Раб за стенкой

Перед сном опять голова жутко болела, и Вайно снова трогал себя. Конечно, это тайна, его первая тайна в жизни, и нельзя так себя вести. Он никого не спрашивал, но знает, что это — стыдно. Парни из 5 «А» говорили про Юкканена, что он… Слово Вайно забыл, но ребята гоготали, и Вайно почему-то, не слыша всего, понял: они говорят о том же самом, о том, что Юкканен делает это же, это вот. Но Юкканен делал в туалете, его застали. А он, Вайно, всегда будет в безопасности под своим одеялом. Как в берлоге медведь.

Приятнее в жизни не может быть ничего. И вот уже Вайно представляется темный трюм, битком набитый телами, и он лежит на чьей-то спине, мускулистой и влажной от пота. На ней жесткие рубцы от плетей, Вайно их облизывает украдкой, он знает: его не сгонят. Его руки ползут вдоль чужого крепкого тела вниз — туда, где будет приятно, еще приятней и этому человеку.

Но дальше — что?..

*

— Хозяюшка! Лени!..

На зов Лени спустилась на заснеженный двор. В воротах стоял красавчик Сойтала.

Капрал Ахти Сойтала, сосед, и впрямь был красив: голубоватая форма шла ему, хоть на плечах и шапке лежали белые лапы снега.

Сойтала подмигнул. Лихие усики дернулись к носу, он улыбнулся:

— Подарок, Лени, тебе!

Сойтала махнул рукавицей, и во двор осторожно влез через сугроб странный человечек в бурой шинели. Жалкое зрелище являл он рядом с великолепным и рослым Сойталой. И пускай капрал не говорит, будто привел пленного Лени в помощники. И пригнал-то его, поди, чтобы лишний раз покрасоваться перед соседкой.

— Зайдешь?.. — осторожно спросила Лени.

— Некогда! — Сойтала подмигнул окну. Шторка тотчас упала. — Привет братишке!

И, довольный собой, заскрипел по снегу.

Небо было ясное уж с утра, а на гостях столько снегу.

— Это вы лесом шли? — спросила Лени. Но тотчас сообразила, что русский не понимает, и указала на дверь пристройки.

— Покушать бы! — русский показал рукой себе на рот. Для верности кисловато, просительно улыбнулся всем сизым и шерстяным лицом.

Лени кивнула и тут увидела его сапоги. Грубые, неуклюжие, они растрескались от морозов. Так вот почему он прихрамывает…

— Анто! — крикнула Лени.

Работник возник в дверях пристройки.

— Сойтала привел нахлебника, — сказала Лени строго. — Пока он ест, подыщи ему что-нибудь.

*

С вечера повалил снег. Вайно, братишка Лени, лежал в постели и смотрел в окошко. На заснеженные ветки сеялся и словно кружил свет из мезонина. Лени читала или проверяла тетрадки. Она, наверное, там парит у себя в светелке, парит среди стихов, которые любит, и всяких знаний — царит над черным миром, уснувшим в снегах. Над миром, таким непонятным…

Сегодня в парте Вайно обнаружил рисунок. Кто-то пером нарисовал очень точно профиль соседа Сойталы. Может, был это и не Сойтала, но только у Сойталы в их округе такой развеселый взгляд и бачки. Парта была не Вайно, урок немецкого давали на втором этаже. Но Вайно спрятал рисунок.

Украл.

Этот дядя Ахти-сосед. Говорят, он любит Лени, она умная, учительница. Но Лени сама говорила, что переносит его с трудом.

Взрослых не разберешь. Ахти такой красивый. Конечно, рядом с образованной Лени он парень вполне простецкий несмотря на бачки даже и на мотоцикл. Когда родители Вайно и Лени погибли восемь лет назад, Ахти им стал помогать. Лени с хозяйством плохо справлялась еще, а он и работников нанимал, и Вайно на закорках таскал, к потолку подбрасывал. Стыдно теперь вспоминать.

