Да, парни!

ЗИК

Есть одна общеизвестная истина, которую никто не желает
признавать: геи должны быть настолько благодарны натуралам,
которые не жаждут нас убить, что нам следует сидеть смирно,
помалкивать и быть именно теми пидорами, какими они хотят нас
видеть.
Уж мне ли не знать. Я пытался угодить всем, шел по канату ради
всеобщего одобрения, и вот чем всё закончилось: я в буквальном
смысле в туалете — босой, в синяках, истекающий кровью и, что
невыносимее всего, в полном одиночестве.
Суть в чем: некоторые натуралы – ребята вполне душевные, но в
любой день ты рискуешь с разбегу вляпаться в кого-то, у кого есть
четкое представление о том, каким должен быть гей.
Для умеренных консерваторов, которые терпят нас, пока мы
чистенькие и благопристойные, мы должны быть женаты,
обременены ипотекой, двумя приемными детьми и пушистым
кокер-спаниелем. Мы для них живое доказательство того, что даже
извращенцев, помешанных на мужеложстве, можно спасти
рубашкой от Tarocash и воскресной мессой в либеральном
приходе.
Для зависимых от гнева активистов, маскирующихся под
союзников, мы должны быть плакатными мальчиками — «жертвами
обстоятельств». Им нравится использовать нас как живой таран для
продвижения своей очередной кампании. Мы для них — блестящие
заводные игрушки: дерни за ниточку на спине, и услышишь одну
из шести тошнотворных заранее записанных фраз типа «все
наладится» или «любовь – это любовь»!
Для определенной категории токсичных гетеросексуальных
женщин мы должны быть манерными, остроумными кроликами,
выкрикивающими «да, королева!». Они видят в гомиках существ
столь же полезных, взаимозаменяемых и способных к
самореализации, как сумочка от Gucci.
А для натуралов, которые снисходят до разговоров с нами об
общих интересах, мы должны быть максимально серыми и
незаметными — главное, не слишком выпячивать то, что мы не
являемся «нормальными», полноценными самцами с первобытной
жаждой женской груди.
Никто не говорит о том, что человеку невозможно быть всем этим
одновременно, но от нас ждут попыток. Мы стараемся, лишь бы
тот, кто стоит перед нами, не отвернулся (для геев это как
криптонит, это смертельно). И это даже не их вина. Если бы нам не
приходилось иметь дело с теми, кто порой действительно хочет нас
убить, мы могли бы их игнорировать. Но нам нужны «хорошие»
натуралы, поэтому мы превращаемся в монстров, одержимых
жаждой одобрения. Когда перед нами стоит выбор между смертью
или осуждением, никогда не недооценивайте нашу готовность
выбрать смерть.
Почему? Потому что никто — и в этом главная проблема — не
хочет принимать нас такими, какие мы есть на самом деле:
Похотливыми. Грязными. Трахающими мужиков. МУЖЧИНАМИ.
Мы — мужчины, мы были мужчинами и всегда ими будем. От
первого гомосексуального пещерного человека Уга, который
засунул свою дубинку в задницу своего приятеля Груга, до пиратов-
геев и «Горбатой горы». От меня, Чарли и Хаммера до какого-
нибудь будущего педика по имени Золтан, который в 3000 году
будет гонять по Новому Сиднею на своем ховерборде,
уворачиваясь от роботов-убийц с ИИ в поисках горячей задницы
работяги в кибер-молле.
Это никогда не изменится. Мы те, кто мы есть. Мы те, кем мир
брезгует и кем он не хочет нас видеть. Мы притворяемся не собой
даже среди тех, кто утверждает, что любит нас. Мы извиваемся,
принимая одобренные обществом, психологически нездоровые
кренделя, чтобы избежать полного социального порицания со
стороны остального племени.
Или мы умираем.
Именно так все и должно было закончиться, когда мы все трое
столкнулись с миром. Это было предсказано. Неизбежно. Белая
ворона не может вырваться из клетки и рассчитывать на
выживание. Всё должно было закончиться именно так.
Тем, что одно из наших сердец больше не бьётся.
австралийский бренд мужской одежды, часто ассоциирующийся с
«приличным», обывательским стилем летающая доска, как в
фильме "Назад в будущее"

Четырьмя неделями ранее. 1. STANZA
BUIA *.
ЗИК

Только когда я увидел его голым, до меня дошло: мы знакомы.

В том, чтобы целоваться с абсолютно незнакомым парнем в темной
комнате сауны, для меня нет ничего необычного. В первый раз,
много лет назад, мне казалось, будто я забрел в какое-то
малобюджетное восточноевропейское порно — из тех, что крутили
по SBS[1] после десяти вечера, когда я был мелким. В темной
комнате — хоть глаз выколи; этакий возбуждающий опыт
сенсорной депривации, устроенный специально для того, чтобы
зрение окончательно предало тебя, и единственным ориентиром
оставалась тупая, близорукая пульсация твоего члена.
