Рене Манфреди

Выше неба

Аннотация
Анне 50 лет, у нее недавно умер муж и в ее размеренной, но по сути пустой жизни преподавание микробиологии в университете является главным и единственным занятием. Но все резко меняют две неожиданные встречи. Первая – с собственной внучкой, 10‑летней Флинн. Появление девочки в доме вовсе не радует Анну. К тому же Флинн – не обычный ребенок: она живет в собственном мире, с трудом находит общий язык со сверстниками… и постоянно общается с призраками. Вторая – с гомосексуалом Джеком, больным СПИДом. Язвительному и желчному ловеласу Анна помогает преодолеть отчаяние.Через некоторое время все трое вдруг понимают, что очень близки и нужны друг другу. Великолепно написанная, пронзительная история о дружбе, любви и надежде.


Часть первая

ПОДЗЕМНОЕ НАСЕЛЕНИЕ

 
Глава I
 Шпильки и иголки


 

Пялиться в микроскоп на препарат вируса Эбола – нет, не так представляла себе Анна свой день рождения. День уже заканчивался, а она все сидела в мрачной лаборатории, разглядывая образцы. Ей хотелось усложнить экзаменационные вопросы для студентов из продвинутой группы, не доводя, однако, до таких крайностей, как геморрагическая лихорадка. Большинство выпускников осядут в роскошных загородных клиниках Массачусетса, а не в Кот‑д'Ивуар, в конце‑то концов. Вот только настоящей причиной, по которой она все не уходила домой, было желание совершить еще одно путешествие в страну клеточных аномалий.

Она снова просмотрела отобранные слайды: шесть образцов пораженных лейкоцитов и два – эритроцитов: серповидно‑клеточная анемия и фаворит всех экзаменаторов – злокачественная лейкопения. Этого вполне хватало. Но она добавила еще острый лимфатический лейкоз – последний и самый простой тест, замечательная вещь, если смотреть глазами цитолога. Подправив фокусировку, Анна пристально всмотрелась в слайд. Через окуляр микроскопа лейкоз выглядел завораживающе красиво: кипение клеток, четко очерченных и ярких, как конфетти из праздничной хлопушки.

Анна выключила настольную лампу и начала собираться, но тут ее внимание привлекла коробка с редкими образцами вирусов. Почему бы и нет? Лучше разглядывать лихорадку долины Рифт, чем пятьдесят с лишним свечей на торте. Грета, ее подруга, попыталась было уговорить ее на вечеринку, но Анна и прежде не соглашалась на праздники в свою честь, тем более она не хотела никакой вечеринки сейчас, через три года после полувековой отметки.

Ей всегда казалось, что она получает более чем справедливую долю того, что делает жизнь замечательной. И все‑таки, никак нельзя было ожидать того, что получилось в итоге: преподавание в «неполном» колледже[1], вдовство, отдаление от своего единственного ребенка и жизнь в абсолютно пустом таунхаузе[2]. Как правило, жилье нижней части среднего класса или молодежи. После недавнего приезда грузовика компании «Гудвилл» в квартире остались только письменный стол, ее виолончель, кресло и кровать. И ничего больше – даже кастрюль или диванных подушек.

Анна приехала сюда год назад. Предыдущая владелица просто бросила в квартире свои пожитки и уехала в Корею. Агент по недвижимости обещал все вывезти и навести чистоту, если Анна надумает въезжать. Но ей хотелось, чтобы все осталось как было – вплоть до умерших гиацинтов и внушительных коллекций клоунских фигурок и банок из‑под «пиратского» печенья[3]. Она не смогла бы сейчас жить среди своих старых вещей: изящного китайского фарфора и старой мебели, заполнявших оставшийся на северном побережье дом. Дом в стиле Тюдоров, который она разделяла со своим мужем. После смерти Хью Анна отдала все на хранение и начала переезжать из одной меблирашки в другую.

Квартира была забита дешевыми вещами, которые поначалу ничем Анну не беспокоили. Ничто из окружавшего ее не представляло какой‑либо ценности и не несло груза воспоминаний. Вещи ничего ей не говорили, и ничто не напоминало о смерти мужа. Кофейный столик был испорчен следами от кружек не теми, кого она любила. Одинокий носок, завалившийся за бельевую корзину, не смог бы найти пару в ее платяном шкафу. Даже с фотографий смотрели на нее чужаки: поглощенные собой и друг другом девушки на лыжном курорте и многочисленные изображения женщины, вероятно прежней жилички, в сопровождении мужчины – родственника, мужа или любовника. Женщина неуверенно улыбалась, как человек, в последний момент приглашенный на вечеринку.

Две недели назад, когда Анна вспомнила о наступающем дне рождения, она решила, что больше не будет жить в окружении пронумерованных бархатных клоунов и коробок из‑под печенья, орущих «Так держать, приятель!», каждый раз, стоило вам открыть крышку. И она позвонила в фирму «Гудвилл».

– И что теперь? – спросила Грета, войдя в опустевшую квартиру. – Что ты собираешься с этим делать? – Кухня была абсолютно и окончательно опустошена, даже солонки не осталось. – В любом случае, ты не можешь жить так !

Анна пожала плечами:

– Там видно будет.

Но конечно, Грета была права; последние две недели она таскала Анну по аукционам, хотя той не были нужны ни ободранные кошками диваны, ни поцарапанные столики.

Анна открыла ящик стола, и ее взгляд наткнулся на шпильки, купленные с Гретой в прошлое воскресенье. Двенадцать из них были украшены омерзительными брошками, сделанными из волос умерших, чтобы украшать головы живых[4]. Сами по себе они, разумеется, вовсе не были ей нужны, и она приняла участие в аукционе только из‑за подозрения, что все волосы содержали сходные ДНК. Вот это и заворожило ее: как могла женщина, носившая их, пережить такие трагические потери? Большинство ее современниц в надежде остановить смерть сделали бы только одну. Анна восхищалась этой давно умершей матерью и тем фактом, что каждая смерть была по‑особенному увековечена, а не просто занесена в общий скорбный список.

Анна снова включила микроскоп и поместила под линзу несколько прядей того, что, несомненно, было детскими волосками. Волос был светлый и волнистый, кутикула гладкая, как перышко, – определенно детский пушок. Ребенок либо умер при рождении, либо вскоре после него. Ни одного выдающего возраст повреждения.

Она проверила оставшиеся одиннадцать. Девять образцов без сомнения происходили из одной семьи, и все двенадцать, судя по отсутствию характерных повреждений от ультрафиолета, принадлежали детям не старше десяти. Болезнь, возможно опустошительная эпидемия на стыке столетий, забрала семью этой женщины.

Анна швырнула шпильки в мусорное ведро, но затем, почувствовав себя виноватой, выудила их обратно. Позже она, пожалуй, отнесет эту коллекцию в антикварную лавку.

Кто‑то постучался и открыл дверь. Это был Ник Мозите – интерн из больницы, который иногда читал лекции в колледже.

– Привет! – сказала она.

– Извините за беспокойство, Анна, и если я вам мешаю, просто скажите «нет».

– Хорошо. Нет – и спасибо, что заглянули.

Он улыбнулся, расположившись на краешке лабораторного стула.

– На мне сейчас группа поддержки для пациентов, больных СПИДом, и их семей, и мне нужно создать еще одну. Я подыскал кое‑кого, но этот человек отказался в самый последний момент. Надеюсь, вы сможете посоветовать мне кого‑нибудь из хороших студентов, кто смог бы руководить этой группой. Он сможет получать разовые гонорары, и он наберется опыта. Но, конечно, никакой регулярной оплаты.

– О! – Анна почувствовала облегчение от того, что предложение не касается ее лично. Она не верила в группы поддержки.

Взгляд Ника упал на ее стол.

– Шпильки, – произнесла она, заметив его недоумение. – Они украшены волосами умерших. Я купила их на аукционе, потому что терпеть не могу покупать диваны.

– Интересно, – сказал Ник, но было заметно, что он был не в настроении шутить.

– Группы поддержки находятся вне пределов моего опыта. – Анна взяла самую красивую шпильку, украшенную чем‑то вроде венка из серебристых незабудок, переплетенных с прядями невероятно мягких каштановых волос Мое дело – медицинская техника. Шпильки да иголки.

Он кивнул:

– Ну да. Но вы вроде ведете курс медицинской этики?

– Не совсем. Это всего лишь пробный класс по стандартным офисным и больничным процедурам, поведению у постели больного. Как утешить пациента, который боится шприца. Как успокоить родителей, когда вы всаживаете шприц в их плачущее чадо.

– Превосходно. Мне нужен кто‑то с практическими навыками. Плюс – основы медицины и крепкие нервы. Собственно, задача этой группы состоит в том, чтобы сократить количество собраний в больнице. Большинство пациентов знают друг друга, и им просто нужно место для встреч в субботу вечером.

– Вот как, – сказала Анна. – Стало быть, это не вполне группа поддержки.

– Ну, и да и нет. Мне просто нужен кто‑то, кто смог бы вести эти встречи. И при этом понимал хоть что‑то в иммунологии и мог бы справиться с проявлением лишних эмоций. Я знаю, что вы выпускаете замечательных клиницистов. Те двое, которых вы направили ко мне на практику, были превосходны.

Он поднес к глазам шпильку, которая тоже нравилась Анне. Она была меньше остальных и не украшена ничем, кроме голубой ленточки, скрепляющей пряди, но к ней была прикреплена розетка из волос двух людей. Из‑за сходства в структуре и оттенке Анна решила, что этой шпилькой была отмечена смерть близнецов.

– А что, собственно, означает – «вести встречи»?

– Да, в общем, дело в том, что эти люди знают друг друга очень хорошо и между ними иногда складываются… ну, нестандартные семьи. В любом случае, на эти встречи, по возможности, будет заходить консультант по вопросам психиатрии. Так что все, что нужно сделать вашему студенту, – потратить час в субботу, отметить присутствующих и записать основные темы, которые обсуждались, – за небольшое вознаграждение и, конечно же, хорошую рекомендацию в резюме.

– А вы не думали попросить одного из своих ординаторов? Или студентов‑медиков?

– Я просил, но все так перегружены, что совесть не позволяет мне заставлять их заниматься еще и этим. Я мог бы сам вести эту группу, но суббота – единственный день, который я могу провести с семьей. – Он помолчал немного. – Обещаю, это только на время.

– Я подумаю, что смогу для вас сделать, – сказала Анна.

– Чудесно. Я вам очень признателен. – Он повернулся, чтобы уйти. – Да, и еще кое‑что: я не сомневаюсь, что вы пришлете замечательного студента, но хотелось бы надеяться, что вы сможете найти человека сострадательного и терпеливого.

И, прежде чем Анна успела спросить еще что‑нибудь, он был уже за дверью.

После его ухода она просмотрела список студентов. Как можно было быть уверенной в сострадательности этих ребят, с которыми она так мало общалась? Сострадание, по ее мнению, было всегда индивидуальным, вырастающим из конкретной ситуации; то что вызывает сострадание к одному человеку, может оставить тебя холодной, когда речь идет о другом. По крайней меpe так это происходило с ней самой. Анна пометила два имени. Она позвонит им завтра.

На сегодня все. Она убрала слайды в коробку. В конце концов, сегодня – ее день рождения. Ей внезапно захотелось выпить, и она подумала, что это хороший знак, – стало быть, она еще не слишком стара для этого и все еще может получить удовольствие от хорошего скотча в компании хорошей подруги. Анна взяла трубку и набрала номер Греты:

– Чем занимаешься?

– Собиралась приготовить ужин, но тут позвонил Майк. Он задержится до девяти, поэтому ничем особенным я не занята.

Анна сразу же почувствовала настроение подруги. Полгода назад Грета уволилась с поста вице‑президента фирмы по разработке и продаже программного обеспечения и посвятила себя попыткам забеременеть. Три вещи занимали ее теперь: зачатие, приготовление обедов с тщательно продуманными ингредиентами, которые она искала по всему Бостону, и музыкально‑танцевальная группа для слабослышащих детей. Грета назвала свой ансамбль «Без звука», и о них уже дважды писали в бостонских газетах.

Родители Греты, эмигранты из Германии, были глухими. Анна с трепетом слушала истории о детстве подруги. Без следа жалости к себе или горечи та описывала, как каждое утро покидала молчащий дом и медленно шла навстречу звукам. «Словно я была пятном света на воде и мне нужно было достичь одного берега – утром и противоположного – вечером».

Анна знала, что в эти дни настроение Греты было неустойчивым, словно подвесной мост, раскачивающийся из стороны в сторону даже при самых незначительных нагрузках.

– Раз уж мой своенравный муж опять пропустил ужин, может, ты позволишь мне что‑нибудь приготовить для тебя? – мягко сказала Грета.

– Давай лучше встретимся в городе. Пойдем напьемся. Грета рассмеялась:

– Ты настоящий параноик, честное слово! Ты не поверила, когда я сказала, что отменила вечеринку?

– Поверила. В основном. Мне просто не хочется сейчас идти домой. – Квартира Греты была прямо за стенкой.

Они договорились встретиться в баре в Блэк‑Бэй, месте, в котором Грета никогда не бывала, но как‑то раз проезжала мимо.

– Это через дорогу от корейского ресторана – сказала Анна. – Встретимся через час.

Анна пила уже второй бокал мартини, а Греты все не было. Она попыталась дозвониться к ней домой по мобильному, но у телефона села батарейка. Тогда она заказала «Сан Пеллегрино» и начала запивать им мартини, опасаясь не столько опьянеть, сколько расчувствоваться.

Немногим более десяти лет назад она встретила сорокалетие в их летнем доме в Мэне. Хью организовал вечеринку, это был первый и единственный раз, когда она не возражала, поскольку приглашены были люди, которых она действительно любила. Хью вытащил ее на двухчасовую прогулку по пляжу, а когда они вернулись, у парадного входа за столами, покрытыми снежно‑белыми льняными скатертями и украшенными красными розами, их ждали друзья. Был струнный квартет на лужайке и официанты, наливающие шампанское. И этим вечером Анне не раз приходил в голову вопрос: где будет она встречать свои последующие дни рождения? И ей смутно виделся тот же летний дом и Хью рядом – может быть, они будут только вдвоем, будут пить вино на берегу после тихого ужина в городе. А этот бар – с липким полом, ободранными виниловыми кабинками и потрепанной публикой, к числу которой она без колебаний отнесла и себя, – этот бар был последним местом, которое она могла представить.

Наконец подошла Грета, прихватив по дороге к кабинке два бильярдных кия:

– Извини за опоздание.

– С тобой все в порядке? – спросила Анна, увидев покрасневшие глаза подруги.

– Нет. Но я бы не хотела обсуждать свои проблемы прямо сейчас. Это твой вечер. – И она протянула Анне кий: – Следуй за мной, мисс Пятьдесят три!

Анна рассмеялась и пошла к бильярдному столу, наблюдая, как Грета разбивает шары. Ее лицо… Да, именно обычное выражение Гретиного лица было причиной того, что Анна покончила с личной жизнью.

В отличие от Греты она вовсе не нуждалась в близком человеке. И чем старше она становилась, тем менее возможными казались ей по‑настоящему глубокие человеческие отношения. Мужчины всегда оказывались в пределах досягаемости, если у нее возникала такая потребность, – и Анна воспринимала их, как необходимые для нормального функционирования организма охранные клетки крови. Стоило ей упасть духом, как они атаковали вирус одиночества – ровно до тех пор, пока она не начинала чувствовать себя лучше.

После смерти мужа у нее было несколько мужчин, но никто всерьез так и не заинтересовал ее.

– Начинаем, – сказала Грета. – Твои – полосатые. Играем по‑простому.[5]

– Естественно. – Анна сильным ударом скинула два шара со стола. – One!

Грета сердито на нее посмотрела и подала официанту знак принести еще выпивки.

– Я не буду, – пробормотала Анна. – Мне завтра на работу, и еще нужно проверить контрольные.

– Что за чушь! У тебя сегодня день рождения. Ты должна считаться со своими желаниями. Если бы ты была мужчиной в самом расцвете лет, то купила бы огромный автомобиль с багажником, набитым причиндалами для какого‑нибудь вида спорта, которым и не собираешься заниматься.

Анна осмотрела стол в поисках хорошего удара. «Нужно сделать что‑то безумное. Боюсь, я слишком предсказуема». Третий бокал мартини был лишним: алкоголь никогда не действовал на нее так, как, казалось, действовал на других. Ей не нужно было взбадривать себя и не хотелось предаваться сожалениям впоследствии. Она не сделала ту карьеру, о которой мечтала, но она получила мужа, который сделал ее жизнь даже более наполненной, чем если бы она все‑таки стала хирургом. Сейчас в ее жизни тоже были вещи, приносившие удовлетворение: ее музыка, ее работа, – и если этот мир был меньше и легковеснее, чем тот, прежний, в нем гораздо проще было мириться с течением жизни и позволять маленьким радостям скрашивать эпическую борьбу с минувшим счастьем.

И теперь ее жизнь состояла из тихих, незначительных радостей: бесцельных прогулок с Гретой, репетиций самодеятельного камерного оркестра и участия, при случае, в благотворительных акциях.

– Твоя подача, – сказала Грета, – валяй.