Стыдно, но радостно. Однажды, сидя на плечах у Ахти, Вайно не выдержал и клюнул соседа в рыжеватый чубчик, что бодрой волной поднимался от самого темени. Волосы Ахти приятно пахли сеном, были мягки и теплы. Кажется, поцелуя сосед не заметил.

Дружит ли Ахти с Вайно? Конечно, нет: Ахти взрослый и любит Лени. Почему сестра не любит такого красивого и веселого, ладного? А может, и хорошо, что не любит. Вайно представил, как Ахти жалуется ему на Лени, и в синих глазах Ахти слезы блестят. А он, Вайно, — а он… а он…

Комнатка у Вайно белая, узкая, помещаются только кровать и стол. За стенкой в пристройке спят работник Анто, плотный, приземистый, всегда серьезный молчун, и этот новый теперь.

— Иван?.. — спросила днем его Лени.

— Федот, — усмехнулся русский.

Трескал Федот жадно, с ложки лилось, он вхлюпывал. Как свинья. Пару раз глянул на Вайно. Вайно, кажется, покраснел.

После бани от русского больше не пахло гнилью. Он был в старом ватном комбинезоне и валенках, и вполне походил на человека, только с очень грубой сизо-красной кожей и порывистыми движениями.

Вайно подумал: ведь это раб! И ему стало неловко от этой мысли.

После обеда русский чистил коровник. Анто одобрил работу. Вечером Федот за стенкой пытался о чем-то рассказывать Анто. Говорил громко, точно с глухим, и мешал Вайно делать уроки. Несколько раз Вайно доставал рисунок, разглядывал.

— С Саратова! — кричал за стенкой Федот. — Холостой, куда ж!..

Вайно представил, как он спасает Ахти. Ахти на его руках тяжело дышит, закрыл глаза, можно его разглядывать. Такие усики. Ахти вдруг открывает глаза и смотрит на Вайно, и Вайно строго поправляет ему чуб. Они ведь мужчины, нужно быть сдержанным.

— Колхоз! — кричит русский весело.

Анто, наверно, кивает. Про колхозы и он наслышан, что это жуть.

Вайно вспоминает руки Федота, темные и цепкие, точно сучья. Такими можно легко придушить.

Должно быть, русские все такие — как деревья и как зверье.

Вайно становится страшно. Он прячет рисунок и углубляется в дроби. Путается.

*

Ночью Вайно снятся видения жаркие и прекрасные. Одно он даже запомнил: будто он с Ахти несется на его мотоцикле. Вайно то вжимается в кожу куртки, обняв Ахти сзади крепко-накрепко, то почему-то спереди у руля Вайно сидит в тесных объятьях Ахти и прячется головой на его голой груди под курткой. Кожаная куртка на голое тело — так только бравый Ахти здесь может носить. И где, когда мчались они, неясно. Вроде дорога желта, а небо по-осеннему было синее. Нет, не по-осеннему, а теплой синевой. И под ложечкой у Вайно ёкало.

Утром Вайно первым делом достает рисунок и понимает: Ахти слишком прекрасен и равнодушно повернут к Лене. Нет, сон не сбудется.

Вайно прячет рисунок под чистые тетрадки в нижний ящик стола.

*

С послеобеда мутный и снежный день. Обрыв проводов. Вечером все сидят на кухне под старой керосиновой лампой. Русский у печки латает валенок. Лене уходит, наконец, со свечкой читать.

— Шел бы и ты, поздно ведь, — говорит Анто брату хозяйки.

— Я уроки еще не сделал, — Вайно раскрывает тетрадку опять.

Русский о чем-то говорит ему, улыбаясь. Вайно смотрит исподлобья и пожимает плечами. Улыбка Федота ему не нравится.

Без Лене русский чувствует себя свободнее. Поет грустную длинную песню, но шурует шилом метко и бодро. Анто попыхивает трубочкой и посматривает на Вайно.

Вайно назло не уходит. От русского пахнет навозом, Федот и сегодня чистил коровник.

Добрый ли он, этот раб? Вайно спотыкается о слово «раб», обдумывает. Почему «раб»? С чего раб-то? Но под ложечкой опять сладко ёкает.