Мой первый визит именно в эту темную комнату в «Perth Steam
Works», когда мне было девятнадцать, стал настоящим
откровением. Я чувствовал, как глухие удары бессловесного «туц-
туц» вибрируют во всем теле. Мужчина, ответивший на мой
поцелуй, был старше меня лет на двадцать — огромный медведь-
гризли; его жесткая щетина царапала мои гладкие щеки, пока он
вжимался своим лицом в мое. Запах его пота дурманил. Моя голая
задница прилипала к виниловому сиденью, пока я сосал его член.
Это был первый из десятков моих походов в сауну. Это мое самое
любимое место в мире.
Так что сегодня — ничего нового. У меня образовалось
четырехчасовое окно между сменой в колл-центре и временем,
когда нужно было забирать выпускную мантию, и я пришёл сюда
убить время, трахаясь как дикое животное. Я прихватил с собой
свежий амил и свое видавшее виды неопреновое эрекционное
кольцо. Я припарковал Nissan у входа и заплатил девять долларов
за парковку, понимая, что задержусь здесь надолго. Поднялся по
бетонным ступеням, вдыхая сырой и затхлый воздух. Поздоровался
с накачанным парнем по имени Джонни на ресепшене (как-то раз я
засунул в него кулак по самый локоть), заплатил двадцать пять
баксов за вход (оно того стоит), надел резинку с ключом от
шкафчика на бицепс (дряблый, так как ноги моей в спортзале не
было) и обмотал вокруг талии чистое белое полотенце (сколько
парней кончали на хлопковые волокна, которые сейчас касаются
головки моего члена?).
Некоторые ходят в такие бани, потому что они "в шкафу", или в
стельку пьяны или им некуда привести гостя, хотя большинство
парней моего возраста предпочитают скроллить Grindr на
диване, пока не найдут подходящий вариант. А я всегда обожал
азарт сауны. Никогда не знаешь, что тебе перепадет, всё анонимно
и без тормозов, и никаких обязательств — никаких бесячих
сообщений на следующий день с просьбами о втором раунде.
Пришёл, кончил, ушёл. Всё просто.
Сегодня я зависаю в тёмной комнате без особого успеха. Для
середины дня среды здесь глуховато, и немногочисленные парни,
которые сюда заходят, проходят мимо меня. Я подумываю выйти в
коридор, где посветлее, и встать где-нибудь на углу, чтобы
«рекламировать» себя, как жиголо, но это заставляет меня
нервничать. Я слегка полноват. Хотя, пожалуй, правильнее сказать
— плотного телосложения. Один мой секс-партнер однажды описал
меня как «волосатый сырный наггетс из Red Rooster в
человеческом обличье». Мои южные гены берут свое: в двадцать
четыре года тёмные кудри на голове такие же густые и блестящие,
как в подростковом возрасте, а грудь и живот покрыты плотным
чёрным ковром. Даже на плечах начинают пробиваться завитки —
как у того парня, что владеет Spudshed. Плюс: вся эта шерсть
скрывает мою мужскую грудь, которая после пубертата сильно
уменьшилась, но так и не исчезла полностью, как я надеялся. И
многим парням нравится волосатое тело, так что я на удивление
успешен в плане побед на любовном фронте. Этакий Сасквоч-
ловелас.
Но всё же, если есть возможность не показываться при свете — я её
использую.
Перед тем как я окончательно разочаровываюсь в тёмной комнате,
у входа возникает силуэт - поджарый парень, похожий на твинка;
его острый подбородок повернут в мою сторону, будто он
разглядел меня достаточно, чтобы заинтересоваться. Обычно меня
не тянет на ровесников, но яйца уже требуют разрядки, поэтому
когда этот костлявый парень сливается с темнотой рядом со мной
и его холодные ладони касаются моей тёплой груди, я не
сопротивляюсь. Мы начинаем целоваться. От него пахнет мятой —
у него во рту жвачка, и мне приходится активно орудовать языком,
чтобы не задеть её, пока я исследую его рот. Отвратительно.
— Идем в кабинку? — спрашивает он, отстраняясь.
Я отвечаю, что согласен.
Он ведёт меня по коридору, идя спиной ко мне. У него
взъерошенные каштановые волосы и татуировка, сползающая с
рёбер на спину — какие-то строки тонкой каллиграфией, которые я
не могу разобрать, пока глаза привыкают к свету, и изображение
короны.
Он находит кабинку, заводит меня внутрь и закрывает дверь.
Мы снимаем полотенца. Его взгляд падает на мой стояк, и он
довольно ухмыляется, затем поднимает взгляд выше — скользит по
моему волосяному покрову на животе и груди и доходит до лица.
И в этот момент мы одновременно узнаём друг друга.
— Чёрт возьми! — восклицает он. — Зик… твою мать… Калоджеро!
