Александр VTOROY

АЛЕКСАНДР VTOROY[1]
Я рыже-пушист (баки-усы), но глаза навыкате, рыбьи, по-немецки бесцветные. Я очень любил маман[2], она любила лишь миленькое и маленькое, ее в семье у нас все баловали и боготворили. Щека у нее дергалась в память о дне восстания декабристов, но добра, проста и свободна, как истая европеенка. А глаза у меня от папА, к сожалению. «Мы, инженеры», — говорил папА и заставлял нас с Костей[3] зубрить тригонометрию. У Костика получалось, он вообще поумней меня, на арабском дневник, говорят, ведет. Пишет обо мне, наверно, что я дурак, буффон, опереточник[4]. А кстати, как по-арабски «опереточник» будет? Надо бы у него спросить.
 
Ужасно признаться (стыдно, но хочется): лучшее свое сочинение «Муза мести и печали. Гражданская лирика Н. А. Некрасова» я писал под оперетку «Девичий переполох», из времен Алексея Михайловича. Василий Андреевич, прочитав, очень растрогался и предрек, что освобожу крестьян. И я с тех пор понял: чем меньше стараешься, тем лучше выходит.
 
Эти крестьяне — их очень, конечно, жаль, и масса среди них симпатичных имеется. Давеча захожу в метро (я люблю) — и два очаровательных этаких дурачка-барсучка, босых и внимательных. Один брюн, другой блонд, одеты никак, приехали покорять столицу, а покорили меня, своего государя. Сцапать и забрить тотчас в гвардию! Или нет: лучше к Костику сразу во флот! Мой любимый анекдот — вот какой: «Запомни, внученька, у женщины должна быть пускай одна, но настоящая страсть, которой она остается верна всю жизнь!» — «Ах, бабушка, и у тебя была такая   страсть?» — «О да!» — «И кто же это?..» — «Матросы, только матросы!»
 
Но и солдат, впрочем, — тоже защитник отечества, нельзя его обходить! Третьего дни: «Отчего, Шадрин[5], щечки у тебя колются?» — «Не брившись, ваше величество! Не успел!» — «Ах, дурак! Впрочем, так и приятнее…»
 
Давеча Прежавальский[6] по секрету донес: монголы В ДЕЛЕ особенно хороши. Без устали, и никаких комплексов, не то, что наши эти калмыки — монголам ихний буддизм дозволяет. Обещал из экспедиции привезть мне монголика…
 
Жена вчера опять: «Читай Достоевского! Стыдно ведь! Гений ведь!» И что в нем находят женщины?..
 
И опять же этот молодой, как его, бишь? — Толстой Лёв (кажется, он и вправду граф): навалял ужас страниц, но читать можно лишь всё там французское. А русское: «ах, папенька, ах, маменька!», про облака и обкакал Наполеона, словно тот ему задолжал. Ехидный бес этот Лёв Толстой, он докатится!
 
Опять же, рабочие бунтуются, возмущаются. Вон, кстати, рабочий идет. Кажется, ничего… Пойти за ним — не узнает?..
 
Без ума целый свет
От красавицы Жаннетт…
 
Ах, оглянулся! Картузик стащил, на коленки валится. Фу, и прыщи! Нет, пошел, пошел!
 
Не то, не то…
 
А давешние в метро те двое — мы ведь и познакомились! Брюна звать Ваня Бабушкин[7], а блонд — Халтурин Степашечка. Ну, Ваня сразу как-то всё понял, отлез, а Степашечка (но тоже всё понял) — улыбается, нравлюсь вроде ему.
 
— Женат? — спрашиваю якобы со строгостью.
 
— Не сподобил господь, вашество! У нас на деревне все девки унюханные, где ж обжениться тут?
 
— Но вить-то гнездо хочется же?
 
Он кивнул с уморительной, надо признать, серьезностью. Как они любят такие все штучки, верят им!..
 
Я:
 
— Мне электрик в доме нужен, ужас лампочек. Пойдешь?
 
Он опять кивнул, а в глазах синие бесенятки запрыгали.
 
Ах ты, думаю, НЕГОДЯЙ!
 
Главное, не узнал. Даже во дворце спрашивает: «Вы, стало, вашество, по хозяйственной части здесь?»
 
Ночью в каморку к нему сходил. Каморка сблизила нас — я как чувствовал!
 
Жена после ужина читала вслух «Преступление и наказание». Ничего не понял: неужели такие уроды и вправду есть?
 
У НАС?!..
 
Потом играли с ней в четыре руки баркаролу из «Сказок Гофмана»[8]. Чудная музыка! Готов любить все человечество за вот эту мелодию!
 
Одной любви музЫка уступает, — 
 
Кто же это сказал?.. Шекспир, полагаю.
 
Россия моя — великая страна, а Шекспира вот ведь не родила! И как ни улучшай ее, одни неприятности. Ужас бомбистов последнее время, опасно ходить.
 
А со Степашечкой хорошо. Он какой-то и крупный весь, и ласковый, и читает много: Прудона. Маркса (еврей какой-то из модных), Дюма обожает, как, впрочем, и я. И когда о книжках говорит, глаза бесенятами загораются! Давеча Жюль Верна ему принес — за ночь том проглотил и: «Еще неси!» Жена вот Жюль Верна не любит, считает поверхностным. Бедная женщина! Но осуждать невозможно ее: чахотка. Подхватила от бомжей, раздавая помощь. Сейчас ужас бомжей, между прочим.
 
Каморка у Степашечки чистая, много книг, листовки какие-то. Он и Шадрину Ване совал, да тот ведь неграмотный. А Степашечка умница у меня, сразу понял, как я люблю. И бреется раз в неделю. От щетинки в роже легкая очумелость, что тоже ему идет.
 
Я его инфернальницей обозвал, ему жутко понравилось.
 
Каморка его под нашей столовой как раз. Я во время ужина тихо так в пол постукиваю — дескать, в котором часу меня ждать ему.
 
Завтра приезжает князь Болгарский, я его не люблю: сухарь, но женин брат. Предстоит скука семейного чаепития. Зато ночью опять — у-у, Степан!.. У меня на тебя капкан…
 
Я вот думаю: отчего мужчины канкана не танцуют? В смысле — в юбочках?.. Как говорят нынче: «имхо» пикантно. Церковь, говорят, против, но боже мой… Вот интересно, если поп с попом — это грех или священнодействие?..
 
Ах, вон матросик, матросик идет! Грудь колесом, усы к самым ушам завернуты! Эй, стой, куда пылишь?! Как фамилия? Дыбенко[9]? Отличненько!..
 
6.10.2012