отдаляться, а это еще мучительнее. Сижу и плачу от безысходности.

– Это мои успокоительные, они так действуют. А без них мое несчастное тело сходит по тебе с ума. Душа и так давно уже твоя.

Раф сдергивает с себя футболку, я тяну его за руку на кровать, вернее, ее имитацию. Стягивает с меня мои огненные шорты. Молча ласкаю его, и он,  чувствуя, что я прощаю – даже нет, я считаю его ни в чем не виноватым – расслабляется, шутит. Его губы опускаются ниже, от прикосновения языка к моему животу меня невольно сжимает, как пружинку. Он улыбается, легко задевает кончиком пальца мой сосок, как будто хочет стряхнуть с него что-то:

– Ты стесняешься? Ты мой. Ты ведь мой? Я люблю тебя. Ну что, могу целовать тебя, куда захочу? Ты можешь не делать то же самое, если не хочешь. Обожаю твой голодный, впалый животик…

– Мой животик и я в целом могли изголодаться только по твоим прикосновениям.

Смущение отпускает меня. Я тоже обожаю его, а он еще спрашивает: «ты мой?» Весь, каждой клеткой и всем сердцем, всем своим быстрым, тахикардическим сердцем. Я не расскажу, что с ним приключилось вчера, не хочу больше видеть твой  виноватый взгляд. 

–Ух, как мне твой чертёнок нравится…

У него во рту горячо.   Раф очень нежный, несмотря на его видимую порывистость. Он совсем не сжимает меня, но меня хватает на пару минут, не больше. Снова целует меня в губы.

– Я такой соленый?

– Совсем как твое имя. И Цунами, и Солти – это соль. А соль – это суть. В тебе много сути, смысла. Не удивляйся.

Он думает, что я не хочу сделать то же самое, что и он! Правда, художники странные. Обнимаю губами его главный после души и абсолютно художественный инструмент. И буду делать с ним разные нежные штучки, пока из Рафа не вырвется стон счастья.

Лежим и шутим. Не переставая. Он залезает рукой под матрас. Что это? Пачка резины, с ума сойти. Он надеялся, иначе ее там не было бы. Раф раскованнее меня, но тут и он, немного смутившись, спросил: «Ты правда этого хочешь? Это может быть очень больно. На мольберте пузырек льняного масла… краски разводить, но оно аптечное, просто там дешевле, чем в арт-лавках. Может, попробовать?»

Мы сливаемся воедино. Сколько же в каждом его движении бережной и трепетной любви! Я хочу сейчас стать не Цунами, а легким прибоем, чтобы потом нас накрыло вдвоем и подбросило в конце на высокой волне блаженства, неподдающегося описанию   словами, только бешеным пульсом… После ему хочется почувствовать меня в себе.

Наша первая ночь, самая прекрасная в моей жизни, наполненная нашим учащенным, сбившимся дыханием, длится бесконечно. Интересно, как мы будем вспоминать ее? Умиляться? Смеяться? Или смутимся, став сорокалетними дядьками, тому, как сходили с ума от избытка молодой   неудержимой энергии? Потом мы шлепаем босыми ногами на балкон, ничего не надев. Напротив его балкона нет высоток, нас видит только ночное небо. Небо, неужели ты против? Так все считают. Каждый из нас много думал об этом раньше, но все случилось, и  сейчас думать не хочется. Мы стоим обнявшись, счастливые, любимые друг другом. Будто одни во вселенной, и она, эта вселенная, сотворена любовью. Чем, кроме нее, можно объяснить эту красоту, это тепло, эти запахи городской летней ночи? Если все так, мы вложили свою частичку.

 

Вместе (Раф)

 

Что-то пошло не так. Он уже третий наш день неузнаваем: молчаливый, робкий, иногда даже выглядит грустным. Нам не часто удается устроить такую сессию вдвоем. Он у меня каждый вечер, но кто-нибудь еще да придет в гости. Рисую я его примерно раз в три-четыре дня, когда мы только вдвоем.

У него неуловимое лицо, он до сих пор получается у меня разным. Но сегодня он и так совсем другой. Сидит у приоткрытого окна. Весь в мурашках. Как подменили: он совсем не похож на моего Цунами, – непосредственного, расхаживающего голым по судии, нисколько не смущаясь. Бедный, весь сжался. Я предлагаю отдохнуть, прогуляться или даже бросить все, если он больше не хочет. Касаюсь его плеча:

– Ну, что ты? 