— Господи Иисусе, — говорю я. — Чарли Рот.
Меня шокирует не только то, что я впервые за семь лет вижу Чарли
Рота. Это ещё и первый раз, когда мы видим друг друга голыми.
Мы никогда не были любовниками.
Только друзьями. Пока не перестали ими быть.
— Ты издеваешься? — говорит Чарли, уставившись на моё тело. —
Офигеть. Каковы шансы?
— Вообще-то, довольно высокие, — говорю я, скрещивая руки на
груди. — Я здесь часто бываю.
— Дичь какая-то, — говорит Чарли. — А я сюда почти не хожу —
заглянул только потому, что один эгоистичный козел из Scruff
меня продинамил, а мне приспичило.
Чарли повторяет мой жест и скрещивает руки на груди.
Совершенно излишнее проявление скромности, учитывая, что мы
оба в чем мать родила. Член у Чарли мягкий, но внушительный —
из тех, что в спокойном состоянии выглядят почти так же, как в
эрегированном. У него нет ни единого волоска в паху, что меня
всегда коробит; именно поэтому я обычно избегаю парней,
помешанных на депиляции. Его яйца выбриты воском и меньше
моих.
Пока я разглядываю его тело, он точно так же изучает меня, и ни
один из нас не потянулся за полотенцем. Мой здоровенный
жилистый cazzo болтается у всех на виду. Случись это семь лет
назад, мы бы прикрылись в ту же секунду. Мы были слишком
близкими друзьями, чтобы когда-либо спать друг с другом. Но
прошло столько времени — и ни единого слова друг другу, — что
теперь я не знаю, каковы правила. Мир однополого секса — место
беззаконное: можно ненавидеть парня, столкнуться с ним в сауне,
оттрахать друг друга до полусмерти, а потом больше никогда даже
не здороваться.
Я не говорю, что это здорово, но так уж все устроено.
И я не говорю, что ненавижу Чарли Рота. Больше нет. А может,
никогда и не ненавидел. Наверное, мы просто разозлились друг на
друга и позволили ситуации выйти из-под контроля.
Достаточно сказать, что я понятия не имею, как нам теперь
взаимодействовать.
Чарли бесцеремонно прерывает моё замешательство:
— Всегда думал, что ты обрезанный, чувак.
— Что? — переспрашиваю я. — С чего вдруг?
— Да фиг знает. Разве итальянцы не всегда обрезаны? Кажется,
видел такое в каком-то кино.
— Не знаю, как другие итальянцы, но я сицилиец, — отвечаю я. —
В любом случае, я не обрезан.
— Я вижу, чувак. И яйца огромные. Мое почтение.
Я странным образом горжусь своими шарами. Это моё главное
достоинство. Большие, тяжелые, волосатые бубенцы, которые низко
свисают и раскачиваются, когда я кого-то жарю. То, что Чарли
сделал мне комплимент - приятно, это словно разрядка между
сверхдержавами в годы холодной войны, но то, что он хвалит
именно мою мошонку, заставляет меня поежиться.
— Трахаться мы не будем, — отрезаю я.
Чарли фыркает, его лицо расплывается в улыбке. Я замечаю
знакомый черный «индастриал» в верхней части уха, но теперь к
нему добавились пирсинг в брови и кольцо в носу, которых не
было, когда мы общались.
— Конечно не будем, клоун, — говорит он. — В той темной
комнате ни зги не видно, иначе я бы тебя ни за что не поцеловал.
Это всё равно что с родным братом переспать. Дикость.
Мои плечи расслабляются. Он назвал меня братом.
— Значит... ты больше на меня не злишься? — спрашиваю я, и это
самый уязвимый поступок, который я совершил в этой сауне, куда
более откровенный, чем стоять перед ним голышом.
Кадык Чарли дергается вверх-вниз. Он находит мой взгляд. В его
глазах доброта. От того, что он снова смотрит на меня так мягко, у
меня наворачиваются слезы.
— Нет, Зик, — тихо произносит Чарли. — Я больше на тебя не
злюсь.
Я бы разрыдался, но не хочу, чтобы он обнимал меня, пока мы
голые.
— Я на тебя тоже больше не злюсь, — хрипло отвечаю я.
Чарли улыбается.
— Ну, это само по себе стоило тех двадцати пяти баксов, а? —
говорит он. — Давай-ка ненадолго завяжем с ролью похотливых
шлюх и поболтаем. Хочешь выпить, чувак?
*
Когда мне было шестнадцать, Чарли Рот был для меня больше чем
другом: он был моим героем.
Он спас мне жизнь.
Мы оба выросли в четырех часах езды к северу от Перта, в жарком
ветреном прибрежном городке под названием Джералдтон, где
чувствуешь себя единственным гомиком на деревне, даже если
знаешь, что это не так. Мои родители-католики узнали о моей
ориентации на свадьбе брата. Отец меня ударил. Мать была вне
себя от стыда. Оба хотели отречься от меня. От меня ждали, что я
вернусь обратно в «шкаф» ради их спокойствия, хотя это бы меня
убило. Будучи по натуре мягкотелым ботаником типа Кларка
Кента, я собирался так и поступить.