Анна тщательно прицелилась – это был верный удар, – но шар прошел мимо лузы. Грета засмеялась:

– В чем дело, бабушка, руки трясутся?

– Дай передохнуть. Я почти старушка. В некоторых штатах я могла бы уже выйти на пенсию.

– Конечно. В любую минуту ты рискуешь сломать бедро или подобрать бродячую кошку. Посмотри на мою юную ловкость: шестерка в угловую лузу.

Анна смотрела на Грету, сосредоточенную на игре, так же как и большинство мужчин в баре. Грете было уже под сорок, но выглядела она гораздо моложе. Она привлекала всеобщее внимание, где бы ни появлялась. Причиной тому отчасти были ее отливающие золотом длинные волосы. Но было и еще что‑то почти мистическое, неосязаемое – она будто носила с собой свою собственную погоду, меняя холодный воздух на теплый, низкое давление – на высокое. Грета была крупной женщиной. Не то чтобы полной или слишком высокой, но ее размер как‑то выходил за рамки привычного, и сложена она была нескладно, будто постоянно ударялась головой о потолок своей собственной жизни и каждый удар‑оставлял след. Именно это ощущение повышенной уязвимости делало Грету действительно красивой.

Анна была рада, что никогда не придавала значения своей внешности, меняющейся с годами. Она знала, что мужчин привлекают к ней вовсе не физические данные. Однажды Хью сказал, что когда он впервые увидел Анну на вечеринке первокурсников, то его привлекла окружавшая ее аура одиночества. Что‑то особенное было в ее светлом голубом платье, водопаде темных волос, гордо поднятом подбородке – будто ей было все равно – стоять в одиночестве или танцевать.

Анна была убеждена, что в идеальном мире было бы два типа женщин. Одни – движимые эстрогеном и материнским инстинктом, другие – рациональностью прогестерона, чуть подправленного тестостероном, выводящим их из холодного созерцания в мир борьбы. Анна выбрала бы второй, даже не раздумывая.

Грета забила восьмой шар и закончила партию.

– Еще разок? – спросила она.

Анна отказалась от игры, но согласилась зайти к Грете на рюмочку, поняв, что подруга не хочет оставаться одна.

– Ну, тогда домой, – сказала Анна и нырнула в дамскую комнату сполоснуть лицо.

Она чувствовала себя больной, голова слегка кружилась от внезапно – возникшего чувства опасности. Анна подставила руки под струю холодной воды. Прямо за дверью какой‑то мужчина по‑испански говорил по телефону. Голос был злым. Когда Анна вышла, он быстро осмотрел ее с ног до головы.

– Secora!

Она обернулась, и мужчина что‑то протянул ей. Одну из шпилек. Анна взяла ее.

– Gracias, – сказала она и тут заметила, насколько тот был хорош. Большие темные глаза и красивые руки, худощавый и элегантный, одетый в облегающие брюки и желтую рубашку из жатого шелка. Анна покрутила в руке шпильку, ту, с серебряными незабудками, и убрала в карман. Возможно, она сохранит ее.

Пока Грета проверяла телефонные сообщения, Анна сварила кофе без кофеина. Затем провела руками по гладкой сине‑белой плитке рабочего стола.

Все, что Грета собрала в своем доме, было красиво и самого отменного качества. Над раковиной на полке висели чудные медные баночки для специй. По всему дому витали волшебные ароматы: на кухне пахло корицей и укропом, в гостиной – эвкалиптом и лавандой. Обычно одна или две вазы были наполнены маргаритками или тюльпанами, но сейчас, прогуливаясь по дому, Анна насчитала как минимум десять вазочек, забитых всевозможными экзотическими цветами.

– Кто‑то умер? – спросила Анна, кивнув на изобилие розовых орхидей и азиатских лилий.

– Как ты думаешь, что это значит? Майк приносит их домой каждый день. Тебе не кажется это подозрительным?

Анна подняла брови.

– Дни рождения, годовщины или «прости меня». Есть еще причины, по которым мужчины дарят женщинам цветы? – Грета открыла бельевой ящик и выудила сигареты из‑под стопки салфеток. – Не хочешь побаловаться?

– Не знала, что ты куришь, – изумилась Анна.

– Я и не курю. Ну, только когда злюсь. Майк ненавидит это.

– Ладно, дай мне одну. – В колледже Анна была заядлой курильщицей, но за последние двадцать лет не взяла в рот ни одной сигареты.

Женщины прошли на веранду, где низкая ограда разделяла их участки.

– Грета, я должна у тебя кое о чем спросить. – Ну?

– У тебя все в порядке? У тебя и Майка? Грета немного помолчала, а потом ответила:

– Не знаю. Он все позже и позже приходит с работы. Иногда уходит в шесть утра и возвращается домой только в девять‑десять вечера. Вчера он вернулся в полночь.

– Ну и что ты думаешь по этому поводу? – спросила Анна.

Грета тяжело вздохнула и покачала головой:

– Не знаю. Думаю, если бы у него была другая, он не стал бы этого демонстрировать так явно. Он достаточно деликатен, чтобы солгать.

– А он сказал, где был?

– Катался. Просто катался по городу.

– Майк может. Я имею в виду – это вполне может быть правдой. – В жизни Анны, когда она стала матерью, тоже был такой период. В то время она чувствовала себя спокойно только за рулем. И хотя, конечно, она и не думала бросить семью, ее манил каждый выезд с автострады, и мысль, что, сделав всего один поворот, можно оказаться в Канаде, волновала и создавала иллюзию свободы. В те годы, особенно когда Хью работал в больнице по двадцать четыре часа в сутки, Анна иногда чувствовала себя так, словно ее жизнь стала ненадежной и шаткой, как прогнившая половица.

Она училась в Смитсоне, специализируясь сразу по химии и по физике, когда встретила Хью. В то время Анна собиралась перейти на медицинский факультет и уже получила извещение о возможности зачислении в Тафт, но роман с Хью был настолько головокружителен и совершенен, что вопрос об отъезде сам собою отпал. Они поженились через месяц после выпуска. Было решено, что, прежде чем Анна сможет продолжить учебу, медицинский диплом и место в ординатуре должен получить Хью.

Анна закончила девятимесячные курсы медицинской техники и трудилась в лаборатории, чтобы оплачивать счета. Это была легкая и приятная работа, временный перерыв в ее студенческой жизни. Даже в долгие часы одиночества, в часы скучной, монотонной работы в лаборатории, она была довольна их совместной жизнью. Ей было радостно возвращаться домой – в обшарпанную квартирку, наполненную ветхой мебелью и скверным запахом соседской стряпни. Это было замужество, о котором она всегда мечтала, но на которое никогда и не надеялась. Первые два года все шло замечательно. А потом Анна обнаружила, что беременна. Они были очень осторожны, к тому же Анна прекрасно знала свой цикл – с точностью до часа, им и в голову не приходило опасаться случайной беременности.

Она знала, когда это произошло. У Хью как‑то выдалось четыре свободных дня подряд, что случалось очень редко, и они укатили за город, в летний домик семьи Хью в штате Мэн. Для Анны это был самый счастливый период. Каждый день они гуляли по пляжу, ели омаров при сияющем золотистом вечернем свете, растворяясь в шелесте и шипении приходящих из океана волн.

Анна никогда не представляла себя в роли матери, и бездетный брак вполне ее устраивал. Мысль о вечно орущем ребенке вызывала чувство паники. Ей казалось, что ее загнали в ловушку.

Анна не смогла заставить Хью даже обсудить возможность аборта, он и говорить не хотел об этом. Вместо этого он пытался переубедить жену:

«Дорогая, ничего же не изменится. Мы просто поменяемся ролями: я поступлю в ординатуру, а ты будешь учиться дальше. Для ребенка мы наймем няню».

В итоге все пошло совсем не так. Он начал работать хирургом‑ортопедом в Бостоне. Анна родила дочку, названную Поппи в честь бабушки Хью, и готовилась приступить к занятиям. Но ребенок полностью истощил ее силы. А были еще ужины с новыми коллегами Хью и общественные мероприятия для докторов и их жен, а еще клубы, в которые он настойчиво пытался ее записать, включая даже один, называвшийся «Клуб докторских жен».

Анна его высмеивала, а он отчаянно пытался ее уговорить, признавая, что это просто сборище скучающих женщин, не обязывающее ее ни к чему, кроме полуденных чаепитий и участия в паре благотворительных акций.

– Как ты вообще можешь просить меня участвовать в чем‑то подобном? – возмущалась она. – Ты проявляешь так мало уважения к тому, что я есть, что я вынуждена подумать о том, понимаешь ли ты меня вообще.

– Анна, – сказал он спокойно, – милая моя Анна.

В конце концов он победил – хотя Анна и не воспринимала это как свое поражение, просто она любила его и решила ему уступить. Раз в месяц она наряжалась и отправлялась в клуб, высиживала свое до конца, слушая бесконечные разговоры о походах по магазинам, украшениях и подозрениях по поводу красивых и хищных медсестер. Теперь, двадцать пять лет спустя, Анна все еще заглядывала к ним изредка. Ничто не облегчает груз прожитых лет так, как стойкое отвращение к кому‑либо на протяжении почти тридцати лет.

Анна вытряхнула из пачки еще одну сигарету и прикурила.

– Мне пятьдесят три – вот занудство! – сказала она. – В общем, поскольку моя бессонница снова со мной, можешь позвонить мне попозже, если захочешь.

– Чем ты сейчас займешься?

Анна затушила окурок в горшке с геранью:

– Проверю контрольные, потом поиграю, если еще не все забыла. Я вернулась в наш оркестр, и у нас в программе Рахманинов, я отстаю от остальных, даже если бы и не пропустила первых двух репетиций.

– О! – Грета невидящим взглядом смотрела на улицу. Анна обняла ее:

– Все будет хорошо. Звони или просто заходи в любое время. Прошлой ночью я не спала до четырех.

– Хорошо. Спасибо за вечер.

– Спасибо, что отменила вечеринку. – Анна пошла в дом, чтобы забрать жакет и сумку.

– Эй! – окликнула ее Грета. Анна обернулась.

– Ты уронила это, – Грета протянула ей шпильку.

– Ну вот, опять, – пробормотала Анна, и ее рука сама потянулась к дырке в подкладке кармана.

Дома она не стала включать свет и просто сидела в темноте. Анна не достаточно устала, чтобы лечь спать, но и не была настолько бодра, чтобы заниматься музыкой или просматривать две дюжины контрольных по вирусологии. Она сбросила туфли и пошла в спальню. На телефонном аппарате мигала красная лампочка – новые сообщения. Возможно, это Грета, только она звонила в эти дни. Анна нажала на кнопку прослушивания.

«Мама, это Поппи. – Последовала пауза. – Я надеюсь, ты мне перезвонишь. Это и вправду важно».

Сквозь голос Поппи невнятно пробивался детский голосок, наверное Флинн, ее внучка, с которой она никогда не встречалась. Где‑то должна была лежать ее фотография – совсем малышки. А сейчас Флинн уже около десяти. Анна взяла себя в руки. Поппи оставила свой номер, код – 907. Что это за штат? Второе сообщение было также от Поппи: «Привет, это снова я. В принципе я могу оставить свой вопрос на автоответчике. И если ты не перезвонишь мне в ближайшее время, значит, ответ – «нет». Марвин, Флинн и я хотели бы приехать. Этим летом. На пару недель. Надеюсь, скоро пообщаемся».

Анна села на кровати, и все страхи этого вечера сплелись вдруг в тошнотворный плотный комок где‑то в глубине живота. Она не видела дочь двенадцать лет. Иногда от нее приходили открытки, но последние пять лет Поппи вообще не давала о себе знать. И вообще, когда умер Хью, Анна почувствовала, что это все равно как если бы ее дочь умерла вместе с ним.

Поппи ушла из дома в восемнадцать лет с Марвином, чудаком, который позвонил в ответ на газетное объявление Хью о продаже старенького микроавтобуса «Фольксваген», лет десять уже ржавевшего на заднем дворе. Анна прекрасно помнила день, когда Марвин Блендер появился в их доме. Стоял октябрь, Хью болел, Поппи только вернулась из Европы с героиновой зависимостью. Это было худшее время в жизни. Спустя месяц после возвращения Анны и Хью из летнего домика в штате Мэн они узнали, что причиной чрезвычайной усталости и головных болей Хью, на которые он жаловался и думал, что это от переутомления и стресса, была саркома. Анна сама взяла у него кровь на анализ. Число лейкоцитов было таким высоким, что слайд напоминал картины Моне, клетки были словно покрывало из водяных лилий.

Вот с такими новостями они поехали встречать Поппи в аэропорт. Анна рассматривала выходящих пассажиров, но так и не смогла узнать дочь, пока та не подошла вплотную. Поппи была как вырванная из любимой книги страница – знакомая, но лишенная смысла. Она была настолько худая, что казалось, будто ее коленные чашечки могут проткнуть джинсы. Когда дочь уезжала полгода назад, ее красивые волосы доходили до плеч, сейчас же они были настолько короткими, что сквозь них светилась кожа. Анна поняла все – по лицу, напоминающему маску, и по тусклым, ничего не выражающим глазам. Хью сначала просто отказался верить: он смотрел на Поппи глазами любящего отца, а не медика.

Анна обыскала вещи Поппи, исследовала каждый дюйм ее комнаты, но так ничего и не нашла. Однако домработница все же помогла разгадать эту тайну: Поппи спрятала все в их спальне. Героин лежал в футляре, в который Анна почти никогда не заглядывала, шприц – в комоде, на дне ящика с подарочными упаковками и ленточками. На кухонном столе, поверх двух тонких пакетов, лежала записка от Марии. «Я случайно уронила коробочку с драгоценностями мисс, когда сметала пыль. Это выпало оттуда».

Поппи, заболевшая желтухой, почти не выходила из больницы. Болезнь протекала так остро, что печень работала только на шестьдесят процентов. И потом она еще два месяца проходила программу реабилитации, прежде чем врачи решились отпустить ее домой.

К Рождеству она пришла в норму, набрала вес и даже начала ходить на занятия в колледже, хотя и по специальной программе, не требовавшей постоянного присутствия в классе. У нее появился новый молодой человек, в котором Анна и Хью души не чаяли. Поговаривали о свадьбе через год или два, но оба родителя уже воспринимали его как члена семьи. Каждый вечер он приходил к ним домой и проводил все время с Поппи перед телевизором. Или, когда Поппи ложилась спать, – с Хью и Анной на террасе. Добродушный и терпеливый, Чарли был продюсером шоу о живой природе на одном из телевизионных каналов Бостона и, что самое важное, просто с ума сходил по их дочери. Он был так же нежен с ней, как Хью.

Анна налила себе двойную порцию хереса и взяла с собой в ванную. Нет, она не хочет, чтобы приезжала ее дочь. Она быстро сбросила одежду и опустилась в горячую, пахнущую фрезией воду, расслабившись и отпустив воспоминания на свободу.

Весь год состояние Хью то улучшалось, то становилось хуже, однако к осени пришлось начать химиотерапию. Он был измучен, но сохранял бодрость духа. В воскресенье все четверо – Анна и Хью, Поппи и Чарли – сели поужинать. Чарли только вернулся с охоты на оленей, куда ездил со своим братом, поэтому на ужин в тот вечер была оленина, приправленная острым соусом, и кукурузный хлеб. Вечерами было уже холодно. Мужчины пили послеобеденный скотч на террасе, и Хью укутался в белый шерстяной кардиган, который Анна сберегла и носила в течение нескольких месяцев после его смерти, убеждая себя, что он все еще хранит запах тех счастливых осенних вечеров с задушевными разговорами за ужином, приправленных розмарином и чесноком, танином и запахом костра, витающими в воздухе, и слабым ароматом вина из пролитого бокала Мерло.

Анна поставила ноктюрны Шопена и наблюдала, как ее муж и будущий зять сидели в тусклом свете под нависающими ветвями дубов, отбрасывающими тени на широкие плоские камни террасы. После смерти Хью Анна часами сидела в его кресле, в таком же свете позднего вечера. Она видела те же тени от листвы, искусный филигранный узор на коже, словно легкая, превосходно сплетенная тесьма. Ей повсюду чудился Хью, память о нем окутывала ее как невидимая шаль.

В тот день Анна подумала: неужели это его последняя осень? Поппи подошла и сделала шаг в ее сторону, словно хотела обнять, но остановилась. Мать и дочь не обнимались с тех пор, когда Поппи была еще маленькой девочкой. Их отношения всегда были настороженными, а переходный возраст отдалил их друг от друга еще больше.

– Все уладится. Все будет хорошо, – сказала Поппи. Анна кивнула и высморкалась:

– Конечно. А здесь становится как‑то чуть‑чуть слишком трагично. Ты не поменяешь музыку? Шопен сейчас – это немного чересчур. Может, поставить счастливца глупого? – так она обычно называла Моцарта.

Они как раз принялись за десерт и кофе, и тут раздался телефонный звонок. Хью ответил, и по его фразам Анна поняла, что кто‑то отозвался на объявление о продаже «Фольксвагена». «Идет. Так и договоримся», – сказал Хью в телефонную трубку.

– Наконец‑то продаешь эту рухлядь, да? – спросил Чарли, когда Хью вернулся.