Не раб — Федот его звать.

Русский что-то говорит Анто, тот знает немного язык. Он пыхтит трубочкой и отвечает, не переводя Вайно, конечно.

Вайно строго смотрит на Анто.

— Ты ученый человек! — в голосе Анто издевка. Вайно обижается окончательно.

Ответы не сходятся.

Является Лене и велит идти спать.

*

Свечку Вайно не доверяют. В темноте своей комнаты он достает рисунок. Нет, ничего не видать. Какие-то пятна и линии, затемнения. Вайно мысленно бредет по рисунку, пытаясь собрать его смысл. Так, наверно, продвигаются по незнакомой местности, оступаясь, принимая одно за другое, путаясь.

Вайно хочется спать, он борется с темной волной дремоты, линии на листке сливаются в ком, и он, Вайно, по нему карабкается.

Он такой маленький сейчас, Вайно, а ком такой пестрый от линий, и линии все — тропинки: пойди туда, пойди сюда, что-нибудь да найдешь. А если пойти вот по этой?..

Кажется, в конце ее светится что-то…

Вздрогнув, Вайно открывает глаза.

Так и есть: сверху из окна Лене на елку лег яркий свет. Починили провода. Но сколько же времени? Толстая часовая стрелка будильника чернит цифру «1».

Свет в комнате Лене вдруг гаснет. И для нее уже поздно.

Тьма.

Вайно поражен: в этакий час он всегда спит! Значит, Вайно проник в самое сердце ночи, в другое совсем измерение?

Даже звуки другие здесь. За стенкой слышится шорох, словно пробежка мыши, и тихий, очень тихий смешок.

Вайно встает, крадется к перегородке. Что-то тянет его туда.

Русский тихо спрашивает; снова смешок. Чавканье. Едят они там?.. Стон… Снова чавканье… Они — едят?!..

Вайно не понимает, что происходит за стенкой, но потусторонней какой-то памятью знает: об этом нельзя будет никого спросить, нельзя рассказывать, и даже думать не следует, до того это странно и непонятно.

Он слышит мерные, просящие стоны, задушенные подушкой. Стонет, судя по низкому голосу, Анто, стонет грустно и вопросительно.

Может, плохо ему?

Может, Лене позвать?..

И опять странное, не его, а общее знание подсказывает: лучше не шевелись.

Тихий вскрик русского. Совершенно беспомощный, почти виноватый. Как тяжело, как часто дышит этот Федот!

Потом, хихикнув, русский о чем-то спрашивает Анто.

Анто мычит в ответ. Снова странное чпоканье, и теперь короткие, быстрые, нетерпеливые стоны Анто.

Что, что они делают там?

Неужели… целуются?!..

Вайно лежит беззвучно и кажется себе промокашкой, сквозь которую чернила проходят влажными синими пятнами. Иногда ему чудится: эти двое куда-то бредут, бегут, снова бредут, он бежит вместе с ними, прячась от них в кустах. Анто, наконец, издает глубокий жалобный выдох. Так он выдыхает, когда его топорик со всего маху летит в светлую сердцевину полена.

Вайно вдруг чувствует, что сам он, Вайно, сейчас беспомощный, жалкий, никому не нужный на этом свете. А про тот свет Лене говорит: эту проблему ученые не решили пока, лучше на всякий случай молиться. Но молиться сейчас что-то не хочется.

Русский опять хихикает, уж больно хитро. О чем-то бормочет, кажется, поминает и Вайно.

Анто в ответ только угукает странно, рассеянно. После они храпят: тонко — Анто и хрипло, рывками — русский.

Вайно касается, наконец, себя и вздрагивает: там всё мокрое. Он что-то в себе раздавил? Такого ведь не было никогда!

Неужели придется Лене сказать? Эх, проклятый Федот: это из-за него Вайно так сильно сжимал себя!

С упавшим сердцем Вайно бродит пальцами в противно живой мокряди, в липкости.

Может, кровь?..

Вайно нюхает пальцы; потом, помедлив, несмело касается языком.