Но тут случилось чудо. Чарли Рот, местный смутьян, чей секрет
уже давно выплыл наружу, объявил, что сваливает и перебирается в
большой город. Я чувствовал себя брошенным — мою
спасительную соломинку вырывали из рук, — пока не совершил
нечто совершенно безумное.
Я решил, поддавшись минутному порыву, поехать с ним.
Мы запрыгнули в автобус до Перта: два провинциальных пацана с
горящими глазами, мечтающих о свободе мегаполиса. Это
импульсивное решение определило мою жизнь — к лучшему или к
худшему.
Поначалу всё было именно так, как мы мечтали. Мы остановились
в грязном дешевом хостеле в Нортбридже под названием «Francis
Street Backpackers», проедая пару тысяч, которые Чарли предпочел
бы никогда не наследовать. Мы чувствовали себя туристами в
заграничном походе. Спали в общем номере на шесть мест: я на
нижней койке, Чарли — на верхней. Ковролин там был липким, а
все здание наквозь пропиталось вчерашней блевотиной и лапшой
«Mi goreng». Мы с Чарли подружились с ребятами со всего мира:
бразильцами, немцами, корейцами, американцами. Они покупали
нам выпивку в разливайке на Лейк-стрит, и мы зависали в пивном
саду хостела, накачиваясь «Фостерсом» (они-то думали, что это
настоящее австралийское пиво), пиная соксы и бросая фрисби.
Мы курили сигареты и травку. Мы мутили с другими туристами и
незнакомцами, делая всё, чего так жаждали тогда, когда получили
пьянящую свободу большого города.
Эпоха Фрэнсис-стрит была золотым временем: лучшим в моей
жизни. Настоящий Зик наконец выбрался из своего кокона. Я
всегда играл роль «хорошего католического мальчика», но в том
хостеле я был самим собой без всяких оправданий: полнокровным
мужчиной, не желающим ничего, кроме удовольствий. Я
чувствовал себя поэтом-битником шестидесятых. Я был Джеком
Керуаком, просыпающимся каждый день в гедонистическом угаре.
Я был слишком молод для такого, но эта волна никогда не
накрывала меня с головой, ведь мой лучший друг был рядом.
Это продлилось три месяца.
Родители пытались вернуть меня домой: я покусился на их
авторитет, сбежав из дома, и их ярость была сравнима с
термоядерным взрывом. Мать даже заявила в полицию о моем
исчезновении. Мне звонили копы из Джеро, и мне пришлось
убеждать их, что я в безопасности и просто спасаюсь от родителей-
гомофобов, что, на удивление, седой сержант из Джеро, кажется,
воспринял с пониманием. Прежний я переживал бы из-за того, что
не окончу школу и не получу диплом, но в том хостеле прежний я
был мертв. Чтобы уехать в Перт, я расчленил сам себя — как мышь,
отгрызающая себе лапы, чтобы выбраться из капкана.
Но такая жизнь была веселой лишь до тех пор, пока не закончились
деньги, и реальность существования эмансипированных подростков
ударила нам в лицо, как фрисби. Туман рассеялся. Жизнь в хостеле
на долгий срок выходила дорогой: нам нужны были работа,
съемное жилье на двоих. Мечта утратила блеск: просмотр вакансий
для новичков на сайте Seek вгонял в депрессию, особенно с
нашими пустыми резюме. Не думаю, что Джеку Керуаку
приходилось опускаться до такого.
А потом последовал сокрушительный удар: у отца обнаружили рак.
Это было всё. Как бы сильно я ни ненавидел отца, я не хотел, чтобы
он умер. Я сказал Чарли, что должен вернуться домой, чтобы
повидаться с ним. Мечта о «геях в большом городе» испустила дух.
Мы с Чарли устроили худшую ссору в нашей жизни. Орали друг на
друга до хрипоты. Полное дерьмо. Оба били по больному. Чарли
назвал меня предателем. Я назвал его лицемером за то, что он не
понимает, как важно для меня увидеть отца, ведь он сам потерял
своего несколько лет назад, а парня — всего за пару месяцев до
этого.
Я обещал Чарли, что вернусь, как только увижусь с отцом, но он
назвал меня лжецом и сказал, что я его бросаю. Он сказал, что если
я вернусь к семье, то к нему уже не вернусь.
Самым паршивым было то, что он оказался прав.
*
В лаунж-зоне сауны играет фоновая музыка — куда более мягкая,
чем «туц-туц» в зоне для круизинга. Двое седовласых папиков
неспешно потягивают пиво, в остальном же здесь пусто. За стойкой
стоит Качок Джонни. Воротник его черного поло поднят — он из
«помми», приехал из Эссекса, так что либо там это всё еще
считается крутым, либо он просто придурок. Рукава закатаны,
обнажая татуированные бицепсы, которые того и гляди лопнут.