– Угу. Есть еще спрос на такие старые автобусы – на подходе новая волна хиппи. Мы с Анной когда‑то ездили в нем за город. Еще когда она носила мини‑юбки. По самую ватерлинию.

– Что?! – возмутилась Анна. – Я никогда не носила мини‑юбки.

– Дорогая моя, такое невозможно забыть! – Он произнес это так чистосердечно и с таким томлением в голосе, что все рассмеялись.

Хью всегда хотел, чтобы она носила мини. Может, он даже и купил ей одну или две юбки такого рода, думала она, включая пальцем ноги горячую воду, но, конечно же, они никогда не надевались. Анна поставила бокал с хересом на край ванны, сделала валик из полотенца и положила его под шею.

Марвин появился, когда они только сели за стол. Хью попросил его прийти в половине восьмого, но тот, должно быть, вышел из дому сразу после того, как повесил трубку. Чарли заметил его первым – высокий мужчина в длинном черном пальто, с прямыми темными волосами до плеч прошел через задний двор, прикрыл рукой глаза и посмотрел на дом, прямо в окно столовой. В этом странном пальто – Анне показалось, что оно чем‑то похоже на шинель, – и держа руку над глазами «козырьком» он выглядел как потерявшийся солдат, не уверенный в дружелюбии аборигенов. Незнакомец вертел головой из стороны в сторону, будто в шуме ветра ему почудилось, что его окликают.

– Что это за болван? – спросил Чарли.

Хью вздохнул, отодвинул кресло и положил с&пфетку на стол. Чарли встал:

– Я все сделаю, папа.

Они наблюдали, как Чарли подошел к покупателю и протянул ему руку. Затем кивком указал в сторону дома, и они вдвоем отправились к «Фольксвагену».

– Должно быть, это он звонил. – Хью посмотрел на часы. – Я договорился с ним на семь тридцать.

Через несколько минут вернулся Чарли:

– Он заинтересовался, но хочет совершить пробную поездку.

– Ключи в ящике со всяким хламом на кухне, – сказал Хью.

Анна слышала, как Чарли копается в груде старых ключей и ножниц, визиток и неиспользованных купонов. «Он никогда не найдет эти ключи. Все это копится там еще со дня нашей свадьбы».

– Я найду их. Я знаю, как они выглядят, – сказала Поппи.

Анна посмотрела на незнакомца, стоящего во дворе. В нем было что‑то, встревожившее ее, она даже поежилась и плотнее укуталась в шаль. Где‑то в глубине сознания зрела уверенность, что все это так быстро не кончится, что этот мужчина не просто поболтается по двору, заберет машину и исчезнет. Может, потому что она почувствовала, как Поппи им заинтересовалась. И потому что, кем бы он ни был, он был запоминающимся типом. «Картинка из учебника, – заметил Хью, рассматривая незнакомца в окно, – идеальное телосложение». Мужчина повернул голову, будто услышал сказанное, и Анна увидела правильные черты лица и мужественный изгиб шеи. Он был темноволос, с отдельными прядками цвета опавших кленовых листьев. Анна увидела, что он сложил пальцы, как делают это дети, изображая пистолет, и задумчиво приложил ладонь к голове. Мужчина слегка шевелил губами, словно что‑то считая.

– Я бы на вашем месте подождала, пока обналичат чек, прежде чем вступить во владение, – сказала Анна.

Поппи вошла в столовую, держа в руке брелок, украшенный пластмассовой ромашкой.

– Помнишь это, мини‑юбковая мамочка? – Она помахала ключами перед лицом и сексуально вильнула бедрами. Анна рассмеялась.

Чарли улыбаясь, протянул руку.

– Знаешь, я ведь не была в этой машине с пяти лет. Я проедусь с ним, – сказала Поппи.

– Нет! – одновременно сказали Чарли и Анна. Поппи перевела взгляд с одного на другого:

– Нет? А почему – нет? Думаете, он меня похитит? Чарли пожал плечами и сел обратно, а Анна мягко попросила:

– Пусть Чарли с ним проедется.

– Да почему же? – сказала Поппи с удивленным смешком.

Анна не могла бы объяснить почему. Она посмотрела на Чарли, сосредоточенно наливавшего соус в тарелку.

– Ну, не знаю. Если тебе так хочется…

– Не уезжай далеко, – сказал Чарли.

– Не гони, – сказал Хью.

– Я вернусь, – сказала Поппи.

Через полтора часа «Фольксваген» подъехал к дому. Поппи и незнакомец не торопясь двинулись к дому, увлеченные разговором. Даже с этого расстояния Анна видела, как сияет лицо дочери, как легок и искренен ее смех. Поппи откинула голову назад и крепко обхватила себя руками. Чарли бросил взгляд поверх газеты – парень не был ревнивым, Анна знала. Он не слишком‑то ограничивал Поппи.

– Вот мы и вернулись! – крикнула Поппи, словно мужчина был желанным гостем или приехавшим погостить родственником. Он зашел и сел рядом с Чарли на небольшой диванчик.

– Я Чарли Эдвардс, жених Поппи, – сказал тот и протянул руку.

– Снова здравствуйте, Чарли Эдвардс. Я Марвин Блендер. – Он повернулся к Анне: – А вы, должно быть, сестра Поппи?

Анна натянуто улыбнулась, чтобы показать, что прекрасно понимает, зачем он это сказал. Парень способен одурачить молодую девушку, вроде Поппи, но Анна‑то знала, почем фунт лиха:

– Как поездка? Вам понравилась машина?

– Еще как! Просто красотка. Какие обводы!

Анна пристально посмотрела на него, выжидая, когда он подмигнет Поппи. Вот тут‑то она и вышвырнет его из дома.

– Я хочу обсудить условия, – начал он.

Хью отдыхал, возможно спал, и Анна не собиралась тревожить его из‑за каждой прихоти покупателя.

– Мы не будем обсуждать цену. Мы продадим машину на тех условиях, которые указаны в объявлении, – сказала Анна.

Мужчина пожал плечами:

– Достаточно справедливо. Вы принимаете чеки?

– Предпочитаем денежные переводы или наличные. Поппи вошла с двумя стаканами лимонада и протянула один улыбнувшемуся ей Марвину.

– Я могу заплатить наличными, но мне нужно для этого съездить в банк. В понедельник я первым делом схожу туда. Договорились?

Анна совсем не хотела встречаться с ним еще раз. По ней, так он вообще мог бы уехать на этой дурацкой машине, не заплатив ни цента.

– Знаете, мне кажется, вам вполне можно довериться. Я приму ваш чек. – Чарли посмотрел на нее так, словно она выжила из ума. – Мы сделаем так: вы выпишете его прямо сейчас, а завтра утром я схожу в банк и, если все в порядке, оставлю ключи вместе с техпаспортом и регистрацией.

Поппи и Чарли с любопытством на нее посмотрели. Марвин сказал:

– Прекрасно. Я вас понял. – И снова сел, потягивая лимонад.

В понедельник днем, после того как по чеку Марвина Блендера произвели выплаты, Анна оставила ему ключи и документы, как и обещала. Но прошло еще две недели, прежде чем он приехал за автобусом и увез с собой ее дочь. В ретроспективе было несложно понять, как все произошло. Анна работала с утра до вечера, Хью проводил все время в больнице. Поппи целыми днями сидела дома, посещая урок или два в день, когда ей хотелось. Вот тогда она и начала с ним встречаться.

А в тот день, когда, придя с работы, Анна нашла записку: «Решила проехаться с Марвином. Позвоню с дороги», – она поняла две вещи. Во‑первых, что это не был просто каприз – решения Поппи всегда были окончательны. И во‑вторых: они потеряли Поппи безвозвратно.

К ее удивлению, Хью и Чарли не восприняли это как катастрофу и пропустили мимо ушей ее предложение обратиться в полицию.

– Как ты можешь быть настолько безразличным? – спросила Анна у Чарли. – Ведь это женщина, на которой ты собираешься жениться. Женщина, которую ты любишь.

– Она вернется, – убежденно сказал Чарли. – Ей просто хочется немного посумасбродничать. Я ее понимаю. Поппи знает, что я ее люблю. И жду.

– Он прав, Анна, – поддакнул Хью. – Она просто взбрыкнула. Она сделала глупость, но вообще‑то она умная девочка и любит Чарли.

– Ты еще пожалеешь об этом, – сказала Анна. – Если мы сейчас что‑нибудь не предпримем, Чарли может с ней попрощаться.

– Ты все выдумываешь. Не будь паникершей. Она вернется домой еще затемно, мы все это знаем, – успокаивал жену Хью.

– Я ничего не выдумываю. Я просто уверена. – Анна чувствовала, что Хью больше никогда не увидит свою дочь.

– Анна, милая. Она вернется. Такой уж у Поппи характер. – Муж сказал это с притворной улыбкой, переводя взгляд с Анны на Чарли. – Даже когда она была маленькой девочкой, у нее всегда был свой взгляд на вещи.

Однажды, когда ей было девять, она решила, что хочет уехать в Диснейленд. Помнишь, Анна? И сумела‑таки добраться до автобусной станции. Поппи обязательно вернется.

Прошел целый год, прежде чем родители получили весточку от Поппи. Какое‑то время Чарли приходил к ним почти каждый вечер и сидел с Анной и Хью до окончания вечерних новостей. Он хотел быть там, если позвонит Поппи. Анна видела, что парень впал в депрессию, а затем и вовсе в какое‑то беспомощное состояние.

Наконец из Нью‑Мексико пришло письмо. Анна открыла конверт, и на ее колени выпали фотографии: Поппи, Марвин и младенец. Она просмотрела письмо. Марвин был чем‑то вроде художника. Они поженились почти сразу же после того, как уехали, и сейчас у них родился ребенок. «Я никогда не была так счастлива, – писала дочь. – Марвин весь день вкалывает, а я стараюсь ему помогать, учусь понемногу и забочусь о ребенке, которого мы обожаем. Ее зовут Флинн».

Спустя год пришло еще одно письмо. Поппи посылала по одной весточке в год или полтора, и так на протяжении пяти лет. Когда у Хью закончился очередной период ремиссии – ясно было, что в последний раз, – она потратила месяцы на поиски дочери. К этому времени Поппи и ее семья перебрались в Сиэтл. «Это дело нескольких месяцев или недель, – сказала Анна, когда наконец дозвонилась до Поппи. – Если ты хочешь застать отца живым, тебе лучше приехать прямо сейчас».

– Я прилечу на следующей неделе, – пообещала та.

Но она так и не приехала. Не позвонила, не прислала открытку, вообще никак не связалась с отцом. Анна совершила ошибку, сказав Хью, что дочь уже в пути. Он оживал каждый раз, когда звонили по телефону или в дверь, он спрашивал о Поппи до тех пор, пока не умер.

Анна никогда не смогла простить ей этого.

Она ополоснула ванну и повесила влажное полотенце, а затем пошла в спальню и прослушала сообщение еще раз. Затем взяла трубку и начала набирать номер, но тут же остановилась. Что ей сказать? «Да, ты можешь приехать». Или: «Не стоит беспокоиться, я больше никогда не хочу тебя видеть». Может, просто позвонить и узнать, почему Поппи вздумалось приезжать? Анна снова подняла трубку, но, вместо того чтобы набрать номер дочери, позвонила Грете. Она с такой же легкостью набирала номер Греты, с какой находила фа диез на своей виолончели.

Грета взяла трубку после третьего гудка.

– Привет, это я. Ты уже спала?

– Ты шутишь?

– Он уже дома?

– Еще нет. А как у тебя дела?

Внезапно Анна поняла, что не хочет рассказывать. Она никогда не говорила о дочери с Гретой. Собственно, Анна даже не была уверена, что когда‑нибудь говорила ей о том, что у нее есть дочь. Может быть, однажды, когда только переехала и поведала подруге о своем прошлом. Общие фразы о том, как похоронила мужа и начала новую жизнь ничьей жены и матери.

– Тоже не спится. – Анна остановилась. – Знаешь, ко мне сегодня заходил один из докторов и просил подобрать какого‑нибудь сострадательного студента, чтобы возглавить группу поддержки. Разве это не странно?

– Ага, – хмыкнула Грета, и Анна услышала, как подруга выдохнула сигаретный дым.

– Разве это не странно?

– А чего в этом странного?

– Откуда я могу знать, кто из них сострадательный?

– Ну, это же очевидно. Одни люди открыты, другие – закрыты. Кто‑то может чувствовать боль других, а кто‑то – нет.

Анна сказала, что это разумно, но в глубине души подозревала, что сострадание, как и материнский инстинкт, было ей достаточно чуждо. Она вообще сомневалась в том, что можно понимать чужие страдания. Даже муки любимого мужа – его боль была его личной вселенной, дорогу в которую она так и не смогла отыскать.

Она слушала пространные Гретины истории о проявлениях сострадания.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Я закончу выставлять оценки через час, так что заходи на чай, если хочешь.

– Зайду, – и Грета вздохнула.

– И может, я еще позвоню тебе – узнать твое мнение насчет всепрощения. Как думаешь, оно встречается где‑нибудь еще, кроме Библии?

– Ну, ты даешь! – засмеялась Грета.

– Забудь. Все это чушь. – Анна повесила трубку.

 
Глава II
 Тело возлюбленного


Из окна своей квартиры на Бэк‑Бэй Стюарт наблюдал, как Джек, остановившись на углу, разговаривает с маленьким сапожником‑итальянцем, мистером Фабрицци. Кажется, тот выкупил кофейный магазинчик неподалеку от корейской бакалеи, куда Стюарт и Джек обычно ходили за продуктами. Каждый раз, когда сапожник видел Джека, он выходил поздороваться. Стюарт редко удостаивался большего, чем дружелюбный кивок через окно, а вот Джек стал прибежищем всех горестей и волнений, приключавшихся в жизни мистера Фабрицци. Кто знает почему?

Мистер Фабрицци бурно жестикулировал, как всегда, когда говорил о вульгарности продавцов или о том, что так и не смог оставить привычку до блеска чистить обувь жены, несмотря на то что та умерла год назад. Джек непрерывно кивал и переминался с ноги на ногу.

Стюарт пошел на кухню проверить, готовы ли тосты. Еще десять минут. Он повесил красные шорты, привезенные из Венеции, зацепив их за обнаженного микел‑анджеловского Давида, – Магнитку, прикрепленную к дверям холодильника. Почти весь этот день Стюарт провел у плиты. Сегодня вечером к ним собирались прийти Джейн и Лейла, обсудить – как это назвал Джек – операцию «Розовый малыш». Девушки не говорили о желании завести ребенка прямо, просто сказали, что надо кое о чем поболтать. Но Джек был уверен, что речь пойдет именно о зачатии.

– Зачем еще парочка лесбиянок может захотеть поужинать с парочкой законченных гомосексуалистов? – сказал он.

– Может, они просто нуждаются в нашем обществе? Дружба, Джек, знаешь такое слово? Это когда люди не работают друг на друга, не спят вместе и ничего друг от друга не требуют.

– Точно, милый. Это твой мир. Надеюсь, в нем и для меня найдется место. – Джек взял бумажник с журнального столика. Корейская бакалея была прямо за углом. – Значит, немного шафрана. Еще что‑нибудь?

– Нет. Всего хватает. Если вдруг не будет свежего шафрана, не бери ничего взамен. – Последний раз, когда Стюарт искал свежий розмарин, миссис Ким каким‑то образом уговорила его купить кервель. Она утверждала, что он сотворит с ягненком чудо, если отбить мясо с яичным белком и поливать жиром каждые полчаса. То что Стюарт вынул в конце концов из духовки, имело консистенцию картона и вкус травы, прошедшей через газонокосилку.

– Я молнией! – Джек притворился, что накидывает невидимое пальто.

Стюарт еще раз выглянул в окно и увидел, что Джек все еще стоит на углу. Теперь он разговаривал с каким‑то молодым человеком. Джек бедром придерживал пакет с покупками, значит, тот был набит под завязку и очень тяжел – Джек никогда не умел покупать понемногу. Если бы Стюарт послал его за шафраном и кокосовым молоком, которое тоже не помешало бы, пакетов было бы два. Все, чем они пользовались, было большим. Вроде огромных бутылок с шампунем, которые заменялись прежде, чем были использованы наполовину. Когда в прошлую субботу Стюарт делал уборку в ванной, он насчитал шесть шампуней, четыре кондиционера для волос – два лечебных, один ежедневный, один, который не нужно смывать, – и семь кусков мыла. Шкафчики и ящички были доверху набиты медикаментами от любого недуга, включая «Вагизил»[6], от одного вида которого Стюарт пришел в ужас.

– Джек, вероятность того, что кто‑то из нас будет страдать от зуда, который, как правило, бывает только у женщин, совсем мала.

– Что? – спросил Джек из гостиной.

– Что у нас дома делает «Вагизил»? – Упаковка, слава Богу, была закрыта.

– Это я его купил. Только не думай ничего такого, – сказал Джек.

– Зачем?

– В аптеке была распродажа.

– О боже!

– Не скули! – крикнул Джек в ответ. – Неужели это так невероятно – девушка у нас в гостях? Может, моя сестра приедет в гости. Не выбрасывай его, Стюарт.

– Правда, Джек? Во‑первых, какова вероятность того, что приедет твоя сестра, а во‑вторых, что она привезет такой трофей?

