Мой Телепузик

О, этот дремучий партизанский Голливуд — орденоносный «Беларусьфильм»! В застольные годы это был партизанский рай с самогонкой, бульбой и селянской колбасой. Матка, сало, яйки и ружжо — кидаем проверенный реквизит в рафик — и в леса-поля бескрайние! Рассредоточиваемся по шалашам и землянкам. Ох, киновойна, что ты, подлая, сделала… спился каждый четвёртый…. Эх, тревожная молодость, комсомольский задор и всего три аборта!

Но, подло развалив Союз, заговорщики из Беловежской пущи подложили мину и под «Партизанфильм». Киношки про войну снимать стало не модно, кинопроцесс застрял, как сапог оккупанта в болотах Полесья. Меня сократили за отказ играть в мыльной опере роль матери Батьки. С моей-то красотой и скромностью, придурки!

Тогда я эмигрировала в буржуазную Москву, где поимела оглушительный женский успех и нескольких мужей. Однако после похорон очередного разряженного суженого и разнузданного разгула «Аншлага» я превозмогла гордость и тихо репатриировалась в заповедник колхозного капитализма, который превратился в автономно-вассальный паханат.

Поскольку моя бывшая кинофирма прозябала, жуя бюджетных «зайчиков», я обратила нежный взор на местное телевидение. Не утерпела, пошла на кастинг. Отбирали на роль ведущей в программе «Бойцы вспоминают минувшие дни…».

***

Ещё дома я решила войти в образ. Приняла на завтрак сто граммов бурачковой, потом натянула лаковые ботфорты, кожанку на голы перси, гремучую бижутерию крест-накрест, как пулемётные ленты, ну и мини-юбку с национальным орнаментом. Красную повязку дружинника на рукав, чтоб с полицайкой не спутали. На головку — пилотку с брошкой. Ланиты намазала лесной голубикой, а соски — земляничным вареньем. Из кармана торчала солдатская фляжка самогонки, чтоб знали: не на халяву в телепроцесс пришла!

По дороге набила морду дворовому пацану, отобрала бластер с пистонами и за портупею засунула. В троллейбусе все уступали место, а вошедший контролёр с криком «Это не мой маршрут!» спрыгнул на ходу и сломал конечность, так что я сэкономила на билете. Короче, партизанская мадонна — живописцы, окуните ваши кисти.

Вхожу в зал, где прослушка. В первом ряду за кумачовым бархатным столом развалился телебомонд. Главный режиссёр Смрадневич — с утра залитые честные очи — смалит одну за другой самокрутки и подливает под столом. Усята а ля «Песняры» не просыхают. Сорочка-вышиванка уже вся в полевой цветочек — заляпана закуской. Мясистый нос угрожающе багров. Заплывшие глазки устало говорят, что кастинг зашёл в тупик и Родина в опасности.

Потный помреж Сусликович слюнявит чернильный карандаш и деловито строчит, тихо бормоча неприличную песню. Потом, правда, разглядела, что сиськи рисует. Главный редактор Сомлевич, интеллигентного вида свинья в ермолке, выпятил губу и пускает жёлтые слюни, ощупывая запотевшими очками претенденток. Сценарист Скунсевич постными гомосексуальными глазками рассеянно скользит по бедрам артисток и фиксирует взгляд на крупах операторов. Изнывающая от геморроя и безделья пышнотелая мадам Сисевич нервно теребит хлопушку, как веер, в ожидании проб и хриплого режиссёрского крика «Мотор!»

На сцене выстроились конкурентки — да отсохнет рука художника написать их портреты. Народные артистки (слева направо): Скушневич, Стошневич, Страшневич и примкнувшая к ним заслуженная Сукевич, в гимнастёрке. Все жаждут роль ведущей и смотрят друг на дружку с фунтом презрения и пинтой ненависти. Люстра сталинской эпохи тяжело и тоскливо мерцает.

***

Я не полезла к ним на сцену, а скромно подошла к столу и поставила ногу на бархатную скатерть.

— Пиши, начальник: Скромневич.

Очки Сомлевича упали на мои лаковые сапожки.

— А… а…?

— Зиночка! Без мягкого знака, — сказала я твёрдым тоном леди Макбет Пуховичского района. — Ни хрена себе новое поколение, кинозвёзд советской эпохи не узнает!

Все хором прищурились и запрокинули головы. Смрадневич заинтересованно углубился в изучение татуировки на моей обнажившейся ляжке.

— Вот это типаж… — громким шёпотом прошелестел Сомлевич в ухо главрежу.

— Товарищ Зиночка, а вы от кого? — встрепенулся Смрадневич, стряхивая пепел на плешивую опушку Скунсевича.

— От Самого, касатик! — Хотя кто тут Сам — понятия не имела, но смело подула в дуло бластера.

Товарищи тревожно переглянулись. Сценарист Скунсевич нервно почесал лобок.