Если бы я однажды не столкнулся с ним в зеркальной комнате, я
бы принял его за сурового дома-топа, но на деле он — ненасытный
боттом.
— Что будете, парни? — спрашивает Качок Джонни. Он не смотрит
мне в глаза. Не смотрит с тех пор, как я надел его туловище на
руку, словно кукловод марионетку. Не уверен, то ли ему неловко,
то ли он хочет, чтобы я это повторил. Я бы повторил.
— «Хайнекен», дружище, — говорит Чарли.
— Мне, пожалуйста, водку с содовой и лаймом, — прошу я.
Чарли фыркает.
— Классический гомосексуальный напиток, — замечает он. —
Белый спирт и газировка, чтобы не набрать лишних калорий перед
Прайдом.
Я указываю на свою упитанную волосатую грудь:
— И, как видишь, это отлично работает.
Чарли смеется.
— Ты хорошо выглядишь, — говорит он. — Возмужал.
— Ну, мы уже не дети, — напоминаю я ему.
— Молодость — она в голове, — Чарли постукивает себя по черепу.
На костяшках его пальцев татуировка: PUNK ROCK. Если не считать
пирсинга и наколок, он почти не изменился: то же телосложение,
та же ухмылка, та же впалая грудь. Я-то вырос, а вот насчет него не
уверен.
Качок Джонни приносит напитки и забирает деньги. Мы выходим
на открытую террасу. Здесь приятно — зимы в Перте бывают
невыносимо солнечными даже в июле, — а высокие стены соседних
зданий защищают нас от ветра.
— «Хайнекен»? Перешел на элитное пиво? — подкалываю я.
Чарли выбирает столик с пепельницей.
— Тоже мне, элита. Огоньку не найдется?
Я вздрагиваю.
— О, я больше не курю. С тех самых пор, со времен хостела.
Чарли пристально смотрит на мою руку.
— Мог бы поклясться, что ты держишь зажигалку.
Я виновато разжимаю кулак, открывая флакон «Jungle Juice Gold»,
который потной хваткой сжимал в ладони еще с темной комнаты.
— Не совсем.
Чарли гогочет:
— Ого! Малыш Зики балуется попперсом, а? Ах ты, грязная
маленькая обезьянка.
— Я не балуюсь, — говорю я. — Так, иногда, только когда
заглядываю сюда…
Это одна из самых грандиозных лживых фраз, что я когда-либо
произносил. Я законченный фанат попперса и почти уверен, что
именно он меня и погубит.
Чарли усмехается и бросает: «Ну да, конечно», прикуривая сигарету
от своей зеленой «Бик».
Это всегда бесило меня в курильщиках: зачем просить прикурить,
если у тебя есть своя?
Он затягивается и поднимает бутылку.
— За старых друзей, — говорит он. — За зарытый топор войны.
— За старых друзей, — подтверждаю я, чокаясь с ним.
Думаю, я и вправду зарыл топор войны. Когда-то мысли о Чарли
вызывали у меня ярость и горечь. Но если время и не лечит, то хотя
бы смягчает углы. Последние несколько лет, вспоминая о нем, я
чувствовал лишь грусть. Мы должны были остаться лучшими
друзьями, а потеряли всё из-за одной глупой ссоры.
— Так, давай, выкладывай, — рявкает Чарли, так энергично
размахивая сигаретой, что пепел летит на стол. — Семь лет, чувак,
и ни слова. Знаю, мы друг друга заблочили и всё такое, но всё же
— семь лет! Чем занимался? Я знаю только то, что ты по-прежнему
неисправимый гомик.
Я приподнимаю воображаемую шляпу.
— Виновен по всем пунктам, ваша милость. Был период, когда я
думал, что я би, но не прижилось. А с тех пор, как ты видел меня в
последний раз... в 2018-м, кажется? Ну, я вернулся в Джеро.
Окончил одиннадцатый класс. Химия отцу помогла, наступила
ремиссия. В двенадцатом классе было уже проще. Я зубрил как
проклятый, хорошо сдал экзамены. Стал вторым по успеваемости в
выпуске.
— В своем репертуаре, задрот несчастный. А кто стал первым, если
не ты?
— Сабрина Сефтон.
Чарли кивает:
— Да, это логично. Если честно, всегда думал, что она в тебя
влюблена.
Я невольно кривлюсь.
— Ну, э-э... ты был прав, — признаюсь я. — Я пригласил Сабрину
на выпускной бал. Мы замутили и были... типа вместе какое-то
время.
— Ты погляди на него, — усмехается Чарли. — Прямо король
бисексуалов.
— Я не би, — настаиваю я. — Секса у нас не было. Так, "третья
база", не дальше. В конце концов я совершил каминг-аут, и мы
решили остаться друзьями.