Нет, не кровь. Сладковатое вроде бы… Лучше Лене не говорить.

Ничего страшного — а значит, и незачем!

*

На следующий день было воскресенье. С утра Вайно делал кое-какие уроки. Он делал уроки и не думал о том, что было ночью за стенкой. Он не думал, что там было, но все время чувствовал: рядом, за стенкой, — БЫЛО.

Рисунок он не достал ни разу.

За окном бодро взрыкивала лопата: Федот чистил снег. Вайно выглянул из окошка, пересилив себя. Боялся: вдруг русский его увидит?

Теперь Вайно страшился его взгляда. Взгляд у русского был нехороший, словно по коже бегала сороконожка, царапая. И будто русский все время над ним насмехается! Еще и приснится, такой…

И даже Анто, увалень, совсем домашний человек, казался Вайно теперь затаившим что-то.

До этого тайна была только у Вайно. А оказалось, тайна есть и у этих взрослых, у кого тайн и не должно бы быть никаких, чего б им бояться? Но что было самым странным: Вайно тоже оказался третьим в этой тайне, а не сам по себе.

Вся надежда на стенку лишь оставалась.

Вайно совсем запутался в знаменателях и пошел к Лене.

Лене — очень красивая. Самая красивая в их округе. Их мама была шведка, поэтому такой прямой нос и у Лене, и у Вайно. Но у Вайно лицо круглое, широкое, а у Лене благородно узкое. Нет, Лене очень красивая и образованная, университет в Хельсинки закончила.

А Ахти… Да, он, конечно же, пара ей. В смысле: по красоте. А русский — просто мохнатый навозный жук.

— Ты о чем думаешь, Вайно?! — сестра сердито шлепает карандашом по тетрадке.

— Я не думаю, — отвечает Вайно.

— Вот именно!

На пороге кухни возникает Анто:

— Он убрал двор, хозяйка!

Всё вокруг русского, все говорят только о нем! Почему он сам не пришел? Не вошел, как хозяин, ногой толкнув дверь?

Вайно с отвращеньем и ужасом представил русского рядом с Лене. Голова трещит.

Хорошо б закопать его в навозную кучу до глаз…

Нет, чтобы и глаз видно не было.

Нет, только до глаз…

Пусть видит, моргает пусть.

Голова горит.

Пусть дышит жадно. И губы.

Губы? Причем тут губы?

Зачем они?

*

Сразу после обеда декабрьский день смежается в вечер. Сумерки наступают, ползут, как чернильные хвосты, изо всех углов. Самый тоскливый час.

Опять нет электричества, тусклая керосиновая лампа горит, уже привычная.

— Теперь иди мыться ты! — после бани Лене такая румяная.

— У меня голова болит.

— Вот и пройдет!

— Хозяюшка, зачем столько дров? Вместе бы все мы, мужики! — говорит русский. Никто, кроме Анто, не понимает его. А Анто спрашивает, нахмурясь:

— Хочешь в лагерь? Соскучился?

Лене вздрагивает, почуяв неладное:

— Вайно, иди, я кому говорю?!

Как скучно мыться одному! Зато в безопасности.

А в чем опасность? Ах, в чем она?!.. Ах, голова…

Вайно трогает голову, трогает себя между ног, в рыжем пляшущем отсвете он плывет вслед за этим. Таким твердым. Таким огромным. Таким…

Кровь в виски бухает. Стена летит в Вайно, и темные доски пола подхватывают его.

*

Совсем ночью приходит Ахти. Он долго стучится, даже пальнул разок.

Дверь открывает Анто:

— Что у вас происходит?! — набрасывается на него Ахти.

— А что у вас?

— У нас русские сбежали из лагеря, пять человек. Сейчас бродят по лесу, могут и к вам…

— Да?

— Ружье вот принес. Умеешь?

— Немного.

— Вот, гляди, показываю…

— Ага, ага…

— А русского, от греха, пристрелить!

— Ага…

— Что «ага»? Что ты сонный такой?! 

— У нас Вайно помер.

4.12.2012