– Трофей! – рассмеялся Джек. – Со мной об этом говорить бесполезно, дорогой. Я в этом абсолютно ничего не понимаю.

Стюарт вытащил хлеб из духовки и поставил на стол красивый фарфор специально для гостей – Джейн оценит веджвудский сервиз[7]. Джейн была первым человеком, с которым они подружились, когда переехали год назад из Сан‑Франциско. Девушка работала в той же инвестиционной фирме, что и Джек. Ни Стюарт, ни Джек не хотели уезжать из Сан‑Франциско, но бостонское отделение предложило Джеку двойную зарплату. Было глупо отказываться от такого предложения. Они решили, однако, что, если кто‑то из них не привыкнет к климату Новой Англии, они переедут обратно. Пока Стюарту не особенно здесь нравилось. Город поразил его атмосферой недружелюбия, подозрительности и недоверия. Происходило это отчасти потому, что Стюарт скучал по учебе, по затягивающей академической жизни. В Сан‑Франциско он учился в университетской докторантуре, работая над междисциплинарной диссертацией по антропологии и истории искусства. Его работа была посвящена связям между вариациями цвета и рисунка инкской керамики и их ритуалами и обычаями. Отправной точкой исследования была корреляция между человеческими жертвоприношениями и типами геометрических ландшафтных орнаментов. У Стюарта была теория, что, чем острее был кризис культуры, тем более замысловатой и яркой становилась керамика. В Бэй‑Эреа жил коллекционер антиквариата, который настолько доверял Стюарту, что дал ему ключи от своего склада. Стюарт приходил и уходил, когда хотел, и проводил часы, разглядывая древние сосуды для хранения зерна и церемониальные чаши.

В Бостоне Стюарту еще не удалось найти вполне подходящей докторантской программы, но здешний университет предлагал множество курсов, которые могли бы заинтересовать его, до тех пор пока он не определится с собственным исследованием. Все получится – хватило бы терпения. У Джека дела шли замечательно, и этого пока было достаточно.

В октябре у них будет юбилей – десять лет совместной жизни. Они встретились в круглосуточном магазине «Уолгрин» в Сан‑Франциско. Стюарт забежал туда за лекарством от простуды. В проходе между стеллажами полная женщина, рядом с которой стояли двое полицейских, громко молилась святой Сесилии, раскрывая, одну за другой, коробки с бигуди. «Сначала вы должны заплатить», – настаивали полицейские, но женщина продолжала наматывать на бигуди волосы и снова снимать их. В аптечном отделе провизор отчаянно стучал кулаком по пуленепробиваемому стеклу и кричал на мальчишек, которые набивали карманы витаминами. Когда он наконец открыл дверь и выскочил в зал, те уже выбегали из магазина, чуть не столкнувшись с полицейскими, занятыми послушницей святой Сесилии.

Стюарт ходил вдоль стеллажей с лекарствами, притворяясь, что разглядывает этикетки, и наблюдая за развитием событий. Мимо него прошел, толкая перед собой тележку, мужчина, одетый в розовый купальный халат и поношенные розовые тапочки. Его волосы были заправлены под шарф, а лицо скрыто под слоем косметики. «Это место становится таким странным», – сказал он, кивнув в сторону женщины с бигудями. В его тележке не было ничего, кроме косметики. Стюарт взял пузырек «Найквил» и подошел к кассе. Аптекарь давал описание мальчишек копам, рядом с которыми стояла, закованная в наручники, любительница бигуди. Оборванец в розовом поставил свою тележку рядом с ним и открыл пакетик с накладными ногтями. Стоящий впереди обернулся, чтобы посмотреть, кто стоял за его спиной, увидел Стюарта и улыбнулся.

Мужчины перекинулись парой слов. Незнакомец назвался Джеком. Это был самый красивый мужчина, которого Стюарт видел в жизни. Когда они вместе выходили из магазина, Джек сказал, что в следующую субботу будет проводиться кампания в поддержку общества Бэй‑Эреа по борьбе со СПИДом. Может, они там встретятся. В этот период своей жизни Стюарт считал себя бисексуалом. Последние три года он жил с японкой, на которой честно собирался жениться. Он любил Роберту, ему нравилась их размеренная, полная взаимного доверия жизнь. Но все это было до того, как Стюарт встретил Джека и понял, что такое влюбиться по‑настоящему. До сих пор все разговоры о страсти казались ему смешными, а попытки оправдать отчаянные или безумные поступки любовью – в худшем случае следствием психоза, в лучшем – слишком большим доверием к Голливуду. Разумеется, он чувствовал приливы нежности, расставаясь с Робертой, но встреча с Джеком вызвала в нем какое‑то новое чувство, словно его кожа наэлектризовалась и отделилась от мышц и костей, а тело освободило место для чего‑то неизвестного ему до сих пор – для любви.

В день проведения кампании Стюарт провел большую часть времени в поисках Джека, проталкиваясь сквозь собравшуюся толпу. Он нашел его, когда все двинулись в сторону Голден‑Парк, где был организован пикник. Джек стоял далеко, и Стюарт вдруг почувствовал себя физически плохо: такой мужчина, как Джек, подумал он, никогда не заинтересуется таким, как он, – мягким, бесформенным, женоподобным и по‑женски зависимым. Глядя на Джека – мой Бог, он был сейчас обнажен по пояс, – Стюарт осознал, как хотелось ему дать волю чувствам. Он всегда предпочитал библиотеки спортзалам и театры стадионам, но никогда не ощущал свое тело таким дряблым и больным. Стюарт смотрел на мужчин, сидящих тут и там на траве. Некоторые его восхищали, другие оставляли равнодушным, но никто не обладал той волшебной силой, которая была в Джеке. Ноющая пустота, подобная чувству голода, появлялась где‑то в глубине его тела, когда он смотрел на Джека. Стюарт кружился вокруг него, смешался с группой, собравшейся неподалеку, – их разделяло всего три человека. Но Джек ни разу не взглянул в его сторону.

Толпа постепенно рассеялась, осталось не более дюжины, и все эти люди, казалось, хорошо знали друг друга. Кто‑то предложил пропустить по стаканчику текилы в баре на углу, и Стюарт, хотя и обещал Роберте прийти пораньше, пошел со всеми.

В этом баре – типичном рабочем баре, где каждый посетитель казался водопроводчиком или членом союза электриков, – Стюарт устроился между Джеком и еще одним мужчиной – тридцатилетним блондином с усыпанной оспинами кожей, чьи волосы были уложены в стиле семидесятых. Судя по взгляду, который он бросил на Стюарта, мужчине не понравилось, что кто‑то сел рядом с Джеком.

А Джек был здесь – так близко, что закружилась голова. Он был прекрасен, любой бы так сказал. Его глаза были не совсем карими, но и не вполне зелеными. Когда Стюарт был маленьким, он часами лежал на спине под березой, которая росла на заднем дворе. Свет поздней осени на опавшей листве – вот что напомнили ему глаза Джека. Стюарт смотрел на него не меньше часа. Мысли и настроения отражались на лице Джека легко и элегантно, будто тени облаков скользили по горным вершинам.

Стюарт уже собирался махнуть на все рукой и отправиться домой к Роберте, когда Джек неожиданно к нему повернулся:

– Мы с вами где‑то встречались, но я никак не могу припомнить где. Меня зовут Джек.

Стюарт схватил его руку, но был так взволнован, что едва смог выговорить свое имя. Джек спросил, давно ли он живет в Бэй‑Эреа. Конечно же, он не помнил того вечера в «Уолгрин».

– Я переехал сюда четыре года назад. Когда закончил колледж.

– О? Четыре года? – сказал Джек, и в его голосе Стюарту послышался упрек – Так какого черта ты так долго нас искал?

Джек осмотрел его с головы до ног. Стюарт проклинал себя за то, что находился не в лучшей форме: он заправил футболку в джинсы, и из‑под нее выпирали складки жира, когда он, сутулясь, сидел на стуле, да и живот был совсем не плоским. Он увидел свое отражение в зеркале за стойкой бара. Кожа и волосы выглядели превосходно – волосы выгорели на солнце и стали золотистыми, как это происходило каждое лето. Джек заметил, как Стюарт разглядывает себя в зеркало.

– Ответ – «да», – неожиданно сказал Джек.

– Извини? – Стюарт повернулся к нему.

– Тебе интересно, нахожу ли я тебя привлекательным? Ответ – «да». – Джек улыбнулся.

– Почему ты думаешь, что знаешь, о чем я думаю? Джек рассмеялся:

– Извини. Не обижайся. Стюарт пожал плечами:

– Да я и не обижаюсь.

Это стало началом новой жизни. Все было так просто. Все сомнения разрешились, и на все вопросы нашлись ответы. Ночью они пошли к Джеку, и только через три дня он позвонил Роберте. Когда Стюарт наконец пришел домой, чтобы рассказать все и собрать свои вещи, она не злилась, не обвиняла его и не устраивала истерик. И когда он сказал: «Я встретил другого человека», Роберта тотчас предположила, что речь идет о мужчине.

– Как ты догадалась? – недоверчиво спросил Стюарт.

– Наверное, ты был единственным, кто этого не понимал. Я всегда знала, что это лишь вопрос времени.

В конечном счете они остались друзьями, хотя поначалу Джек вел себя немного враждебно, когда Стюарт встречался с ней, чтобы попить кофе, или приглашал посмотреть какой‑нибудь фильм. Через некоторое время Роберта перестала заходить к ним, и Стюарт слышал, что она вышла замуж и уехала в Париж.

Стюарт вновь подошел к окну, чтобы посмотреть, где же все‑таки находится Джек. Все на том же углу, с незнакомым молодым человеком. Кто это, черт побери? Насколько Стюарт мог разглядеть, у парня были мальчишеские бедра и плечи. Долговязый, с фигурой бегуна. «Как трогательно, Джек!» – сказал Стюарт громко и отвернулся от окна. Он не позволял себе ревновать. Джека постоянно окружали мужчины, и он постоянно очаровывал, околдовывал и соблазнял. В свои тридцать восемь он был все еще достаточно молод, чтобы соблазнить мальчишку, если бы захотел, хотя многие из молодых геев были занудны и консервативны, как натуралы. Это поколение осуждало беспорядочные связи и настаивало на безопасном сексе. Они были помешаны на здоровой пище, упражнениях и моногамии – замечательной вещи, по мнению Стюарта. Когда ему было двадцать два, вопрос о свободном выборе даже не стоял. Тогда приходилось либо скрываться, либо открыто переходить в разряд изгоев.

Услышав тяжелые шаги Джека на лестнице, Стюарт вернулся на кухню и вывалил на сковородку телятину.

– Шафрановый мальчик прибыл, – громко сказал Джек.

– По‑моему, специи не продают в таких больших пакетах.

– Ну, я купил еще немного ревеня и подорожника.

– Прекрасно!

– Я подумал, ты мог бы сделать ревеневый пирог. – Что?

– А можешь и не делать. Как хочешь. Когда к нам придут эти бабы?

Стюарт посмотрел на него. Эту сторону характера Джека он ненавидел. Словно протекшая батарея, его друг выплескивал враждебность на все и всех, к кому Стюарт проявлял симпатию.

– Остуди струю, – сказал Стюарт. Джек фальшиво улыбнулся.

– Струю? Эй, двадцать первый век вызывает Стюарта! Что за выражение такое – «остуди струю»? – Он вытащил из ящика растительное масло, поставил сковородку на плиту.

– Что ты собираешься делать?

– Жарить подорожник. Я тебе рассказывал о Малави, как я ел там так много жареного подорожника, что гадил чем‑то желто‑зеленым на протяжении четырех дней?

Когда Джеку было немногим больше двадцати, он провел два года в Корпусе мира, строя мосты и обучая английскому.

– Всего‑то раз семнадцать, – сказал Стюарт.

– Остуди струю, – ответил Джек.

– В любом случае подорожник совершенно не подходит к тому, что я сейчас готовлю.

– И что? Кто сказал, что это для них? Я хочу перекусить. Это для меня.

– Ты испортишь аппетит.

– Никогда. Ты же знаешь, у меня выдающийся аппетит.

Стюарт решил не обращать на Джека внимания. Самым мудрым было дать ему самому переварить дурное настроение. Несомненно, что‑то произошло между ним и мальчишкой напротив бакалеи. Стюарт подозревал, что Джек хотел переспать с ним, но то ли парень не ответил взаимностью, то ли Джек передумал прежде, чем они договорились. Стюарт был уверен, что, с тех пор как они вместе, Джек изменял ему уже дважды: один раз еще там – в Сан‑Франциско, а второй раз здесь – в Бостоне. Он никогда не спрашивал напрямую, но явно усиливавшийся интерес Джека к их совместной жизни заставил Стюарта задуматься. В минуты отчаяния он думал о командировках Джека и его вечеринках с коллегами, которые иногда длились вплоть до поздней ночи. Стюарт и сам однажды изменил ему с мужчиной, которого подцепил в баре, – сразу после того, как они с Джеком стали жить вместе. Он думал, что проверял глубину своих чувств к Джеку – и его реакцию. Конечно, Стюарт рассказал об измене, и это привело Джека в бешенство. Но он разозлился не из‑за самого поступка, а оттого, что Стюарт рассказал ему об этом. «За кого ты меня держишь? Я что, твоя маленькая японская девка? Зачем ты мне рассказал об этом? Если ты решил изменить, это твое дело, пока оно не затрагивает моей безопасности». Тем не менее несколько дней спустя Джек подарил Стюарту маленького длиннохвостого попугая и завел разговор о супружеской верности.

Стюарт взял в руки птицу: «Я должен зажарить ее или покормить?»

Вечер закончился настойчивым требованием моногамии и безусловной верности. Джек заставил Стюарта пообещать, что тот не пойдет на сторону, и сам пообещал то же. Долгое время Стюарт и правда верил, что как благородный человек Джек сможет преодолеть свой основной инстинкт.

– Попробуй, – сказал Джек, выкладывая подорожник на салфетку. Стюарт взял на вилку сразу три кусочка и съел, его глаза заслезились – подорожник обжег рот. – Боже, это навевает воспоминания!

Стюарт знал, что Джек дразнил его. Каждый раз, когда он был раздражен, он начинал рассказывать об Африке, о Тутти, мальчике, «который лоснился, как полированное красное дерево, и был такой гладкий, что я видел свое отражение в его бицепсах». Стюарт предполагал, что Тутти мог быть выдумкой, как и многие из историй Джека. Может, он был всего лишь проводником, который сопровождал отряд в горах. А Джек сочинил повесть о страстной любви и долгие годы отшлифовывал мельчайшие детали истории, до тех пор пока Тутти не стал главной трагедией его жизни.

– Хочешь сделать что‑нибудь полезное? – спросил Стюарт.

– Не сейчас, дорогой, у меня ужасно болит голова.

– В холодильнике есть свежий базилик и чеснок. Сделай салат. Мне нужно приготовить каппелини.

– Ладненько. Но мне нужно переодеться. В этом костюме я чувствую себя цирковой обезьяной.

– Хорошо. Только побыстрее. Нужно еще приготовить десерт, а они будут уже через полчаса.

– Остуди свой пыл. – Джек взял пригоршню подорожника и поцеловал Стюарта в щеку. – Я быстро, как Гордон.

– Что? – спросил Стюарт.

– Молнией.

– И пока ты там, покорми Локки. Под клеткой лежит ловый пакет с кормом.

Они почти доели ужин и допивали вторую бутылку вина, когда их гостьи обменялись заговорщицкими взглядами. Стюарт и Джек заметили это, и Лейла залилась краской.

– Хорошо, девочки, позвольте мне сказать. Я понимаю, что вы пришли не только для того, чтобы провести время в нашей компании, и не только из‑за прекрасной стряпни Стюарта, которая, конечно, более чем превосходна. – Джек поднял бокал вина в направлении Стюарта. – Правда, Джейн, ты ведь каждый день видишь мою противную рожу.

Джейн и Лейла засмеялись.

– На самом деле, есть еще кое‑что, что мы хотели бы обсудить. – Джейн была высокой и рыжеволосой, с длинными локонами, ниспадающими на плечи, как на картинах прерафаэлитов. В тусклом свете свечей Стюарт находил ее привлекательной, но в менее щадящем свете ее кожа казалась шершавой, словно она сгорела на солнце. Обычно Джейн носила свободную, мешковатую одежду искрящихся тонов, более подходящую для стильных, но полных женщин, хотя сама она казалась скорее худенькой. Сегодня на ней было аккуратное розовое платье, в котором Джейн выглядела, как учительница воскресной школы.

Лейла нравилась Стюарту меньше, хотя, может быть, виной тому несколько историй, которые Джейн рассказала о подруге. Она была привлекательна, с правильными, хотя и резковатыми чертами лица. Стюарт был уверен, что по‑военному короткая стрижка, походные ботинки и многочисленный пирсинг были, скорее, ее застенчивым заявлением о сексуальных предпочтениях, нежели чем‑то другим. Ей было двадцать с небольшим, и она работала консультантом по вопросам семейного насилия в какой‑то женской организации. Она располагала к доверию и казалась уверенной в себе – именно это, сказала Джейн, сразу показалось ей привлекательным. «Она такая уравновешенная, и не скажешь, что ей нет еще тридцати», – сказала Джейн Стюарту и Джеку в день, когда впервые ее встретила и сразу решила, что это любовь с первого взгляда. Джейн, которой было уже под сорок, пережила два болезненных романа в тот год, когда познакомилась с Джеком и Стюартом. Кэтрин, женщина, с которой она встречалась до Лейлы, ею манипулировала. Джек и Стюарт не переваривали ее, хорватского ветеринара, вдоволь поездившую по миру, больше всего времени проводившую в России и на Аляске. Она изучала сезонную динамику питания северных оленей и их возможную нейропептидную связь с пищевыми расстройствами у людей. Об этом она могла говорить до бесконечности.