Ухмылка Чарли становится еще шире.
— О да, это всегда отлично работает. Дай угадаю: вы больше
никогда не виделись.
Должно быть, мимолетное чувство вины отразилось у меня на
лице, потому что Чарли это мгновенно срисовал.
— Или... виделись?
— Ну... Мы с Сабриной сейчас живем вместе.
Чарли чуть не поперхнулся своим «Хайнекеном». Он едва успевает
проглотить пиво, прежде чем выпалить:
— Вы что?! Жесть, чувак.
Я всегда подозревал, что наше с Сабриной сожительство кажется
людям странным, но большинство помалкивает.
Чарли Рот никогда не был «большинством».
— Это что, так странно? — спрашиваю я, ненавидя себя за то, что
даю ему повод для осуждения, но при этом отчаянно желая
услышать его мнение.
— Ну, типа того, — прямо говорит Чарли. — Это же обламывает
всю малину... ты ведь не можешь приводить парней домой, верно?
— Всё нормально. Я просто сплю с теми, кто может принять у себя,
или прихожу сюда, — отвечаю я. Я давно принял это как данность.
Чарли уже перескочил на другую тему.
— А как так вышло? Вы вместе переехали из Джеро и съехались?
— Нет-нет, мы какое-то время шли разными путями, — настаиваю
я, словно это что-то меняет. — Сабрина сразу после школы уехала в
Перт в универ, а я взял год перерыва и работал в супермаркете.
Но тот год выдался паршивым... 2020-й...
— Ох, даже не вспоминай, — морщится Чарли.
— Короче, я переехал в Перт в 2021-м, — продолжаю я. — Получил
двойную степень: гуманитарные науки и бизнес.
— Решил усидеть на двух стульях на случай, если один подведет?
— Вообще-то в этом и смысл двойной степени — чтобы было два
пути на выбор, — огрызаюсь я. Замечание про «два стула» меня
задевает: он нащупал изъян в моей самоидентификации, и он
чертовски прав. — И я закончил. Выпускной в эти выходные.
Улыбка Чарли какая-то вялая, будто ему хочется сказать что-то
большее, чем то сдержанное и ровное «Поздравляю», которое
слетает с его губ.
— В общем, мы с Сабриной остались друзьями. А пару лет назад её
соседка Виктория как раз съехала, когда я искал жилье — ну я и
заехал, — заканчиваю я. — Всё вышло само собой. Просто так было
удобнее обоим.
Никто и никогда не произносил слово «просто» столько раз на
одном дыхании.
— Да ладно тебе, всё путем, чувак, — бодро говорит Чарли,
повышая интонацию, будто осознав, как я ощетинился. — Главное,
что ты счастлив, верно?
И только когда старый друг предполагает, что я счастлив, я с
неизбежностью осознаю: это не так.
Почему мне так нужно было одобрение Чарли? Неужели я
надеялся, что он снова меня спасет?
Я мог бы рассказать ему о своей жизни гораздо больше. О том, что
подрабатываю консультантом в университетском колл-центре. О
том, что теперь, после выпуска, мне пора бы искать работу
получше, но трудно сохранять оптимизм, когда планета катится к
упадку и хаосу, а мы все делаем вид, что ничего не происходит. О
том, что семья всё еще ждет, когда я женюсь на женщине. О том,
как я мечтаю о собственной берлоге, но не могу позволить себе
аренду в разгар жилищного кризиса. О том, что отсутствие своего
жилья не мешает мне менять мужиков в Перте как перчатки,
потому что безудержный гедонизм — единственное, что дает мне
почувствовать себя живым.
Но кислая мина Чарли ясно дает понять: пора закругляться.
— Ну а ты? — спрашиваю я, и мои плечи расслабляются, когда я
перевожу микроскоп на него. — Всё еще занимаешься музыкой?
Глаза Чарли загораются.
— Занимаюсь? Чувак, я этим живу.
Чем дольше Чарли распинается, тем яснее я понимаю: он тоже не
живет мечтой своей жизни. Он сыплет теми же фразами, что и годы
назад: про свой крошечный Soundcloud, тухлый Spotify и
провальные попытки пробиться через Triple J Unearthed. Из
нового у него только Тикток, где пара роликов стали вирусными,
но не привели к росту стримов; новые песни с названиями вроде
«Проникновение», «Каннибал» и «Членосос»; и то, что он иногда
играет на гитаре в группе под названием Hectic Lettuce, которая,
как он свято уверен, знаменита, хотя я о ней слыхом не слыхивал.
Чарли планирует записать альбом, но ему нужны деньги, поэтому
он подрабатывает в каком-то новом баре, который открывается на
следующей неделе.