Он закурил сигарету. Мы много этюдов сделали с ними, хотя он не курит на самом деле. Получился такой хулиганский образ, парнишка с телом подростка, нахально смотрит, дымит. В жизни Цунами абсолютно не наглый. Сделал пару глубоких затяжек, встал передо мной. Какой же он очаровательный: Адамово яблочко остренькое, хрупкие коленки, тоненькие пальчики. Я залюбовался, а он сказал:

– Раф, неужели ты не видишь? Твои глаза как будто режут меня по кусочку, когда так нежно смотрят на меня. Я больше так не могу. Я очень боялся показаться тебе какой-то мерзостью. Может, ты не захочешь меня больше видеть… (Господи, что он несет! Чувствую захватывающий холод под ложечкой, как парашютист, прыгнувший в первый раз, и одновременно с этим – падение камня с души!) Делай со мной все, что хочешь. Трогай меня. Бери меня. Или выкинь со своего десятого этажа. (Надо же такое подумать!)

Милый мой, дорогой мой, – ничего не могу сказать, просто молча обнимаю его, а он, дурачок, спрашивает, не для того ли, чтобы он успокоился? Почему он так неуверен? Я сам виноват, видел, что с ним что-то происходит, и не поговорил с ним, неужели во мне столько страха? Чтобы он успокоился… Бред какой!

–  Нет, потому что люблю. Ты сделал то, чего я не смог по той же причине: я боялся.

Не «успокаивайся», Цунами, стань опять крышесносным, мальчик-ураган, да, я виноват перед тобой, я исправлюсь. Это у тебя глаза нежные. Всегда. Он прикрывает их, и мы целуемся, долго, за все дни сомнений, которые из-за меня упустили. Как же я  люблю его, понимаю, что шел к этому со дня, когда его впервые увидел. Он вздрагивает от прикосновений моих губ к жилкам на шее, к соскам, он же никогда не был с парнем. Даже если бы я этого не знал, это было абсолютно очевидно. Как и то, что ему это нравится. Чуть замерев в первый момент, он отпускает себя и отвечает на ласки самозабвенно и страстно.

У меня наконец в руках этот бархатный на ощупь кусочек его плоти, на который –столько раз! – и боялся смотреть, и сгорал от желания. Под его нежной, полупрозрачной шкуркой проступают все вены. Он крепнет и ложится в длину моей кисти. Мы разговариваем и шутим в постели. Я понял: это наш стиль. Это разряжает. Слишком долго молчали, а потом – «сбрось меня с десятого этажа»… Покрыв друг друга поцелуями   сплошь, падаем рядом и продолжаем болтать. 

– Раскинь свои остренькие коленки, Цунами. Обожаю быть между твоими ногами.  С той тренировки, когда посадил тебя к себе на плечи. Обними меня ими, вот так.

Я боюсь сделать ему больно. И похоже, бояться сделать ему больно – это мой стиль… У него широкие зрачки, терпит. Прости, малыш, я буду очень осторожным. Он поскуливает, но потом начинает тихо стонать уже от удовольствия. Финал один на двоих, исходить вместе соком любви, падать вместе в полном изнеможении – чудесней этого у меня ничего никогда еще не было.

Распахнули балконную дверь: вечер был ветреным и прохладным, ночь обещала быть как вчера, душной. Глотнув воды и отдышавшись несколько минут, он снова хоть куда. И я подмигиваю: «ну что, заскакивай» -  и поворачиваюсь спиной. Он ласкает меня языком вдоль шеи, между лопатками – до мурашек – и под этим наркозом входит в меня. Я ведь тоже никогда не был с парнем. Как оказалось, никто кроме этого парня никогда не дарил мне столько нежности и страсти, столько счастья.

 

Ошибки? (Раф)

 

Он вскакивает полшестого: собака. Пора гулять с Идой. Позавтракать можно и на работе.

– Перебирайся ко мне.

– Мы что-нибудь придумаем, обязательно, – с работы бегу сюда.

Я спускаюсь с ним вниз, проводить, потому что не хочу после всего случившегося отпускать его сразу. Целуемся в лифте. 

Цунами завел мотоцикл, и тут из-за припаркованного микроавтобуса вылетает такси. У меня все оборвалось внутри. Мотоцикл летит в одну сторону – он в другую. Его отбросило недалеко. Распластанное на дороге тело, которое только что было мальчишкой, веселым, живым и теплым, моим мальчишкой, любимым больше всех на этом свете, будь он неладен – самое страшное, что я видел за всю свою жизнь. Кинулся к нему, ноги подкосились, я рухнул на колени с ним рядом. Он простонал, уперся на локти. Это был момент ни с чем несравнимого счастья. По щеке у него текла кровь, я перемазался в ней, обнимая его. Голос мой пропал. Всего на несколько минут, но полностью. Хочется заорать, но чувствую, что говорю одними губами: «Живой, родной мой, любовь моя. Тебе больно? У тебя сломано что-нибудь?» Он все пытался встать на ноги. 