— Товарищ Зиночка, роль очень ответственна, программу курирует отдел ЦК, тьфу... то есть, Администрация Пересидента, — басовито всунулась пергидролевая мадам Сисевич, с не по-женски заинтересованной фиксацией на моей незастегнутой груди и облизываясь на земляничную поляну.

— Видите ли, товарищ Зиночка, ведущая по сценарию должна венский вальс с ветеранами танцевать, — с важным видом заявил редактор Сомлевич. — А потом жать им руки и благодарно целовать в седины.

— Так подайте ж ветерана, я готова!

Поднялся, звеня медалью «Заслуженный кроликовод БССР», мелкий Скунсевич, и дрожащей рукой пригласил меня на сцену. Народно-заслуженные с шипением шкварок попятились и рассосались. Включили скрипучую фонограмму. Я поправила юбку, запрокинула головку и оторвалась. В детстве меня вместо танцевального отдали в секцию тяжёлой атлетики, но ведь главное — энергия и шарм! Ну, наступила ему пару раз на штиблеты — экий пупс неповоротливый — нет чтоб успевать за движениями моей души. Потом я закрутила моего кабальеро в «Амурских волнах», пока не запросил пощады и не захромал к своему креслу. Но я поймала его на лестничке в партер, прижала со всей силы к груди и громко чмокнула в плешивое темя. Пригибаясь и оглядываясь, он юркнул за кумачовый стол.

— Вот это темперамент! — икнул Сомлевич и залпом осушил гранёный.

***

Бомонд притих. Люстра моргнула. Хлопнула боковая дверь.

— Сам пришёл… — покатился по залу, как осенние листья в партизанском лесу, подобострастный шепот.

— Ну-с, как кастинг, товари… господа хорошие? — О, я сразу узнала этот утробный спитый голос.

Сколько лет, сколько зим, сколько общих кустов в пионерлагерях и страсти в подъездах нашей тревожной молодости! От крика души расстегнулась портупея и бластер громыхнул на пол.

— Мишаня!

— Зиночка?!

— Глазам не верю!

— В самом деле… ты пришла!

Ну наконец-то! Я всегда знала, что и на моей улице когда-нибудь сгорит отделение милиции. Мишаня Самцевич — это песня. Взвейтесь кострами синие ночи, партия — наш рулевой! Это сплошные обнажённые истории моего тяжёлого детства. А теперь, оказывается, генеральный директор. О, мой телепузик!

— Зиночка!

— Мишаня!

Мы бросились навстречу друг другу, как родные, пережившие несколько браков, дефолт, ковид и птичий грипп.

— Мишаня!

— Зиночка!

Мы стояли в объятьях и рыдали. Я щедро роняла чёрную слезу на плечо дорогого белого костюма и пыталась разглядеть сквозь ручей, не поддельный ли у него «Ролекс». Пухлые рыжеволосые ручки Мишани сползли от сотрясающих рыданий на мои бедра и трепетно их поглаживали. Его мышиная мордочка с набриолиненными закрученными усами и мелкими глазками лоснилась непреодолимой похотью. Бомонд медленно сползал под стол, увлекая за собой бархатную скатерть с одноразовой посудой.

— Зиночка, какими судьбами?!

— Да вот, мой ласковый зайчик, поработать к вам пришла… Но эти люди… — я было повела рукой в сторону кумачового стола, но мой царственный жест уткнулся в пустоту. Как суслики, под стол забились. — Эти люди, кажется, не в состоянии разглядеть мой талант.

— Зиночка, моя царица! Забудь эту несчастную программу, как страшный сон! Я сделаю для тебя новый проект! «Блеск и нищета партизанок». Ты будешь звездой ярче прежнего!

— Мишаня! Мой телепузик!

— Зиночка!

От избытка чувств я открыла фляжку, и мы с Мишаней из горла, по-фронтовому. Закончили под столом в лучшем минском ресторане… Последнее, что помню: выковыривая оливье из носа, Мишаня, икая, сказал:

— Зи-и-ноч-ы-ка, вы-ы-хо-о-ди за мине вза-а-мужь….

***

К обеду мы проспались и сочетались. Мишаня купил загс. Прочих молодоженов разогнали брандспойтом и постелили махровую ковровую дорожку от мерседеса до крыльца. Жених попросил не переодеваться — так пленён был моим прикидом. Гремя пулеметными лентами, я вошла в зал бракосочетаний. На фразе тётки в кримпленовом платье «согласны ли вы…?» Мишаня упал на колени и прижался мокрым носом к моему мощному паху.

— А дачку в Дроздах на меня перепишешь?

— И пятикомнатную на Немиге, дорогая.

— А машину?

— Уже переоформил.