Мои кивки становятся всё энергичнее. Я понимаю: ему необходимо
верить, что его мечта куда-то движется. Когда он начинает ходить
по кругу и я чувствую, что не вынесу еще одного упоминания слова
«стриминг», я спрашиваю:
— Ты когда-нибудь пересекаешься с кем-то из старой компании? Из
наших времен в хостеле?
Чарли выглядит почти облегченным оттого, что его перебили —
будто игла проигрывателя застряла в колее винила и его нужно
было встряхнуть.
— Да не, чувак, почти ни с кем, — отвечает он. — Большинство-то
были иностранцами. Вижу только кое-кого из местных.
— А Марши встречал?
— О-о! Марши. Да, разок или два. Видел его на концерте
Gyroscope в «Lucy's». Ну и отбитый он тип, конечно.
— Отбитый на всю голову. А как насчет Джози и её компании? И
Большого Фреда?
Мы перебираем имена, которые я не произносил годами, и я
чувствую, как с мого тела спадает груз — словно я обретаю ту
потерянную жизнь, которая могла бы у меня быть, останься я в
Перте с Чарли.
Я решаюсь копнуть глубже.
— А Хаммера когда-нибудь видел?
Глаза Чарли округляются, будто он только и ждал, когда я об этом
заговорю.
— Ты имеешь в виду — не считая того, что вижу его рожу каждую
неделю в новостях?
Кейд «Хаммер» Хаммерсмит был самым спортивным парнем в
нашем классе и редкостным задирой: он травил Чарли, когда тот
открылся, и меня, хотя я еще был "в шкафу". Однажды он
издевательски предложил мне титти-фак. Я ненавидел его, пока
не понял, что он проявляет интерес к парням, и внезапно влюбился
в собственного обидчика. Хаммер был первым мужчиной, с
которым я переспал, и после этого, как и любой запутавшийся
«натурал» в истории человечества, он сделал вид, будто ничего не
было.
Что его вполне устраивает, ведь Кейд Хаммерсмит теперь
знаменитый футболист. Самый прославленный нападающий
«Иглз» со времен Джоша Кеннеди. Хаммера забрали в АФЛ
сразу после школы. Он настолько невыносимо хорош в футболе,
что спортивные страницы «The West» поют ему дифирамбы
каждую неделю. То, что с ним носятся как с божьим даром, сделало
его еще более заносчивым. Он пару раз вляпывался в скандалы из-
за своих дебильных комментариев в СМИ, но всегда выходил сухим
из воды. Клянусь, Хаммер мог бы прикончить Блуи средь бела
дня, и все бы только мямлили: ну да, с одной стороны, он убийца, а
она была любимым мультяшным щенком, но с другой — он же наш
гениальный форвард! Две чаши весов, которые в этой стране весят
совершенно одинаково. Ты можешь быть мудаком в бесконечной
степени, но если ты хорошо гоняешь мяч — это всё, что имеет
значение.
И после того как мы переспали, он был мудаком в бесконечной
степени именно по отношению ко мне. Когда я вернулся в Джеро,
Хаммер умудрялся вообще со мной не контактировать. Иногда мы
сталкивались в школьных коридорах, и он смотрел сквозь меня:
будто я перестал для него существовать. Весь остаток
одиннадцатого и двенадцатый класс я прошел путь от его пассии и
партнера по сексу до полного игнора. Ни единого слова. Да что
там, даже взгляда.
Но я совсем не злюсь. Честно.
— Не считая новостей, да, — подтверждаю я Чарли. — Сталкивался
с ним вживую?
Чарли качает головой.
— Не видел его со свадьбы Робби. И не горю желанием. Он сейчас,
должно быть, в таком глухом отказе... Представь, если бы он
совершил каминг-аут. Первый открытый гей в АФЛ. Это был бы
взрыв. Черт, прикинь, если бы мы слили инфу. Мы единственные,
кто в курсе.
— Хаммер скорее сдохнет, чем признается, — говорю я. — Клянусь
богом, он из тех парней, у которых гетеросексуальность - синоним
мужественности. Он скорее покончит с собой прежде, чем публично
признает, что он гей.
Лицо Чарли на моих глазах искажается, а я отчаянно жалею, что не
могу затолкать эти тупые слова обратно себе в глотку.
Потому что когда-то был третий человек, который знал о Хаммере.
Бывший парень Чарли, Мэтт.
Который не смог публично признать, что он гей. И покончил с
собой.
— Чарли... черт... мне так жаль... ты же знаешь, я не про Мэтта, —
лепечу я.
Чарли пытается отмахнуться, от чего мне становится еще
паршивее: это верный признак того, что он совершенно не в
порядке.
— Всё ровно, чувак, всё ровно, — говорит он. Он встает, забирает
пачку сигарет с зажигалкой и оставляет свой «Хайнекен». — Забыл,
что мне на работу пора. Пойду я.
— Чарли, не уходи, — говорю я. Проклятье.
— Всё окей, — бросает Чарли. — Это не как в прошлый раз. Мы не
расходимся врагами. Но мне правда пора.