После разрыва с Кэтрин Джейн похудела, ее нервы были настолько расшатаны, что ей пришлось взять отпуск за свой счет. С любой точки зрения Джейн была замечательным человеком. Она с отличием закончила Стэнфордский университет, была веселой и великодушной, но вот в любви совершала ошибку за ошибкой. Стюарту временами казалось, что у нее заниженная самооценка. Больше всего ему нравилось то, что Джейн была совершенно открытой и не боялась выглядеть глупо, что свойственно действительно хорошим людям. Она не считала унизительным готовить еду своим бывшим любовницам, обращавшимся с ней самым возмутительным образом, и никогда не возражала, если кто‑то из них, потеряв работу, переезжал к ней.

Джейн познакомилась с Лейлой благодаря самой Кэтрин, которая начала оставлять тонко завуалированные угрозы на автоответчике и записки на стекле автомобиля. Лейла помогла получить постановление суда, которое запрещало Кэтрин приближаться к Джейн.

У Джейн была одна удивительная черта: тяжело переживая разрыв, она никогда не бросалась в новую любовь очертя голову – не так‑то просто было ее зацепить. Она тонко и глубоко чувствовала людей, в том числе и своих любовниц, – до тех пор, пока не влюблялась по‑настоящему. Тогда ее рациональный взгляд на мир становился вдруг близоруким и расплывающимся.

Джек и Стюарт возлагали большие надежды на Лейлу, доверяя выбору Джейн. Они ожидали увидеть женщину, прекрасную, как Одри Хепберн, с душой Эрхарта и добросердечную, как мать Тереза, а увидели темноволосую, угрюмую женщину, скорее девушку, чье лицо было настолько строгим, что казалось, оно впитывает в себя весь свет в комнате, не отражая ни одного лучика. Она не любила пустого трепа и на вопросы отвечала кивками и междометиями. Она была властной и мрачноватой. В ней не было ничего, чем можно было бы объяснить влюбленность Джейн. Даже когда Джейн заходила без подруги, она никогда не могла по‑настоящему расслабиться: постоянно смотрела на часы и очень беспокоилась о том, что нужно вернуться домой вовремя, чтобы не расстроить Лейлу. Если Джейн опаздывала хотя бы на две минуты, Лейла сразу же начинала обзванивать всех знакомых. Конечно, так не будет продолжаться всегда, думал Стюарт, Джейн просто надо преодолеть нечто, оставшееся от Кэтрин. Опыт подсказывал ему, что в каждом новом романе человек пытается выразить ту часть себя, которая подавлялась в прежнем. И хотя Джейн казалась такой же покорной, как и в отношениях с Кэтрин, Стюарт подозревал, что на этот раз это был ее собственный выбор, а не страх.

– Так что же? – спросил Джек. – Что конкретно вы хотели бы с нами обсудить? Держу пари, что это будет связано с анатомией.

Джейн рассмеялась. Лейла выглядела оскорбленной.

– Как я и ожидала, – заявила Лейла. – Между геями и мужчинами с нормальной ориентацией нет никакой разницы. Они всегда полагают, что мы чрезвычайно заинтересованы в их пенисах.

– А ты разве когда‑нибудь интересовалась этим? Мне кажется, что ты не узнаешь пенис, даже если он упадет тебе в тарелку с супом, – сказал Джек.

– Эй! – воскликнул Стюарт предостерегающе. – Эй! Джейн положила руку на спинку стула Лейлы.

– В любом случае, докажи мне, что я не прав. – Джек поднял брови.

Джейн посмотрела на Лейлу и глубоко вздохнула:

– Как вам известно, мы с Лейлой решили никогда не расставаться друг с другом.

Она остановилась, глотнула вина и следующим глотком осушила бокал. Стюарт наполнил его снова. Все посмотрели на Джейн с некоторой нервозностью, даже Лейла, лицо которой выражало такое же удивление, как и лица Джека и Стюарта.

– Мы безумно хотим ребенка. Для меня нет ничего прекраснее, чем растить ребенка вместе с Лейлой.

Джек подмигнул Стюарту. Тот отвернулся.

– Совсем скоро я выйду из того возраста, когда могу родить здорового ребенка, – сказала Джейн. – Сейчас или никогда.

– То есть ты хочешь, чтобы тебя обрюхатили? – спросил Джек, – Ой, извини, оплодотворили.

– Да.

– Может, было бы разумнее, чтобы Лейла стала биологической матерью? – поинтересовался Стюарт.

Лейла посмотрела на него с подозрением.

– Ну конечно, мы обсуждали это, – сказала она.

– У меня гены лучше, – продолжила Джейн. – У Лейлы по материнской линии был и рак груди, и алкоголизм. А я из польских крестьян. Мы живем вечно.

– Это серьезное дело, – с важным видом кивнул Джек. – Это не будет просто подарком. Мы требуем коллективной опеки, ведь ребенок будет и наш тоже. – Стюарт посмотрел на Джека сначала изумленно, потом испуганно. Было очевидно, что тот забавляется. – В конце концов, мы со Стюартом такая же пара, к тому же живем вместе в десять раз дольше, чем вы… Рождение ребенка будет означать, что нам четверым придется связать свои жизни навсегда. Вот о чем следует подумать. Ни одна частичка ДНК не покинет мои штаны без нотариально заверенного и прошедшего юридическую экспертизу документа.

Все уставились на Джека. Было ясно, что девушки не ожидали такого ответа. Стюарт был озадачен и немного смущен прозвучавшей в словах Джека иронией.

Несколько минут все молчали.

– Кто хочет десерт и глоток «Гранд‑Марнье»? – Стюарт пошел на кухню и поставил десерты и напитки на поднос.

Когда он вернулся, в гостиной сидела только Лейла. Джейн и Джек курили на балконе.

– Они вернутся через минутку, – сказала Лейла. – А ты что об этом думаешь, Стюарт?

Он пожал плечами:

– Нужно обсудить это с Джеком.

– Но скажи мне честно, пока Джека здесь нет, как ты относишься к идее завести ребенка?

– Откровенно говоря, я не очень представляю семейную жизнь без детей. Но не уверен, что это правильный способ. Я думал, что когда‑нибудь усыновлю ребенка.

Лейла замолчала, наблюдая, как Джек и Джейн передают друг другу сигарету, словно парочка провинившихся школьников. Стюарт почувствовал внезапную боль – это не была боль ревности или сожаления, но вид Джека, стоявшего рядом с девушкой, напомнил о жизни, которую он когда‑то желал для себя. Еще мальчишкой Стюарт держал в тайне от всех свое желание жить настоящей семейной жизнью: он завидовал девчонкам, которые могли так откровенно строить планы выйти замуж и родить ребенка. Больше всего на свете он хотел длительных отношений и отцовства. Стюарт родился в необычайно благополучной семье – его родители были безумно счастливы в браке, а его братья и сестры обзавелись семьями и нарожали детишек – своих собственных. Когда Стюарт расстался с Робертой и переехал к Джеку, его мама все поняла. «Я давно подозревала это. Но я не считаю это проблемой. Мне кажется, что любовь во всех ее проявлениях делает мир чуточку лучше. Ты согласен со мной?» – сказала она тогда.

Вместо того чтобы почувствовать облегчение или благодарность, Стюарт огорчился, потому что, оказывается, все давно догадывались о его сексуальных предпочтениях. Все, кроме него. Время от времени он думал, а правильно ли он сделал, что ушел от Роберты. Он не любил ее так, как мужчины обычно любят женщин, но была бы его любовь к детям, которые бы у них родились, настолько сильной, как любовь к Джеку?

Глупости, он просто жалеет самого себя. Ведь в действительности он счастлив – не многим людям удается испытать такие чувства, какие он испытывает к Джеку.

– Мы обсуждали, чем новый метод приготовления индейки лучше традиционного. – Джек вошел в комнату, следом двигалась внезапно погрустневшая Джейн.

– Десерт подан, – объявил Стюарт, передавая тарелки. Джек набил полный рот крем‑брюле.

– Очень вкусно, дорогой. Я думаю, что мы сначала поиграем в карты на раздевание, а потом послушаем музыку. Все согласны? Потом мы со Стюартом пойдем в спальню и займемся нашими личными делами, а девочки могут поругаться и без нас. А в остальном Бог сам разберется. – Джек подмигнул Стюарту.

Лейла вздохнула и повернулась к Джейн:

– Ну что я говорила? Ведь так и знала, что они не воспримут это всерьез.

– Мы поговорим об этом позже.

– Ладно, в любом случае нам всем нужно еще подумать, – сказал Стюарт.

Лейла отодвинула десерт, к которому так и не притронулась:

– Ты готова, Джейн?

После того как девушки ушли, мужчины вышли на балкон, прихватив бренди. Ветер был прохладным, и в воздухе пахло дождем. Стюарт почувствовал умиротворение, прислушиваясь к размеренному шуму машин на улице.

– Джек, я должен спросить. Ты серьезно говорил об этом? Ты действительно хочешь, чтобы мы об этом подумали?

Джек прикурил сигару, откинул голову назад и выдохнул дым:

– Нет. Я знал, что эти крошки придут именно с таким предложением, а оно не казалось мне серьезным. Но потом я подумал о нас. Я хорошо зарабатываю. И потом, я знаю, как ты любишь детей. У нас устойчивые отношения. Уж не менее чем в десять раз устойчивее, чем у этой парочки. Я дал Джейн шесть месяцев – за это время она окончательно свихнется. Но одно я знаю точно: я не хочу общего ребенка с Джейн и Лейлой. Джейн мне нравится, но я терпеть не могу ее баб.

Стюарт взял сигару и затянулся:

– Мы можем усыновить кого‑нибудь.

Джек налил себе еще полбокала бренди:

– Я знаю, что это не политкорректно, но это будет либо наш ребенок, либо не будет вообще никого. По крайней мере я так себе это представляю. Мое стремление к отцовству не настолько велико, чтобы становиться папочкой безногого слабоумного китайского сиротки.

– Джек, ради Бога…

– Я свинья. Извини.

– Давай сейчас не будем говорить на эту тему. В отличие от Джейн времени у нас много.

Джек посмотрел на него, а потом отвернулся. На мгновение Стюарту показалось, что он хочет что‑то сказать.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да. Только забыл покормить птицу. – Джек крепко сжал руку Стюарта.

– Ладно, я покормлю перед сном. Я уже готов лечь спать, а ты?

– Сейчас, только докурю сигару. Стюарт поцеловал его:

– Я заведу будильник на семь.

Он покормил Локки, налил в раковину воды, чтобы замочить кастрюли и сковородки, выпил снотворное и лег в кровать. После бренди и сигары в желудке творилось неладное. Он схватил книгу и сел, слушая, как Джек бродит по гостиной под меланхоличную мелодию Чета Бейкера.

Стюарт почувствовал запах сигары – должно быть, Джек прикурил следующую и еще не скоро пойдет спать. Он надеялся, что сегодня вечером они займутся любовью – когда он почувствовал тепло руки Джека, в нем с новой силой проснулось чувство близости, только усилившееся от присутствия Джейн и Лейлы. Уже месяц между ними ничего не было. Не то чтобы он считал… Хотя считал, конечно. Просто старался не слишком беспокоиться. У Джека была бессонница. Он много работал – создавал клиентскую базу данных – и вообще взвалил на себя слишком много. Джек сказал, что Стюарт не должен принимать это на свой счет, но как же этого не делать? Ладно, с завтрашнего дня надо за себя взяться. Без отговорок. Стюарт серьезно займется собой, так что Джек не сможет отвести от него глаз, бессонница там или нет.

Он пытался сосредоточиться на книге – исследование по антропологии африканских бушменев под названием «Безобидные люди». Казалось, запах сигарного дыма становился все сильнее, обостряя его тошноту, состояние, которое предупреждало о надвигающейся мигрени.

– Я чувствую запах сигар! – громко воскликнул он.

– Что, дорогой? – крикнул Джек в ответ.

Стюарт вздохнул. Они все еще не привыкли жить в такой большой квартире. Их жилище в Сан‑Франциско было таким маленьким, что можно было разговаривать, не повышая голоса, находясь в разных комнатах.

– Ты куришь в доме!

– На улице очень холодно.

– Ты убьешь птицу.

– Я уже почти докурил.

– Пожалуйста, потуши сигару или иди на улицу. Меня тошнит от этого запаха. Ты скоро придешь?

– Что, дорогой? – переспросил Джек.

Стюарт закрыл дверь в спальню, ничего не ответив. Проверил будильник, выключил свет и почти сразу уснул.

В два часа Джек все еще был на ногах. Ему настолько не хотелось спать, что мысль о том, чтобы лечь в постель, даже не приходила в голову. Он налил себе еще бренди, пролистал свежий номер «Деталей» и «Ярмарку тщеславия», которую читал Стюарт, отрезал и поджарил два кусочка подорожника, к которым потерял интерес сразу же, как только они оказались на тарелке. Включил телевизор, не нашел ничего интересного ни на одном из шестидесяти четырех каналов и выключил его, включил радио – Джон Колтрэйн на этот раз, – и, когда не сработало и это, он прибег к последнему испытанному средству – поставил кассету с Робертом Митчемом[8]. Он особенно любил «Ночь охотника», фильм, который продолжал завораживать его даже после доброй дюжины просмотров. Приготовив в микроволновке попкорн, он заварил чай и запустил видео.

Но даже после того, как просмотрел свои любимые моменты, он не смог сосредоточиться. Попкорн был омерзителен. Если вдуматься, сегодня вечером все было таким.

Джек подкрался на цыпочках к двери спальни, услышал глубокое дыхание Стюарта и пошел обратно в гостиную. Даже птица уже спала.

Он взял ключи от машины. Недавно вышел новый альбом Джилиан Уэлш, и Джек хотел бы его послушать. Сейчас самое время заехать в ночной музыкальный магазин и найти что‑нибудь свеженькое.

На улице Джеку стало жарко, голова закружилась. Он прошел мимо своей машины и понял, что совсем не хочет идти в магазин за дисками. За три часа он так и не придумал, чем заняться. Журналы, видео – это все равно как пытаться остановить поток воды бумажной тарелкой. Внутри разгоралось ощущение беспокойства, словно жажда наркотика – много лет назад, когда он увлекался коксом, у него было то же самое чувство. Он помнил эту пустоту, которую ничто не могло заполнить, ничто, кроме наркотика, чем бы он ни пытался отвлечься. Все, что не было наркотиком, было против него.

Он просто прогуливался, ничего больше, – в сторону корейского магазина. Желание и нежелание того, чтобы тот парень был там, разделило его на две равные половинки.

В последнее время на него накатывали приступы отчаянной ненависти к себе – казалось, он мог убить себя, не раздумывая ни секунды, – или полного равнодушия, как будто его мозг транслировал картинки внешнего миpa в пустоту. И внутри у него было пусто, жизнь не имела ни ясной формы, ни цели.

Около бакалейного магазина Джек замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Он смотрел в окно на банки с тигровым бальзамом и зеленым чаем. Он огляделся – улицы были абсолютно пусты. Передохнув, он собрался идти, как вдруг из‑за дома вышел парень. Уголки губ были приподняты в улыбке, и он отбросил окурок ковбойским движением – мальчишеское подражание какому‑то фильму, смешное и трогательное.

– Как дела? – сказал парень. Он подошел к Джеку ближе, настолько близко, что тот почувствовал запах его кожи – мускус и свежесть; так пахнут только юноши, сочетание, всегда напоминавшее Джеку запах сена и напряжения. – Я не был уверен, что ты придешь.

Джек вздрогнул. Фраза прозвучала так, словно была заготовлена заранее. Когда Джек встретил этого мальчика напротив бакалеи, то сказал всего лишь: «Может, еще столкнемся как‑нибудь здесь». Свидания он точно не назначал. Джек посмотрел в окно магазинчика, совершенно не уверенный в правильном понимании сигнала. Мальчишка вечно околачивался на этом углу, ловил взгляд Джека и улыбался каждый раз, как Джек входил в магазин. Парень был очарователен в белой обтягивающей футболке и спортивных шортах. Кожа, светло‑коричневая и одновременно золотистая, казалась настолько гладкой, что у Джека задрожали губы от желания, такого сильного, что ему пришлось облокотиться на витрину с мясными деликатесами, притворяясь, что изучает причудливые части животных – поросячьи ноги, вымя и что‑то похожее на половину головы коровы, упакованное в целлофановую оболочку. Голова лежала на пластиковом поддоне, остекленевший глаз был черным, как ночь без снов.