– По-моему, все цело. Идти могу,  – он спешит успокоить меня. Но мои слезы, рванувшие на волю, не хотят униматься.

Таксист отделался намного хуже, он после удара потерял  управление и капот такси смялся об ограждение дороги. Ему повезло, что успел затормозить, если бы он влетел в эти чугунные конструкции  на полном ходу, у него не было бы никаких шансов. Его вытащили из машины. Врачи скорой помощи колдовали сейчас над ним, и  только водитель скорой спросил про Цунами: «А парень с мотоцикла? Где он?» Вот он, плен стереотипов: мотоциклисту после столкновения с автомобилем помогать, как правило, уже не нужно… Ну ничего, мы живучие. Сидим на лавочке. Его осмотрели, обработали и заклеили щеку, но кроме ушибов на теле, никаких травм не было. 

 

(Цунами)

 

Мы с Рафом сидим в сторонке от суеты вокруг аварии. Как ее участник, я не могу покинуть это место, разве что на скорой помощи. Но они нашли меня вполне в добром здравии, чтобы не увозить. Приехала дорожная полиция. Они терпеть не могут мотоциклистов за гонки по городу. Я,  правда, уже не мотоциклист. Не в пример меня, Монстр наш не уцелел. Мое безжизненное покрюченное железо лежало у столба. Всех собак повесить на меня им все же не удалось: несмотря на ранний час, несколько человек видели, как такси сбило меня, едва я тронулся из-за микроавтобуса, и мы с таксистом не могли увидеть друг друга.

А моя собака страдала дома без утренней прогулки и кормежки. На работе меня уже не ждали, в аварии не попадают каждый день, и там отнеслись ко мне более чем лояльно и даже сочувственно. Мы взяли такси и поехали ко мне.

Тело мое ныло. Ида, вырвавшись на свободу, гоняла по небольшой посадке из акаций – даже не парк, а просто аллея со старыми лавочками и давно не стриженным бордюром кустов позади них. Я опустился на скамейку.

– Раф, что ты думаешь обо всем этом? Может, я ошибка природы? Бога? И он решил исправить это?

Он обнимает меня, не смущаясь гуляющих с собаками людей:

–Ты лучшее, что он мог сотворить для меня. Он оставил тебя жить, оставил тебя мне. Он любит и тебя, и меня, как и всех остальных. Нет никаких «я», МЫ. Мы – две ошибки природы, или два любимых ребенка Бога, я не знаю… За счастье платить не нужно.

Мне нравится его такой испанский жизнеутверждающий подход.

– Пожалуй да, хватит размазывать сопли. Раз уж я не на работе, поехали, найдем таксиста. Скажем человеку, что я живой, в тюрьму садиться не придется. Он же не знает.

Таксист – шишки на голове, поломана рука и ребра, радуется как ребенок, что моя смерть или инвалидность не отяготят его вину. Вот идиотизм, оказывается, виновником аварии должен быть признан кто-то из ее участников, расцениваться как просто несчастный случай она не может. Он ведь сделал все, что смог, дал по тормозам, как только меня увидел, получается, что спас и себя и меня от смерти. Раф притих. Но меня не покидают мрачные мысли: я вот стоял перед ним, практически здоровый, знал бы он, из-за кого он так пострадал, может, пожалел бы, что не раскатал меня по асфальту, как тесто на штрудель. Я делюсь с Рафом своими соображениями, спускаясь с высокой лестницы больницы.

– Тебе просто было больно и страшно. Поэтому у тебя такие мысли. Мира не два, он один. 

«Позавчера было больно и страшно, потом – чудесно… Сегодня опять – страшно, больно и непонятно, - думаю про себя, - закончатся эти кошмарные качели когда-нибудь?»

– Раф, вот ты сказал: «Перебирайся ко мне», но тебя не выгонят с квартиры со мной? И с собакой? Может, лучше ко мне? Там кошмар, конечно, но хозяева этой квартиры ни во что не вмешиваются. 

– Есть хочу. Зайдем? – Мы шли мимо хорошенькой кафешки с плетеными креслами. По улице очень вкусно пахло кофе и чем-то печеным.

– По штруделю? – Про штрудель я уже  вспоминал сегодня… 

Он любит с яблоками, изюмом и корицей, а я вишневый с творогом.

– Меня, может, и выгонят, но ты даже из-за одной собаки переехал, неужели думаешь…

– Прости меня, нет, конечно. Я не думаю, что значу для тебя меньше, чем для меня моя псина. Сделать наши отношения вечной тайной от всех не получится, давай подберем подходящий вариант – хотя бы две комнаты, чтобы у тебя была мастерская, и там не лазила собака. 

– Да пусть ходит!

– У меня всегда беспорядок, ты видел. 