Он направляется обратно в зал.
— Чарли! — кричу я. — Подожди!
Он оборачивается, но не настолько, чтобы я мог видеть его лицо.
— Я не хочу, чтобы прошло еще семь лет, прежде чем мы снова
увидимся, — признаюсь я.
Мои слова повисают в воздухе, вялые и безответные. Седовласые
папики в углу пялятся на нас, словно в телевизор.
— Знаешь что: в следующую пятницу открытие моего нового бара,
— говорит Чарли. — Я разблочу тебя и скину детали в личку,
ладно?
Он уходит, не дожидаясь ответа, ладно это или нет.
Серебристые папики в углу оценивающе меня разглядывают.
— Ты в порядке, дружище? — спрашивает один.
Я отвечаю, что в порядке, и спрашиваю обоих, не хотят ли они
отжарить меня в кабинке.
Мы возвращаемся в сауну. Один из них целует меня, пока я
прижимаю к носу флакон с попперсом, а другой орудует пальцами
в моей заднице.
В порядке ли я? Вот в чем вопрос, не так ли?
«Главное, что ты счастлив». Таким должен быть ответ, и теперь я
знаю, что это не так.
Я пришел сегодня в «Steam Works», чтобы отвлечься от того, что
понятия не имею, что делать после выпуска. От того, как, пожав
руку ректору, я окажусь перед безмолвной бездной, готовой
поглотить меня, словно черная дыра — планету. Школа и
университет всю мою жизнь обеспечивали эту фальшивую
структуру, подпираемую колоннами дедлайнов и атлантами
отличных оценок, и теперь это воображаемое сооружение вот-вот
рухнет. Если содрать с меня блестящие академические регалии,
останется только сломленный мальчишка, который однажды
расколол себя надвое и так и не оправился.
Еще в школе я усвоил: чем ярче ты сияешь снаружи, тем чернее ты
выгораешь изнутри. С тех пор я сияю так ярко, что рискую
самовоспламениться. Публичный Зик Калоджеро — титулованный
отличник, прилежный сотрудник, ответственный сосед, хороший и
честный сын, брат и дядя; а главное — одна сплошная гребаная
ложь.
Частный Зик Калоджеро — это прожигатель жизни, гедонист,
австралийский Джек Керуак, вольная душа, которая прямо сейчас
раздвигает булки перед папиком в бане.
Каждый день в течение семи лет эти два Зика отдалялись друг от
друга всё сильнее — до такой степени, что, кажется, я уже никогда
не смогу собрать себя воедино. Если честно, я сам уже не знаю, кто
из них настоящий я; кого из них оставить в живых, а кого убить.
И если я не выберу в ближайшее время, боюсь, я прикончу обоих.

Примечание к части
* Темная комната (итал.)
Special Broadcasting Servise - австралийский телеканал, известный
показом зарубежных фильмов (часто на языке оригинала с
субтитрами) и довольно откровенного контента в ночное время
реально существующая гей-сауна в городе Перт попперс,
психоактивное средство, которое вдыхают для расслабления мышц
и усиления сексуальных ощущений, вызывает эйфорию самое
популярное мобильное приложение для знакомств среди геев и
бисексуалов австралийская сеть фастфуда, специализирующаяся на
курице сеть супермаркетов в Западной Австралии. Ее владелец
Тони Галати известен своей очень густой и узнаваемой
растительностью то же, что и снежный человек еще одно
популярное мобильное приложение для гей-знакомств, часто
позиционирующееся как сервис для более "маскулинных" мужчин
итал. - грубое название полового члена популярная в Австралии
недорогая индонезийская лапша быстрого приготовления, еда
"бедных студентов" уличная игра Зона круизинга в сауне — это
пространство, где посетители могут знакомиться для флирта,
интимного общения или поиска сексуальных партнёров
разговорное, часто уничижительное прозвище жителей
Великобритании, используемое преимущественно в Австралии,
Новой Зеландии и Южной Африке. Слово, по одной из версий,
произошло как сокращение от английского pomegranate (гранат),
что намекает на характерный красный загар британцев,
попадающих под жаркое солнце метафора из бейсбола, обычно
означает петтинг, тогда как полноценный сексуальный контакт
считается "хоум-раном" gap year - год перерыва между школой и
университетом, популярная на Западе практика, когда выпускник
путешствует или работает, чтобы определиться с будущим
австралийская радиоплатформа для поиска и продвижения
независымх, начинающих музыкантов реальная рок-группа из
Перта вид сексуальной стимуляции, при котором мужской половой
член трется между женскими грудями West Coast Eagles - одна из
двух главных команд Перта по австралийскому футболу (АФЛ)
Australian Football League - высшая лига австралийского футбола,
культового вида спорта в стране The West Australian - главная
ежедневная газета штата Западная Австралия героиня
одноименного австралийского мультсериала.

Полный текст романа в файлах для скачивания.