Парень был испанцем – хотя бы наполовину. Длинные руки и ноги – как у жителей Северной Испании, скульптурные скулы и широкий, высокий лоб. Черные вьющиеся волосы, не закрывавшие уши. Джек почти влюбился в эти ушки – аккуратные и перламутровые, словно раковины, и в эти ослепительно белые и ровные зубы. Насколько Джек мог судить, на его теле практически не было волос, не считая легкого пушка на ногах и руках.

Парень попросил огоньку. Джек, порывшись в карманах, нашел спички, дал ему прикурить, а потом закурил сам. На длинных загорелых пальцах мальчика красовался великолепный маникюр. Они поговорили о погоде, о жаре, и Джек даже пошутил, что мясо в лавке выглядело так, словно мясником там работал Дамер.[9]

Но сейчас Джек не был уже уверен в том, чего он хочет. Был ли мальчишка профессионалом? Вряд ли – миссис Ким никогда бы не допустила такого, быстро бы разобралась что к чему и вызвала полицию.

Джек повернулся к парню, тот внимательно на него смотрел:

– Как тебя зовут?

– Гектор.

Джек пожал протянутую руку.

– Не хочешь со мной прогуляться?

– А куда? – спросил Гектор.

– Может, в парк?

– А у тебя есть машина? На машине было бы лучше.

– Есть, но сегодня я гуляю. – Конечно, он мог пойти за машиной, но ему не хотелось, чтобы Гектор увидел его БМВ стоимостью сорок тысяч долларов.

Джек улыбнулся, взял Гектора за руку и повел за магазин, где стояли мусорные бачки. Здесь было тепло. Джек затащил юношу под небольшой тент, прислонил к стене здания, прижался к его телу и поцеловал. Губы Гектора были мягкими, а его рот излучал прохладу, как бьющий из‑под земли ключ. Джек провел языком по белоснежным, ровным зубам Гектора, обхватил его бедра, немного покачивая их, обнял узкую талию и упругий живот, затем запустил руку ему в штаны и коснулся шелковистых волос. Он опустился на колени и прикоснулся губами к члену юноши, наслаждаясь мускусным солоноватым вкусом первых капель его нектара. Он представлял Гектора в какой‑нибудь тропической местности, в Гондурасе или Гватемале, на пыльной улице, где торговцы продают дыни и яркие ткани. Закрыв глаза, не обращая внимания на вонь капусты и сгнивших фруктов, распространяющуюся из мусорных бачков, он видел себя с Гектором в кровати из кованого железа, с белоснежными простынями и красным бархатным покрывалом. С белыми атласными подушками, расшитыми черными и золотыми стилизованными птичками. Торопливая испанская речь с улицы внизу, вращение блестящих лопастей вентилятора и тонкий аромат роз. Он представлял, как Гектор обхватит его загорелыми ногами, и изящная, загорелая фигура будет контрастировать с абсолютно белыми простынями.

Гектор поднял Джека и поцеловал его – неловкий детский поцелуй, сразу выдавший в нем профессионала. Этому быстрому и бесчувственному поцелую он, вероятно, научился у женщин. Парень притянул Джека, лаская его.

– У тебя есть резинка? – спросил Джек. Гектор покачал головой:

– У меня все в порядке, я проверялся.

– Все же… – сказал Джек. Сначала они со Стюартом проверялись каждые шесть месяцев, но с тех пор как переехали в Бостон, расслабились. Стюарт никогда не изменял ему, за исключением того раза, о котором сам рассказал, и Джек не изменял Стюарту. Однажды это произошло, еще до того, как они переехали из Сан‑Франциско, – двухнедельный кутеж с полудюжиной или около того безликих случайных связей, но каждый раз он предохранялся. Ну, за исключением двух раз, но то были мужчины здоровые как быки, просто любопытные бисексуалы из бара, пренебрегшие загородной поездкой с семьей или воскресной службой.

Около года назад, через месяц после переезда, Джек испугался по‑настоящему: это было похоже на грипп, по ночам его кидало в жар, и все сопровождалось непрерывным кашлем и высокой температурой. Он понимал, что донимавшие его на протяжении недели симптомы могут быть ранними признаками сероконверсии. Чтобы быть уверенным, Джек позвонил на горячую линию по вопросам СПИДа. Молодая девушка на другом конце провода сказала, что без анализов нельзя ничего утверждать, но при сероконверсии жар по ночам не прекращается и кашель тоже. Через четыре дня болезнь ушла, по утрам простыни были сухими. Джек решил, что это был грипп.

Джек провел рукой по волосам Гектора, посмотрел в его глаза, когда прильнул к крепкому, узкому и подтянутому телу. Он двигался медленно. Мальчик закрыл глаза; его губы сжались, он облокотился на стену, чтобы удержаться.

– О! – сказал Джек. – Ты великолепен!

Он чувствовал себя удивительно спокойно, думая о том, что может заразиться. Какая‑то маленькая любопытная частичка в нем хотела испытать на себе, что это такое – опасность болезни, когда на самом деле этой опасности нет. Когда его сестра забеременела, она попыталась описать свои ощущения. «Это словно маленькое существо внутри, одновременно и частичка меня, и нет, – говорила Сьюзан. – Мне все чаще приходит в голову, как сильно я связана с матерью и бабушкой и всеми, кто был до них. Я чувствую непрерывность времени».

Именно это испытывал Джек, когда представлял себе, что может быть инфицирован. Ему представился круг тех, кого он когда‑то любил, и их любовников и любовников их любовников, соединенных вирусом, безжалостным ребенком, который рождается снова и снова.

– Ты такой красивый. – Он поцеловал Гектора в шею, слизал капельки пота на его ключице и подумал, как же ему пережить завтрашний день, и послезавтрашний, не встретившись с мальчиком. Опустив голову на плечо Гектора и вдыхая аромат чистого белья, Джек представил, как мать стирает сыну рубашку, мокрую от пота. На какое‑то мгновение Джека огорчила мысль о невинной матери мальчика, которая заботится о нем. А может быть, у Гектора есть подружка? Джек содрогнулся, поцеловал прохладный нос Гектора и провел губами по изящным дугам шелковых бровей.

Парень привел в порядок одежду, достал из пачки две сигареты и протянул одну Джеку:

– Может, ты дашь денег мне на такси? И еще немножко накинешь сверху, меня уволили на прошлой неделе.

Джек кивнул и достал из бумажника пятьдесят баксов. Вот и все. Джек знал таких людей: Гектор не был ни проституткой, ни гомосексуалистом в поисках партнера, он всего лишь извлекает выгоду из обстоятельств. Наверняка он не раз получал предложения определенного рода – и научился получать от этого прибыль.

– Позволь спросить, Гектор, тебе понравилось? Гектор пожал плечами:

– Конечно, понравилось. В любом случае, мне понравился ты. – Он улыбнулся.

Джек удержался от вопроса, когда они смогут увидеться снова и живет ли парень с мамой или с подружкой.

– Мне нужно идти, приятель, – сказал Гектор. – Будь здоров.

– И ты тоже. – Джек одарил его улыбкой в стиле Роберта Митчема, улыбкой, которая очаровывает мужчин на обоих побережьях.

Он докурил сигарету и собрался домой, но передумал. Ему надо было немножко прогуляться, прежде чем вернуться к Стюарту.

Джек шел мимо темных витрин магазинов и университетских баров, откуда доносилась невыносимо громкая музыка и пронзительный женский смех. Было бы неплохо выпить порцию скотча, но ему совсем не хотелось заходить в одно из таких заведений, переполненных толстыми студентками с отвратительными бедрами и их самцами‑приятелями.

Обычно он не был таким человеконенавистником. Беседа о ребенке с Джейн и Лейлой привела его в странное настроение. Он был удивлен, а затем потрясен своим желанием стать отцом. Сейчас он понимал, что именно из‑за Стюарта это имело для него значение – чтобы Стюарт стал отцом его ребенка.

Джек прошел еще один квартал. Бар в конце улицы выглядел вполне многообещающе: темный и тихий. Он украдкой заглянул в открытую дверь. Над стойкой висел работающий телевизор. В зале сидело человек двенадцать. Несколько парочек расположились в кабинках. Двое молодых мужчин играли в бильярд. Джек вошел, заказал двойную порцию чистого скотча и уставился в телевизор. Он быстро выпил и тихо сидел, пока алкоголь затуманивал голову, но мысли постоянно возвращались к двум проблемам: красота Гектора и любовь к Стюарту. Только из‑за сильной любви к Стюарту он трахнул Гектора. Все другие мужчины были просто дорогами, приведшими его к Стюарту, – как можно объяснить это кому‑нибудь? Те мужчины были лишь способом исправить его полную поглощенность, растворенность в Стюарте. Его любовь к Стюарту была такой постоянной и прочной, что Джек сбился с верного пути. Или, может быть, это была просто жадность, простая и в чистом виде? Потому что Стюарт обладал всем, что нужно Джеку. И как тут не поддаться соблазну? Как можно прийти в магазин и не нагрузить тележку доверху продуктами, которые никогда не съешь? Можно ли отказаться от того, чего тебе сейчас хочется? Каждый хочет верить, что его ждут еще тысячи походов в магазин, в котором продается абсолютно все.

 
Глава III
 Волшебство – дитя веры


Анна проснулась намного раньше будильника, поставленного на шесть, и отправилась на кухню приготовить кофе. За месяц, прошедший со дня рождения, она ни разу не выспалась нормально. Проще было не бороться с бессонницей, а просто начинать день тогда, когда он начинается сам.

Было четыре тридцать, достаточно далеко до восхода, даже летнего, достаточно времени для того, чтобы провести несколько часов за инструментом. На следующий день была назначена первая репетиция, а через две недели должен был состояться первый летний концерт. Анна все еще не могла одолеть Рахманинова, его вечно ускользающую Пятую, казавшуюся хаотическим нагромождением звуков, которые просто отказывались собираться в мелодию. Ноты, словно маленькие зверьки, разбредались по уголкам ее мозга, соскальзывали ненадолго в кисти, но прежде чем смычку удавалось извлечь звук, все семь в ужасе уносились прочь.

Позанимавшись почти час, Анна отложила виолончель и подошла к окну. Машина Майка стояла на улице – хороший знак, – наверно, он припарковал ее прошлым вечером. Неделю или две назад Грета перестала звонить по вечерам, и Анна пришла к выводу, что Майк наконец‑то начал приезжать домой вовремя.

Она бегло просмотрела газету, вымыла оставшуюся с вечера посуду, пролистала несколько студенческих работ по бактериальным инфекциям и протерла кухонный пол. В восемь часов, когда она наконец снова взяла виолончель, зазвонил телефон.

– Это я, – сказала Грета.

– Вот так номер! Какие новости на этот час? – Анна смотрела на фиолетовые отпечатки пальцев на нотном листе. Это красящее вещество, которое использовалось для медицинских слайдов, казалось, въедалось в кожу. Она осмотрела виолончель, чтобы убедиться, что не оставила отпечатков на дереве. Инструмент был очень дорог Анне, его подарил Хью, когда она снова начала играть. Он купил ей виолончель на сороковой день рождения. Это был инструмент из Австрии с очень красивым, грустным и ярким звуком, ноты скользили, словно золотые отсветы заката на гладкой озерной воде.

– Ты сейчас очень занята? – спросила Грета.

– Собираюсь раздвинуть ноги для Сергея, этого мрачного сукиного сына.

– Для кого?

– Для мистера Рахманинова. Я хочу позаниматься.

– Тогда ладно. Возвращайся к своему занятию.

– Нет, подожди. Я уже отвлеклась. Что случилось?

– Майк собирается в офис, мне нужно ехать на репетицию. – Группа Греты «Без звука» открывала летний симфонический сезон. – А моя машина снова в автомастерской. Не одолжишь свою?

– Конечно. Если вернешь ее к двум часам. – Анна нашла студентку для присмотра за группой поддержки пациентов, больных СПИДом, и договорилась с ней о встрече у Ника Мозеса во второй половине дня. – Нет, знаешь что, я отвезу тебя в город, а потом заберу. Мне все равно нужно в госпиталь.

– Ты уверена? – спросила Грета. Анна ответила, что вполне.

Репетиции Греты проходили в Кембридже, на старом складе около Гарвардской площади. В оркестре было, насколько Анна могла предположить, двадцать или тридцать детей в возрасте от шести до десяти лет. Анна села в одно из откидных кресел, собираясь посмотреть часть репетиции. Родители сидели в стороне, некоторые вставили в уши затычки – когда заиграла музыка, она поняла почему: басы были включены на полную громкость, чтобы дети могли чувствовать вибрацию. Грета сказала, что это только на репетициях, во время представления низкие частоты уравновешиваются, и дети будут полагаться на счет, а не на ритм.

– Так, родители! – возгласила Грета на весь зал. – Мы начинаем репетиции в костюмах, надеюсь, что они уже куплены. Да! И не забудьте начесать седые парики для тех, кто играет Бетховена. Представьте себе что‑то большое – птичье гнездо, например. Представьте полусумасшедшего гения. – Грета подняла вверх портрет Бетховена с всклокоченными, стоящими дыбом волосами. – Нам нужен именно такой внешний вид.

Она повернулась к детям, которые выходили на сцену. Старшие надели костюмы в виде гигантских поролоновых ушей, их лица были раскрашены в черный цвет и обрамлены «испанским мхом», чтобы изобразить отверстие слухового канала и волоски внутри него. Маленькие дети были одеты как кукурузные початки.

Музыка звучала так громко, что у Анны заболели барабанные перепонки.

Глядя на сцену, Анна представила себе кукурузное поле, по которому гулял ветер. Дети пели громко, как их учила Грета: почувствовать звук в своих диафрагмах прежде, чем послать вибрацию и воспроизвести его в связках. Анна была поражена: голоса звучали на удивление гармонично, учитывая, что ни один ребенок не слышал голосов хора.

Дети пели: «Мы кукуруза, и мы умеем слышать. Мы слышим початки, которые рядом с нами».

Старшие дети, изображавшие человеческие уши, стояли позади и пели в контрапункте с кукурузными початками. Грета рассказывала Анне, что эта часть была особенно сложной, – ведь стоящие сзади дети не могли определить по губам, что поют стоящие спереди. Но Грете чудесным образом удалось справиться с задачей. Анна поняла, что все это – просто демонстрация и переживание веры. Каждый ребенок верит в то, что звуки, которые они издают, сольются в единое целое.

Девочка, изображающая ветер, в длинных воздушных лентах, сплетенных в прозрачную мантию, носилась по сцене и притворялась, что шепчет в кукурузные початки. Затем дети начали петь и танцевать, на этот раз без музыки. Основная сюжетная линия заключалась в том, что молчание для растений и животных было способом, посредством которого мудрость направлялась с небес на землю. Создания, которые пользовались языком, слышали только немое бормотание.

В финале появились три Бетховена, которые вошли на сцену слева, – один с альтом и двое со скрипками. Трио играло первую часть из Пятой симфонии, без нот и без ошибок, насколько Анна могла слышать. Представление закончилось тем, что вернулась девочка‑ветер и объявила: «Волшебство – это дитя веры».

– Хорошо! – Грета захлопала, выражая признательность всем детям. – Очень, очень хорошо. Бетховены – просто чудо. Давайте прогоним все еще разок.

Анна поймала Грету, когда та перематывала кассету:

– Я приеду за тобой до пяти.

– Здорово, а? – Грета кивнула в сторону сцены и улыбнулась.

– Это неописуемо прекрасно.

До встречи в больнице оставалось еще два часа. Бессонница всегда будто придавала ей ускорение: она неслась сквозь мир, и все получалось у нее намного быстрее, чем в обычном состоянии. Выпив кофе, она пошла в огромный книжный магазин и почти час бесцельно бродила между стеллажами, пока не задержалась у секции «Путешествия. Приключения». На глаза ей попалась книга очерков, написанная женщинами‑охотницами. На обложке дамочка среднего возраста держала голову убитого бизона, словно ожидая, что тот улыбнется в камеру. Анна бегло просмотрела книгу, положила обратно, а затем снова взяла и сунула под мышку. Затем сняла с полки еще одну – о женщине, которая охотилась в Африке на антилоп. Эту она тоже купит. Анна никогда не интересовалась охотой, даже мясо ела очень редко, так что она и сама не могла понять, зачем покупает эти две – нет, уже три книги (она взяла еще автобиографию охотницы на оленей) и зачем кладет в карман рекламную листовку женской охотничьей группы. Дети из оркестра Греты каким‑то образом выбили ее из колеи. Особенно восхитительные Бетховены.

Когда Анне было двадцать три года, она находилась на пике своей музыкальной карьеры, но тогда она об этом не подозревала. В то время она была на пике своих исполнительских возможностей – несмотря на то, что с годами она отточила приемы и стала мудрее. В молодости она время от времени играла Рахманинова, а еще – Сен‑Санса, которого очень любила. Но сейчас, через тридцать лет, Анна даже не вспоминала о его музыке. Наверное, думала она, это каким‑то образом связано с эмоциональностью. Когда она была молодой, его произведения казались ей переполненными эмоциями, а потому – более понятными. Тогда Анна даже не думала, что со временем мрачная выразительность поздних произведений Бетховена или размеренная скорбь сюит для виолончели Баха станут ей ближе.

