Семья Uljanoff

Семья Uljanoff
Псевдо-фэнтези
 
В теплом, тихом и словно бы бесконечном октябре тесный особнячок благостно жмурится на неспешном солнце. Однако ночью тревожно вслушивается в шелест и треск печального сада, где через две недели уже столь многому суждено погибнуть, уйти безвозвратно, раствориться в горчащем воздухе.
 
Старой даме не спится. Ночами Марии Александровне[1] кажется — она не в недрах гроба еще, но старинной виолончели, ночные туманы наигрывают слышные только старушке жалобно-мечтательные мелодии, ныне забытые, кажется, навсегда.
 
Нынче все больше этот ужасный «рок» — именно роковое в нем что-то, в этом однообразном грохоте, но Володюшке и Маняше[2] нравится. Им слишком многое нравится из того, что Марии Александровне кажется невозможным, в жизни нормального человека несбыточным: кожаные штаны, потные эти «косухи», мопеды эти или как их? — мотоциклетки; этот ржущий мат-перемат в общении даже и между девицами, эта ранняя половая жизнь, такая неосторожная, это чавканье за столом и пальба из стволов в родных по любому поводу.
 
Вот Саша и Аннета — совершенно другие, хоть десять лет только разницы. Саша в 28 уже жандармский ротмистр, крупный, неуклюжий, но такой степенный и положительный. Жалко, что выпивает, однако работа ведь у него нервная, без выходных: вешают каждое воскресенье.
 
Аннушка в хозяйство ушла, воюет с прислугой, сердито гремит ключами целый день, со всеми, как она сама говорит, «собачится». Читает каких-то Донцову и Полякову, смотрит Малахова. Мария Александровна пыталась их открывать, но тотчас же поняла: чужая душа — потемки.
 
Младший, Митенька — за джойстиком день и ночь, и давеча после Всенощной спросил Марию Александровну на всю церковь: «Ма, ты орк?» — «Maman — Человек-Паук!» — сурово ответил Саша. И дома Митеньку выпорол, но толку ведь никакого: Митенька и это принял за какую-то свою звездную бойню, не более.
 
Мария Александровна нажимает кнопку у изголовья. Стена напротив раздвигается с торжественным шорохом, включается матовый скромный свет, и кроткие звуки Ланнерова вальса, как запахи лаванды и резеды, веют в распахнутой гардеробной.
 
Лежа в постели, Мария Александровна рассматривает свои сокровища. Вот тафтяное скромное платьице с рукавами еще фонариком — в нем приехала она в Россию, бедная, робкая немочка. Вот белый кисейный наряд — в нем она представлялась покойным государю и государыне. Государь Николай Павлович[3], оглядев ее, сказал по-французски ласковый комплимент. Приседая, Мария Александровна робко ответила.
 
— Надеюсь, ТАКОЙ французский — единственный ваш недостаток, мадмуазель? — усмехнулась и государыня. Лицо ее дернулось от нервного тика — к тому ж и мигрень.
 
Вот подвенечный наряд, похожий на заснеженную опушку. Первая брачная ночь оказалась скомканной. Шурик (муж) был в тот вечер еще внимателен. Но оставшись вдвоем, он и Маша вдруг растерялись. И если б не государь, который так деликатно, так вовремя появился, чем бы все дело закончилось?
 
Император махнул на дверь:
 
— Мальчик, ступай!
 
И Маше:
 
— Мой Шурик — больше по морячкАм[4]. Простите нас, Машенька!
 
Царь вздохнул по-отцовски, и это их сразу сблизило. Счастье свалилось внезапно огромное, но утро все-таки полагалось встречать порознь.
 
Все дети Марии Александровны — от Николая Павловича. Но это — тс-с-с!..
 
Мария Александровна смотрит на свое коронационное платье: бесконечная рябь серебряной парчи, точно степь оренбургская, шлейф 2 метра. Платье на манекене, как плотно заснеженный динозавр. Слова «динозавр» в Святом писании нет, но следует делать уступки беспокойному духу века. А господь послал им эпоху ужасную.
 
Когда матрос Дыбенко[5] задушил, наконец, ее непутевого Шурика, Мария Александровна перебралась с детьми в тихий Симбирск, подальше от столичного терроризма. Новый государь, тоже Саша (дублер) похож на ее Сашу-жандарма и также пьяница[6], хотя с чего бы ему — лично никого еще не казнил.
 
Но время — честный человек, повесить кого-нибудь еще, конечно, сподобится.
 
С грустным шорохом закрывается гардеробная. Старушка лежит смирно, покоряясь бессоннице.
 
До скудного рассвета еще часа полтора. Мария Александровна слышит тарахтенье мотора. Володюшка с Маняшей из клуба? Или Саша с казни, пьяненький, как всегда?
 
Одновременно поднялась и Анюта. Шаркает в тапках на кухню. Громко, с вызовом зевая, ставит электрочайник. Время Митю в школу будить, но он еще с полчаса проваландается в постели, пока Аннушка не приветит его по голой спине мокрым полотенцем.
 
«Валандается»! Что за слова в этом Симбирске прилипли к ней!
 
Мария Александровна надевает капот и идет в сортир. Кафель здесь в мелкий тупой цветочек. Смотреть, даже кАкая, невозможно на это убожество. Глухомань!
 
Митя стучится в дверь:
 
— Ма! Ну ма-а!..
 
Мария Александровна споро приводит себя в порядок, открывает рассерженная:
 
— Зачем ломишься?
 
Митя в одних трусиках от нетерпения прыгает:
 
— Ма! На кухне — такое, бля!
 
— Что еще за «ма-бля»? — Мария Александровна шлепает его по щеке.
 
— У-у!.. — воет Митя, будто от боли, приседая слегка.
 
Только б играть ему — и лучше всего на нервах!..
 
Мария Александровна, властная, сдержанная, плывет на кухню, словно под ней паркеты дворцовые — узорные бескрайние бездны их.
 
Володюшка и Маняша, в кожанках и шлемаках, как инопланетяне какие-то, в дверях расступаются. Саша сидит у стола, тяжко повесив голову. Ноги его широко расставлены, икры под тонкими голенищами играют, как желваки.
 
Аня кутается в платок, губы поджаты: копит злость и заранее уже мается.
 
На столе в черно-сверкучем пакете с серебристою надписью «Nike» радужно мерцают до боли знакомые полушария, и над ними, под жемчужным крестом — словно запекшееся кровавое сердце горит[7].
 
Саша поднимает тяжелый, честный взгляд удава на мать:
 
— Нынче ночью прислали из Питера с нарочным. Дублер-то свинтил, maman! Дескать, поотсиживались в Ульяновске — и хорош. Наш теперь черед рисковать.
 
Аню вдруг прорывает, и она изо всех сил, как на судьбу, ревет:
 
— Сво-олочи-и-и!!!..
 
18.11.2012