– Ты мой как будто не видел! Отлично. Оба свиньи. Кстати, самые дружные семьи часто грешат именно этим.

Я предложил, пока будем искать жилье, ночуем по очереди: то у меня, то у него.

Ида в непривычном для нее наморднике едет со мной в автобусе. Она большая умница, не показывает, что ей это не нравится. Она точно знает, когда у меня непростой  день, и держится молодцом, несмотря на свой непоседливый характер. Я сниму с твоей мордочки эти ремешки, как только выйдем на улицу. Мы закончили запись очередного сезона американского сериала, где я – вредный 16ти-летний сопляк, который стал у меня поперек горла: когда наше телевидение уже закончит покупать эту дурь? У Рафа денек тоже выдался  не самый легкий. Кто думает, что от живописи нельзя устать? Еще как можно. Не заперев дверь, мой гений лежит примерно в такой позе, в какой полиция обрисовывает тело мелком на асфальте, только под ним пружинный матрас, который много раз служил подиумом мне. Одетый, в фартуке с кляксами от красок. А на холсте метр на метр спит фавн Барберини в силе поп-арт. Без причиндалов, правда, на  них-то высоты картины и не хватило. Он часто так поступает с натурой…   Я укутываю его пледом в зелено-красно-белые клетки, почти как флаг, но в измененных пропорциях, раздеваюсь, залезаю под плед, ложусь рядом. Ида, не смотри на нас так. Привыкай, ты умная собаченция. В нашей жизни теперь много необычного.

 

Home sweet home

(Раф)

Цена найденной квартиры выросла вдвое после того, как владелец просканировал нас взглядом. Я широко открываю глаза, то есть они сами лезут на лоб от этой невероятной наглости.

– По такой цене можно снимать апартаменты в историческом центре, жить в какой-нибудь реликвии, едва ли не в замке. Побойтесь Бога!

–А вы его очень боитесь, мальчики? Когда вставляете друг другу? – Два педика, хорошо не три, чтобы сделать из моей квартиры гнездо разврата, плюс собака для постоянной грязи в доме.  Да вам никто не сдаст!

Природной отсутствие какого-либо хамства делало Цунами уязвимым перед такими людьми, я не ожидал, что он будет защищать нас, а не захочет молча уйти.

– Ну что? Все обсудили, у кого как в постели? Ставлю лайк.

– Ничего личного. Долги, ребята. А сдавать вам в самом деле никто не будет, ну разве что в каком-нибудь наркоманском рассаднике. У нас хорошие условия, могли бы не жадничать. Вы все хорошо зарабатываете.

На слове «жадничать» один уголок губ моего милого и робкого мальчика пополз вверх. Ухмылка получилась ядовитой:

– Кто – «вы все»? Хорошо зарабатывают те, кто сделал все, чтобы их ценили и не могли вышвырнуть с работы первыми, не глядя, педик ты или нет. Пойдем, Раф, мне что-то не очень хочется платить его долги. Давай, на предыдущую квартиру, она хоть и так себе, но там цену вдвое не додумались поднять.

Никакой предыдущей квартиры не было, он импровизировал.

– Расслабьтесь, мужики, можно выдохнуть. Свои, – неожиданно улыбнулся хозяин. – У нас только наши снимают жилье.

«Хороший тест,» - подумал я. Что произошло дальше – представляю реакцию этого мужика…

– А теперь ставлю лайк и подписываюсь на канал! – На колокольчики сам себе нажмешь. У нас. Нет. Никаких. Наших! – четко ответил ему мой худенький взъерошенный рыжик, развернулся и пошел, стремительно уволакивая меня и почти летя за натянутым поводком молодой сильной лабрадорши.

– Гнездо, сука, разврата!.. – Я челюсть уронил, не ожидая услышать от Цунами такое.

Мальчик обострился, стал нервознее. Надо сказать, что гейские тусовки нам обоим казались чем-то отталкивающим, даже пугающим. Нам мерещились несытые глаза хищников, почуявших свежую кровь. Черный, как омут, мир чужих страстей; люди, живущие по принципу «бери, что хочешь». Погоня за впечатлениями, пока не влетят в бетонное ограждение в виде смертельно опасных болезней. Плевали они, что у кого-то рядом могут быть чувства, когда столько мяса на выбор. Вас только не хватает. Наивных, глупеньких, чистых, милых, диких совсем… Жаль, что вы не с нами, ребята, ну ничего, переживем. 

Вот и мы переживем. Квартира нашлась. Перевезли все легко и быстро. У нас мало всякого барахла. Мы его не любим. Так легче поднимать паруса. Самое объемистое в моем багаже – мольберт,  а в его – мешки с кормом для Иды. Он заварил зеленый чай себе и мне и задумался, грея руки о чашку.


Вам понравилось? +4

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Наверх