Анна вспомнила, как одним поздним вечером, сбежав из‑за внезапного приступа меланхолии с занятий, играла она Сен‑Санса – давным‑давно, когда еще училась в колледже. Она стояла тогда у окна и смотрела на косые лучи октябрьского солнца, скользящие по брусчатке двора. В то время она чувствовала каждую ноту и могла погружаться в музыку до самого ее дна.

Она направилась к машине. А что если на самом деле она – одна из тех женщин, которым нравится охотиться на львов в Африке? Независимая и дикая, не озабоченная правилами поведения и утонченными манерами. Женщина, не имеющая понятия о том, что такое личный или профессиональный крах, сосредоточенная на волнении и опасности сумерек, опускающихся на Серенгети. Невозможная версия ее самой: Анна, которая любит человечество и читает книги о сафари, и знает, как выследить оленя. Может быть, мужчина рядом, тот, с которым можно встретить старость. Спокойные дни и поездки за город. Анна уравновешенная, Анна благоразумная, с хорошим аппетитом и здоровым сном. «Я не принц Гамлет и не был им никогда – строка, отбившаяся от забытого стихотворения, услышанного когда‑то на занятиях по литературе, все вертящаяся в голове. – Я не пара лап, скребущая по дну океана».

Анна обнаружила Эми и Ника в самом углу больничного кафетерия.

Эми как будто вполне соответствовала условиям Ника – хорошие знания в области иммунологии, сострадательность и ум. Но здесь, в госпитале, где пахнет болезнью, бетадином и формальдегидом, Анна почувствовала сомнение в своем выборе. Эми была совсем юной, но дело было даже вовсе не в этом. Она слишком хотела помочь. Сострадание, необходимое для работы с больными СПИДом, возможно, ничего общего не имеет с самопожертвованием как стилем жизни или поглощенностью чужими страданиями. Скорее, оно означает – понимать, что это никогда никому не поможет, и все равно продолжать делать свое дело.

– Анна! – Ник помахал ей рукой.

– Привет! – Анна села рядом. – Вы рано. Ник постучал по часам:

– На самом деле это ты опоздала. Мы договаривались встретиться в час.

Анна редко путала время назначенных встреч, но возможно, в этот раз ошиблась она.

– Извините.

– Все в порядке. Мы с Эми решали, какова же будет ее роль.

Анна повернулась к улыбающейся, аккуратной студентке:

– Тебе это подходит? Ты на самом деле считаешь, что можешь справиться?

Эми кивнула:

– Думаю, да. В смысле – смогу, конечно.

Следующие полчаса Анна слушала, как Ник объяснял Эми задачи группы поддержки и обязанности руководителя группы: как слушать, как изменить направление дискуссии, если это необходимо.

– Ты справишься. Время от времени пациенты могут попросить у тебя медицинского совета, но почаще напоминай им, что ты не практикующий врач. Внимание должно быть сосредоточено на том, как жить со СПИДом, а не на том, как умереть. Хроническое заболевание, даже такое тяжелое, – это еще не смертный приговор.

Эми сказала, что все поняла.

– Запомни, на самом деле это просто сверхурочная встреча по просьбе пациентов. Поэтому твоя основная задача – остановить случайные всплески эмоций. Большинство представителей этой группы знают друг друга уже много лет. Если случится что‑нибудь непредвиденное, позвони одному из нас.

Эми кивнула. Анна посмотрела на Ника:

– Нас? Кого ты имеешь в виду?

– Меня, доктора Кляйна – местного психолога, и тебя.

– Меня? Зачем? Чем я смогу помочь?

– Ну, ты же ее руководитель, – сказал Ник.

Анна почувствовала, что закипает понемногу. Она с самого начала сказала Нику, что у нее нет ни интереса, ни веры в эту затею. Но все‑таки она сказала, повернувшись к Эми:

– Хорошо. Я уверена, что ты идеально справишься, но, если будет нужна моя помощь, ты всегда можешь позвонить.

– Кстати, Анна, я надеялся, что ты сможешь посетить самое первое собрание группы, которое начнется сегодня в три часа. Я арендовал конференц‑зал на третьем этаже.

Следующее место встречи еще не определено – может быть, здесь, а может, и нет. Я сообщу позднее. – Ник посмотрел на часы. – Ладно, Эми, если хочешь, можешь подняться наверх, Анна подойдет через несколько минут. Девушка встала, собирая бумажки:

– Спасибо вам большое, миссис Бринкман, за то что согласились помогать мне первые несколько недель.

Не раздумывая ни минуты, Анна ответила:

– С большим удовольствием. Это очень хорошая возможность для тебя. – Она улыбнулась, подождала пока Эми уйдет, а затем повернулась к Нику: – Ты шакал.

– Анна!..

– Я не соглашалась ни на что, кроме как порекомендовать тебе студентку, которая, судя по всему, будет просто почетной сиделкой.

– Ну, Анна…

– Мой муж был врачом. Я знаю, как работают больницы. Отдел управления рисками не выделит вам дополнительного времени, пока вы не обеспечите группу номинальным координатором.

– Это не так…

– Уборщик тоже подошел бы. Или продавец из местного киоска.

– Анна!

Она остановилась.

– Я ведь тебе говорил, что твоя студентка не будет выполнять официальных лечебных функций. Больница действительно требует назначения координатора для любого мероприятия, но, клянусь тебе, я не использую ее как почетную сиделку.

Анна глубоко вздохнула:

– Такая же правда, как и то, что я буду присутствовать на этих собраниях первые несколько недель?

– Да, действительно нечестно было не предупредить тебя об этом. Прости меня. Но ты же слышала, что по субботам я занят. Мне пришлось прийти на эту встречу, кроме того, я сегодня замещаю коллегу на больничном обходе. На который, – он посмотрел на часы, – я уже опаздываю. И потом, я вправду думаю, что Эми поделится своими проблемами скорее с тобой, а не со мной или доктором Кляйном. – Ник сделал паузу. – Решай сама.

– Да? И что ты можешь мне предложить?

– Ужин? Анна фыркнула:

– Принято. Но я не откажусь от пяти или шести новеньких микроскопов «Бош и Ломб» для лаборатории или от пакета слайдов с редкими образцами.

– Договорились, – сказал Ник. Анна собралась уходить.

– Эй, Анна! – Ник протянул книжку, которую она забыла на столе, и нахмурился, посмотрев на название: «Рычащая женщина: Прайд африканской охотницы». Она выхватила книгу и пошла наверх.

Это была катастрофа! Анне захотелось бросить все и уйти из конференц‑зала через пятнадцать минут после начала встречи, как это сделала Эми.

К такому она оказалась не готова. Большую часть своей жизни Анна была близка к медицине, помогала людям, больным и умирающим, включая собственного мужа. Она пыталась смягчить реакцию на плохие новости и помогала выздоравливающим, но эта болезнь, несомненно, не смиряла большинство людей, как это делал рак. Анна ожидала увидеть измученных пациентов, растекающихся на стульях, и их не менее измученных сиделок. Но уже подходя к залу, она услышала громкие голоса: в комнате было полным‑полно необузданных крикунов, переполненных энергией, словно группа детского сада.

Как только они вошли, Эми просияла и представилась:

– Здравствуйте, меня зовут Эми.

Несколько человек откликнулось в унисон: «Здравствуйте, Эми!» – будто это было собрание анонимных алкоголиков. После этого все пошло наперекосяк: они перебивали, спорили, игнорировали ее, когда девушка пыталась направить разговор. Анна не вмешивалась: она не хотела, чтобы Эми почувствовала, будто руководитель считает ее беспомощной.

Через пятнадцать минут после начала встречи Эми встала и вышла из комнаты. Анна села на ее место и руководила дискуссией следующие сорок пять минут. Потом она завершила встречу, попрощалась с группой, и немедленно пошла искать Ника.

– Привет, – сказал он, заполняя какую‑то таблицу. – Как все прошло? Где Кэти?

– Эми. У нее были все основания уйти.

– Вот дерьмо! – сказал он и резко закрыл папку. – Что, было так плохо?

– Еще хуже.

– Извини. Да, они живенькие, это правда. Мне казалось, я сказал Элли об этом.

– Эми. Ты сказал, но эта работа ей не по зубам.

– Наверное, надо было подготовить ее получше. – Он помахал рукой группе врачей‑ординаторов, которые стояли у стола старшей сестры. – Мне нужно закончить обход, поговорим об этом позже? Созвонимся вечером, хорошо? Мы затратим на подготовку следующего студента несколько часов. И мне, конечно, следовало обратить ее внимание на важную особенность этой болезни: эти задницы становятся окончательными задницами, когда заболевают. Это наиболее сложная проблема, с которой сталкиваются те, кто с ними работает. А их партнеры, и без того чересчур требовательные и навязчивые, вовсе выходят из‑под контроля. Я позвоню тебе.

– Нет, – отрезала Анна. – Извини, но я не думаю, что кто‑нибудь из моих студентов психологически готов к такой работе. Почему бы тебе не попросить одного из своих студентов?

Ник посмотрел через ее плечо:

– Доктор Ли, начинайте обход без меня. Палата четыреста пять, белый мужчина, шестьдесят лет, жалобы на боли в животе. Гипертоник, перенес инфаркт миокарда. – Ник подождал, пока врачи пройдут мимо. – Анна, мои ординаторы безумно перегружены, и я не могу просить их взять на себя еще больше работы. И вообще‑то я просил, только никто не согласился. Если ты не подберешь мне другого студента, я просто скажу своим пациентам, что субботние встречи отменяются, пока я не найду им руководителя. Им нужно будет приспособиться. Извини, что впутал тебя во все это.

– Хорошо, – ответила Анна. – Удачи тебе с заменой. Между прочим, почему в первую очередь ты пришел именно ко мне?

Ник пожал плечами:

– Хью всегда говорил, что ты замечательный человек, безумно любишь медицину и разбираешься в людях.

У Анны внезапно перехватило дыхание.

– Ты знал моего мужа?

– Мы часто дежурили вместе, когда были ординаторами. Он все время говорил о тебе, а мы завидовали. Завидовали, как ему повезло, что у него такая жена, которая понимает все сложности нашей работы.

Она прислонилась к двери кладовой. Изнутри сильно пахло ксиленом – химикатом, который используют для мытья микроскопов и слайдов. Хью обычно дразнил ее из‑за того, что ей нравился этот запах.

– Позволь мне все обдумать. Хотя я ничего не обещаю. Но знай, если я дам тебе другого студента, это будет лев, а не ягненок.

Ник посмотрел на нее поверх очков:

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что тебе не нужен человек с избытком сострадания, тебе нужен человек острый на язык, способный парировать нападки. Сильный характер, точно. Я и сама никогда не была склонна к обидчивости и слезам.

– Может быть, ты и права. – Ник замялся. – Кстати, а в том, что Эми ушла, виноват кто‑то конкретно?

– Можно и так сказать. Двое. Они поссорились из‑за голубых носков.

– Алан и Майкл, я так и думал. Придется поговорить с обоими, они почти всегда очень взвинчены.

– Хорошо. Потому что, если я кого‑то подыщу, тебе придется вышвырнуть эту парочку сразу же, как только они опять начнут бурно выяснять отношения.

– Заметано, – сказал Ник.

Эти двое пациентов доминировали над остальными первые пятнадцать минут собрания. Один партнер обвинил другого в том, что тот умышленно потерял его любимую пару носков. Результатом стали три бессонные ночи, до тех пор, пока носки не были найдены. Он заявил, что бессонница ослабила его иммунную систему. У Анны начала кружиться голова, когда она попыталась понять логику его рассуждений.

– В первую очередь я заболел из‑за твоей безответственности! – вопил мужчина. – Из‑за твоего безрассудства! Ты либо следишь за тем, что для тебя важно, либо нет. Ты не следил, поэтому мы здесь.

Как раз в этот момент Эми вмешалась:

– Давайте будем говорить все по очереди.

– Мы как раз так и говорим, сестренка. Все идет как положено. Это то, что тебе нужно понять, но ты этого никогда не поймешь. – Эми залилась слезами и встала, чтобы уйти. – Правильно, уходи, возвращайся в скаутский лагерь и жарь травяные котлетки со своими маленькими подружками. Ты даже можешь рассказать им, как сегодня большой серый волк дунул и снес твой домик.

– Достаточно! – сказала Анна. – Немедленно прекратите!

Мужчина замолчал. Воздух, казалось, вибрировал от его ярости. Анна понимала, что этот пациент в чем‑то был прав. Как могла она, или Эми, или – если уж на то пошло – любой обычный человек понять, каково это – болеть СПИДом? Конечно, он был груб, но Анне казалось, что за его словами скрывалось что‑то еще. Может, это была раздражительность, которая приходит с осознанием того, что все действительно кончено, что дорог каждый миг. Социальные условности становятся бессмысленными, когда уходит твоя драгоценная жизнь. Жаль тратить даже несколько секунд на то, чтобы‑представиться новым знакомым.

Анна повернулась к Нику:

– Мне пора. Поговорим на следующей неделе.

– Хорошо, – сказал он, – спасибо.

Анна уже почти дошла до дверей, когда Ник окликнул ее: «Вот, ты уронила», – он протянул ей ключи от машины. Нужно было как можно скорее зашить карман пальто.

До встречи с Гретой еще оставалось время, и Анна направилась в свой кабинет. Она любила работать по выходным. Отсутствие других преподавателей, почти абсолютная тишина и одиночество вызывали в памяти Анны библейские истории, которые ей когда‑то давно рассказывала бабушка. В них праведники всегда попадали в рай, а грешники оставались на опустевшей земле. Вера бабушки была немного наивной, но для Анны она была тесно связана с ощущением тепла и надежности, которые царили в бабушкином доме в Ланкастере. Анна часами могла гулять по полям, наслаждаясь видом окрестностей.

Родители Анны всегда отличались эклектичностью взглядов. Ее отец, еврей, обратившийся в буддизм, преподавал историю культуры в Нью‑Йоркском университете. Мама преклонялась только перед своей карьерой физика. Однажды отец взял ее на Седер к своим родителям, жившим в Манхэттене. Ей запомнилось огромное количество женщин, хотя, конечно, там были и мужчины. Анне было лет десять или одиннадцать, и она была просто очарована женщинами в черных платьях и кружевных мантильях, которые подавали на стол яйца, сваренные вкрутую, и соленую воду. Отец относился ко всему с ироничной насмешкой – надев ермолку, он скосил глаза и показал дочери язык. Они ушли оттуда пораньше, чтобы успеть на бруклинский поезд, и по дороге он выбросил ермолку в мусорный бачок.

– Прости, милая. Я становлюсь старым и сентиментальным. – Отец пожал плечами и улыбнулся. – Думаю, мне просто захотелось вернуться в детство.

Они с Анной рассмеялись. Анна так и не призналась ему, что была восхищена – Седер показался ей прекрасным, и какая‑то ее частичка никогда не оправится от разочарования в отце за то, что тот скрывал от нее этот благоговейный праздник, часть наследия ее семьи.

Она позвонила домой, чтобы проверить сообщения на автоответчике. Одно было от Греты – подруга сообщала, что уже дома и Анне не нужно ее забирать. Еще два сообщения были от дочери. Анна подумала, что надо бы перезвонить Поппи сегодня вечером, раз уж та, несмотря на заявление, что молчание будет расценено как «нет», звонила после этого уже три раза.

Должно быть, Поппи думала, что Анна все еще пытается принять решение, хотя для Анны все давным‑давно было ясно. Она больше никогда не хотела встречаться с дочерью. Такие вещи не прощают.

Анна включила микроскоп, положила один из студенческих слайдов на предметное стекло. Стекло было покрыто жирными пятнами и совершенно непрозрачно. Как и остальные пять. Ничего не рассмотреть. Надо будет повторить эту тему в понедельник. Анна вытащила из коробки с образцами слайд СПИДа, настроила резкость. Она подумала о том, что сказал сегодня Ник насчет усугубления отрицательных черт в характере больных. В глубине души Анне хотелось отбросить психологию, этику, вообще все то, что родилось в человеческих душах, пораженных страхом вируса, и разобраться с проблемой вот так – на клеточном уровне. Было что‑то страшное в ретровирусах, подобных СПИДу, в том, что ДНК человека таяла, словно мороженое, заменяясь кодом болезни. Что‑то невыразимо завораживающее было в мысли о том, что во всех тех людях, которых она видела сегодня на встрече в больнице, происходит скрытый от глаз процесс вирусного кодирования, что все они медленно, но неотвратимо, как в плохом фантастическом фильме, лишаются индивидуальности и становятся одним человеком. Если бы люди могли видеть этот процесс разрушения, развернувшийся сейчас на предметном стекле, это героическое сражение каждой клетки организма, они бы гораздо легче мирились с приступами гнева и капризами больных.

Дома ее ждала Грета. Когда‑то Анна дала подруге ключи и сказала, что та может воспользоваться ими в любое время. Но Анна почувствовала себя сбитой с толку, обнаружив дома новую мебель, – Грета купила наконец диван и стол, – диск Джимми Хендрикса в новом плеере, свечи в подсвечниках и огромные вазы, наполненные цветами. Теперь в гостиной было аж шесть предметов.

Грета вышла из кухни, держа в руках два бокала вина. Из открывшейся двери потянуло розмарином, лаймом и густым запахом осенних специй.