Рядом стояли Мишанины предки, обтекаемые слезами жадности. Маманя раскрыла было рот на слове «пятикомнатная», но я так подняла крайнюю левую бровь, что папаня дёрнулся и пролепетал:

— И мебель итальянская от нас в подарок…

Тоже надеется, старый потаскун. Ну что ж, я согласилась подарить этой достойной семье остатки молодости и торжественно ляпнула:

— Хрен с вами, куда тут крестик ставить?

Когда телепузик надевал колечко мне на пальчик, успела шёпотом спросить:

— А сколько карат, милый?

Ответ удовлетворил мои насущные потребности и творческие планы.

Вступление в акт гражданского благосостояния ознаменовалось прямым попаданием пробки от шампанского в глаз кримпленовой работницы. Свидетель Смрадневич при этом расцарапал себе острым мюзле пальцы в кровь. С чувством превосходства (одна Зиночка знала значение слова «мюзле») я дала поцеловать ручку сияющему от надежды тестю.

— А теперь, в знак любви и… — прикрывая фингал, вспомнила хорошо проплаченная тётка и поправила крестик на прилипшем к тушке кримплене.

Мишаня послушно присосался к груди. Пока он причмокивал, обступившие смрадневичи-сомлевичи-скунсевичи уважительно горланили «горько!». Фамилию супруга я взять наотрез отказалась. Потому что я истинная Скромневич.

***

На венчание в церкви я забила, потому что не терпелось показать колечко с брюликом подружке Дусе и насладиться её обмороком. К тому же от запаха ладана у меня кружится головка, а от вида смазливых попиков некстати встает язык. Я сказала милому, что поеду к кузнецу готовиться к первой брачной ночи.

— А к кузнецу зачем, любовь моя?

— А пояс верности расковать, мой золотой?

— Я с тобой, Зиночка!

— Ну ладно, погнали, заодно тебе шарики вошьем и колечко в пупок вденем.

Самцевич просиял. По дороге заехали к одному татушке, который наколол любимому на попке фасад телецентра в обрамлении змей. Пока Мишаня корчился от удовольствия, я смотала в секс-шоп за новинками. Каким провинциальным ассортиментом повеяло в лавчонке! Я купила всего шесть крупнокалиберных с вибратором и подогревом, плёточку с ручкой слоновой кости (второй сорт), золотые наручники с гравировкой «Харэ лысого гонять!» и парочку кассет с развесёлыми старушками.

Первую брачную ночь мы решили устроить на даче. В центре пруда — фонтан со статуей писающего пионер-героя Марата Казея, в руках его граната, пальмы вокруг. Симфонический оркестр на берегу играл ««Полёт Валькирий»». Мишаня стоял на карачках на мостике, а я как бы мимо проплывала в гондоле и била его по заднице веслом. Когда он падал в воду, я его героически спасала, сажала на цепь и засовывала в расписную попу с телецентром зеркального карпа. Подгоняемый плетью, он смиренно выползал на берег и униженно-жеманно просил пощады. Тогда я бросала швартов и конец троса засовывала ему в рот. Это верняк: гондола на приколе, и валькирий не заглушал сладострастными стонами.

***

Так бы и тянулось тихое семейное счастье, если бы в чёрный понедельник не попёрся Мишаня тайком к мадам Сисевич. Оказалось, этот пергидролевый зной был утехой телепузика до моего триумфального появления на кастинге в храме телегрёз. Меня она возненавидела с лютостью, превзошедшей самую лютость, но трусила, как полицайка боялась мести партизан. Потому решила отыграться на Мишане и отомстить за свою недоруганную честь. Стала шантажировать и угрожать доносом в милицию, имея вещественные доказательства в виде порванной резинки своих потных трусов с его отпечатками пальцев. Грозилась возбудить дело об изнасиловании в особо извращённой униформе.

Самцевич запаниковал и поехал с подарками улаживать дело. От взаимных упрёков бывшие любовники плавно перешли к жёсткому сексу, в результате которого Мишаня огрёб вибратором в темя и, как следствие, кровоизлияние в мозг (головка всегда была его слабым местом). Когда приехала милиция, туловище мадам Сисевич восседало сразу на двух фаллоимитаторах, а рот протяжно выл. А мой нежный телепузик замертво лежал закованным в золотые наручники...

Горю моему не было предела. Столь ранний конец вечной любви и карьеры! Снова я осталась гордою вдовой, и при этом на сей раз не была замешана, мамой клянусь (Мишаниной). Стены суда сотряслись от моей обвинительной речи, которую потом включили в учебники для прокуроров. Мадам Сисевич я подвела под вышку, а дачку в Дроздах пропила-проиграла в казино от невыносимого горя.

Зато я получила роль Музы выдающегося телепродюсера Михаила Самцевича в новом сериале. Это я настояла, чтоб он назывался «Мой телепузик»!

То и дело приглашают на ток-шоу, где я, сидя на мешках писем трудящих себя телезрителей, рыдаю в голос. Напишите мне и вы, читатель, — ваши щедрые слезы сочувствия утешат скромную Зиночку, несчастную в любви.