– Ты хочешь соблазнить меня, дорогая? – Улыбаясь, Анна кивком показала на цветы на кофейном столике.

– У меня в доме уже нет места, все забито букетами.

– Майк все еще приносит тебе цветы? – спросила Анна.

– Он приносит цветы домой. – Грета села на диван рядом с Анной. – На самом деле даже не дарит их мне, они просто как‑то тайно появляются.

– Насколько я знаю, Майк приходит теперь вовремя. Я вижу его машину по вечерам.

Грета пожала плечами.

– Знаешь, сегодня кое‑что произошло. – Она взяла с дивана несколько папок. – Сегодня после репетиции мама одного из «Бетховенов» рассказала мне об агентстве по усыновлению, специализирующемся на распределении детей с нарушением слуха. Вот здесь пятеро из них. Старшему восемь лет, младшему – три. – Грета открыла одну папку. – Посмотри. Ее зовут Лили, она глухая с самого рождения, биологические родители девочки скончались. Ближайшие родственники не заботятся о ней, и с самого рождения она кочует по детским домам.

Анна быстро прочла черно‑белую глянцевую страницу, а затем перевела взгляд на подругу, и ее сердце забилось сильнее: Грета с любовью смотрела на фотографию. Анну всегда поражала импульсивность Греты: утром она услышала о группе глухих детей, не имеющих родителей, и уже к концу дня у нее было восемь досье, при том что ее брак мог в любой момент разрушиться и что она сама плохо представляла себе бремя и страдания материнства.

– Хорошо, – сказала Анна, – но ты должна серьезно подумать, прежде чем решать.

– Я уже все решила. Я хочу ребенка, и кому как не мне знать, что значит воспитываться в тишине?

– А что Майк думает по этому поводу?

– Меня не волнует, что он думает. Я заведу ребенка в любом случае, с ним или без него.

Анна покачала головой и отпила из бокала:

– Все же подумай хорошенько – ты берешь не щенка из приюта для собак.

Грета резко подняла голову:

– В жизни нет ничего, чего бы я желала больше, чем стать матерью, и я обязательно ею стану, так или иначе.

– Извини. Я знаю. – Анна почувствовала себя неловко и отвернулась. Она подумала о своем собственном теле и его непомерном плодородии. Как все‑таки несправедлива жизнь: ее яичники были полны яйцеклеток, бесцельно выбрасываемых все эти годы, как бусы, осыпающиеся с ни разу не использованной выходной сумочки. Вскоре после того как она забеременела, гинеколог легко пробежался пальцами по ее животу и сказал: «Девушка, вы в высшей степени плодовиты и можете рожать детей до старости». Анна в ярости отвернулась. И после того как она родила, доктор сделал несколько отвратительных замечаний – во всяком случае, Анне так показалось – о ее изящной внутренней архитектуре, словно предназначенной для легкого вынашивания ребенка и родов. Анна вспомнила, как спросила тогда: «Ну и какая же изящная архитектура поможет мне вырастить этого ребенка?»

Анна посмотрела на фотографию маленькой девочки со светлыми вьющимися волосами и круглым ангельским личиком. Затем пролистала другие папки. Среди детей не было ни одного мальчика.

– Ты хочешь девочку, или мальчиков просто не было?

– Я хочу дочку.

Анна кивнула. Наибольшим разочарованием после обнаружения беременности стало то, что она родила девочку. Если бы родился сын, ее жизнь была бы счастливее и даже в каком‑то смысле более открытой – в этом Анна была убеждена. В некотором смысле дочери, в отличие от сыновей, обречены. Женщина никогда не получает всего, чего она хочет. Так или иначе в ее жизнь постоянно вмешивается семья и дети. Как может мать смотреть на новорожденную дочь и не думать о разочарованиях своей собственной жизни? Хотя, возможно, вопрос в личном предпочтении – кто‑то любит процесс покоя, а кто‑то – бесконечный поиск. Сыновья живут с тобой, а потом уходят и занимаются своей собственной жизнью. Быть может, неожиданно подумала Анна, именно это и заставляет матерей любить их, пока они еще маленькие. Дочери, по крайней мере большинство дочерей, в действительности никогда никуда не уходят. Дочери одинаковы, как поле с зебрами, где одну невозможно отличить от другой. Анна слышала, как другие матери говорили, что иногда не знают, где заканчиваются они и начинается дочь. Что до Поппи, та никогда не была действительной частью Анны. Разве что частью ее жизненного пейзажа. Какое‑то время жили в одном доме, потом разъехались. Присутствие не ощутимо, отсутствие не замечено.

– Ты считаешь, мне нужно подумать о мальчике?

– Да, – сказала Анна. – Я имею в виду, не стоит руководствоваться только полом ребенка.

Повисла неловкая тишина, и Анна поняла, что Грета ждет рассказа о Поппи. Когда они впервые встретились, Анна немного рассказала о дочери и теперь не знала, что именно Грета помнит, и помнит ли хоть что‑то. Но по выражению лица подруги, поджавшей губы, было понятно: конечно же, она помнит.

– Если говорить откровенно, я хотела сына. Мы с дочерью были чужими почти что с самого начала.

Анна пожала плечами и налила себе еще вина.

– Некоторые женщины не предназначены для материнства. Я принадлежу к их числу.

– Но ты ее любишь, ведь так?

– Конечно.

Анна подумала, было ли это правдой. Она порылась в папке и достала фотографию, которая ей больше всего понравилась. Девочка была, кажется, мулаткой, ее живой ум пробивался сквозь небрежность фотографа и застывшую обложечную улыбку. Все эти лица с вымученными улыбками на всё лицо выглядели так, будто дети только что соскочили с колен Санта‑Клауса.

– Мне нравится вот эта, – сказала Анна, – Рашида Мак‑Нил. Она умничка, это можно прочитать в ее глазах.

– Я думала о ней. Ей пришлось несладко, и у нее могут быть проблемы с поведением.

– В любом случае, этот вариант надо хорошенько обдумать.

Анну тяготил этот разговор. Она надеялась, что со временем Грета откажется от идеи усыновления ребенка. Даже когда у тебя есть девять месяцев, чтобы подготовиться к материнству, мысль о нем вызывает стрессовое состояние. Невозможно представить, что кто‑то может решиться на роль матери в течение вечера. А что если ребенок окажется неполноценным? Какой удар ожидает Грету, если придется вернуть его? Но, конечно же, она этого никогда не сделает. Анна придвинула вазу с гиацинтами и вдохнула их сладкий и опьяняющий аромат. Это был ее самый любимый запах, никакое другое благоухание не напоминало о прошлом так сильно – поблекшие дни ее молодости, когда все было возможно и так многообещающе. Она поставила цветы на место и заметила взгляд подруги. Ясно было, что Грете это внимание к цветам показалось слишком подчеркнутым, таящим упрек – загадочные букеты от отсутствующего мужа, лица осиротевших детей, светящиеся мягким светом на диване между ними.

– Я буду очень рада, если ты останешься подольше, – сказала Анна тихо. – Так долго, как тебе захочется.

– Спасибо. Это то, что мне сейчас надо.

Анна вздохнула, чувствуя благодарность к Грете, принимающей вещи такими, как они есть.

– Я помню, каково ждать, пока муж придет домой, чтобы можно было закончить ссору. – Она засмеялась. – У нас как‑то утром произошла небольшая размолвка, он ушел на работу, а я целый день кипела от злости. Он не отвечал на мои звонки, что злило меня еще больше. Когда Хью вернулся, я уже была одержима мыслью о человекоубийстве. Легкое раздражение переросло в ярость из‑за пустяка. – Анна на секунду замолчала. – Я бы все сделала, чтобы вернуть его.

Глаза Греты наполнились слезами.

– Что я должна делать? Что я делаю не так?

– Ничего. Вот мое мнение – ничего. Я подозреваю, что Майк сейчас переживает что‑то, чему причиной не ты.

– Откуда ты знаешь?

– Это просто интуиция.

Анна вспомнила, как они с Хью ездили по стране. Она всегда чувствовала себя спокойно, когда была с ним рядом, даже в самом начале их совместной жизни. Когда муж вел машину, он всегда держал ее за руку. Анна до сих пор замирала, вспоминая о северном сиянии и о том, как выглядела кожа Хью в этом свете. Не было ничего лучше такого счастья. Ссорились они очень редко, но если такое случалось, Анна сходила с ума от страха, опасаясь, что из‑за размолвки он уедет от нее навсегда.

– Я сочувствую тебе, – сказала Анна. – Замужество – это что‑то вроде прекрасного ада. Думаю, я бы отдала все годы, которые мне остались, чтобы прожить хотя бы один из тех дней, которые я провела с Хью. Один из хороших дней.

Грета кивнула:

– Ладно, давай поедим. Знаешь, поведение Майка утомляет меня все больше и больше. Он ходит кругами и ничего не объясняет, но, думаю, скоро я смогу разобраться, что происходит. Может, удастся поймать его на слове.

– Прекрасный план. – Анна пошла на кухню.

От еды и вина Анне хотелось спать, но она все равно взяла виолончель, хотя и понимала, что серьезно заниматься не сможет. Но и говорить с Гретой ей не хотелось. Она поставила вазу с гиацинтами поближе, закрыла глаза и начала играть по памяти Бранденбургский концерт. Под воздействием строгой музыки Баха и аромата цветов ее мысли уносились к лету, которое она провела на ферме у бабушки и дедушки. Анна снова слышала крики сов и цокот цикад, чувствовала запах остывающих на подоконнике пирожков и влажный ночной воздух.

Усилием воли она заставила себя вернуться в настоящее. К Рахманинову. Почему в наши дни оркестры так редко выбирают для выступлений Баха? Анна открыла ноты и нашла середину третьей части, которая давалась ей труднее всего. Все дело было в том, что Анна не могла растянуть ладонь так, чтобы охватить сразу все струны. Из‑за этого она воспринимала музыку Рахманинова физически, чувствуя боль в пальцах, которые дрожали от напряжения, когда она пыталась дотянуться до ноты «ре».

Телефон зазвонил, когда Анна уже исполнила несколько тактов. Она засомневалась, брать ли ей трубку или предоставить право разбираться автоответчику.

– Может, ты хочешь, чтобы я взяла трубку? – крикнула из гостиной Грета.

– Валяй. – Анна убрала виолончель в сторону и пошла в гостиную.

Подруга разговаривала по телефону:

– О, здравствуйте. Одну минутку Она протянула трубку Анне: – Это Поппи.

– Что? Кто? – спросила Анна.

– Твоя дочь.

Что теперь делать? Она совершенно не хотела разговаривать с Поппи, но еще меньше хотела обсуждать причины своего нежелания с Гретой. Анна глубоко вздохнула.

– Алло.

– Это Поппи.

– Да. – Анна услышала потрескивание и слабое эхо, характерные для междугородных звонков. – Так плохо слышно, словно ты звонишь с Юпитера.

– Ближе. Я на Аляске.

– О! – только и ответила Анна.

Грета сидела на диване и смотрела какой‑то эпический военный фильм, взятый напрокат. Но Анна знала, что подруга только притворялась, что поглощена происходящим на экране: настоящая драма разворачивалась на другом конце дивана. В спальне была беспроводная трубка, но прежде, чем Анна смогла попросить дочь подождать, пока она перейдет к другому телефону, Поппи быстро заговорила:

– Полагаю, поскольку ты так и не ответила на звонок, ты не хочешь, чтобы мы приехали. Я звоню просто, чтобы уточнить.

– Нет, – сказала Анна, – не совсем так. Я еще не решила. Что именно ты хотела? – Грета посмотрела на нее, вопросительно подняв брови. – То есть, что конкретно ты хотела обсудить?

– Я не хотела бы говорить об этом по телефону. Я надеялась, ты согласишься на наш приезд. Хотя бы ненадолго.

На другом конце провода Анна услышала детский голосок. Ее внучка.

– Тебе нужны деньги? – На Поппи был оформлен доверительный фонд: деньги, размещенные Хью на управляемом депоненте. Поппи к ним никогда не прикасалась.

– Нет, все немного сложнее.

Анна замолчала, слушая, как дочь дышит в трубку, глянула на телевизор, где показывали панораму сражения: солдаты выглядели крошечными, этаким слаженным зоопарком микробов.

– Хорошо.

– То есть мы можем приехать?

Анна проклинала себя за то, что не взяла трубку в спальне. Там можно было настоять, по крайней мере, чтобы Поппи сначала все объяснила, и Анна могла бы дать волю своей злости. Это был не тот гость, которому можно сказать «Добро пожаловать». Есть вещи, которые нельзя простить.

– Мама?

– Когда?

– Две недели? Через две недели?

– Хорошо. Вы успеете доехать из Аляски за две недели?

– О да, – сказала Поппи. – Мы поторопимся. Я позвоню, когда мы будем близко, ладно?

Анна согласилась и повесила трубку. Мужчины на экране были, судя по виду, гладиаторами. «Вот так вот». Грета посмотрела на нее:

– Все в порядке?

– Нет, не в порядке. Поппи собирается приехать в гости.

– Это плохо?

Анна покачала головой:

– Не в этом дело. Что‑то случилось. Я это чувствую. – Она налила стакан воды – голова была легкой и немного кружилась, по телу прокатилась волна холодной адреналиновой дрожи.

Еще в детстве Анна ощущала какое‑то знание, умение предвидеть. Оно проявлялось так же, как сейчас, с точно таким же ощущением колотящегося сердца и горящих ушей, дрожащих коленок и зудящей кожи головы. Но у нее были разумные родители и набожные бабушка с дедушкой, и она выбросила все это из головы, ее смущали знания, полученные не посредством одного из пяти чувств. Анна давным‑давно научилась подавлять в себе это умение. Хотя иногда ее интуиция каким‑то образом прорывалась: например, когда пятилетняя Поппи пошла на вечеринку у бассейна к соседям и Анна через две стены услышала, как дочь позвала ее. В любом случае, ей показалось, что она слышала голос Поппи, несмотря на жужжание телевизора – в эти дни он ни на секунду не утихал – и шум проезжающих машин. Перед ее мысленным взором на секунду возник образ дочери, лежащей в воде лицом вниз.

Прибежав к соседям, Анна увидела группу детей, сидящих за столом на лужайке в пятидесяти футах от бассейна. Они смотрели кукольное представление, которое разыгрывал странный человек – на лбу у него был нарисован черный крест. Присмотревшись, Анна поняла, что он разыгрывает библейские истории. У кукловода было две куклы: безголовый Иоанн Креститель на одной руке и агрессивный ветхозаветный Бог с бородавчатым лицом и редкими волосами – на другой. Среди перепачканных шоколадом детей, увлеченно смотревших представление, Поппи не было. Анна бросилась к бассейну, где ее дочь была уже почти без сознания. Она не знала, откуда пришло знание того, что Поппи в опасности, важно было лишь то, что оно пришло. Анна всегда настороженно относилась к Миллерам, с их верой в то, что Христос – это просто огромная нянька, которая никогда не допустит, чтобы что‑нибудь плохое случилось с ее драгоценным стадом.

– Анна! – окликнула Грета, и Анна вздрогнула, возвращаясь к реальности.

– У Поппи все в порядке? Анна пожала плечами:

– Увидим.

Она отпила глоток вина:

– Она хочет приехать в гости. – О!

Анна скосила взгляд в сторону телевизора:

– О чем фильм?

– И это все? Все что я услышу? «Увидим»?

– Я не знаю, что сказать. Мы с дочерью никогда не были подругами. Вопреки тому, во что заставляют нас верить кино и книги, материнская любовь не слепа. Не бывает отношений без оговорок. – Она потянулась за бутылкой вина, стоявшей на столике.

– Но она же твоя дочь.

– Ну да. Дочь, совершившая непростительный поступок.

– Анна, это твой ребенок. Не может быть ничего, что нельзя простить.

Анна спокойно посмотрела на подругу. Ей очень хотелось сказать: «Откуда ты это можешь знать? Ведь своих детей у тебя нет». Но вместо этого сказала:

– Я думаю, может. Нельзя простить невыполненное обещание, данное умирающему отцу. Отцу, который обожал ее и звал до самого последнего вздоха. Нельзя простить того, кто причинил такую боль. Хью так ее ждал! Его глаза, этот взгляд, полный надежды, который появлялся каждый раз, когда звонил телефон. Непростительно было просто не прилететь.

Грета сжала ее руку:

– Я надеюсь, ты справишься. Утром Анна проснулась от запаха жареного бекона и голоса Греты, которая разговаривала по телефону в гостиной. Подруга провела ночь на диване. Часы показывали восемь тридцать. Анна сознательно пропустила репетицию, назначенную на девять. Бессонница снова поймала ее в свою ловушку, и играть сейчас Рахманинова было так же невозможно, как бежать марафон. Анна потянулась и закуталась в одеяло. По голосу Греты она поняла, что та говорила со своим мужем. Анна стала думать о Поппи: что же могло случиться такого важного, что дочь хотела проехать тысячи миль, чтобы повидаться с ней? Надвигалось что‑то ужасное, она была уверена в этом.

Вошла Грета с двумя кружками кофе в руках. Анна села:

I – Ну, чего хорошего скажешь? – Я только что разговаривала с Майком. – Где он? – Сейчас дома. – Грета присела на край кровати. Анна отпила кофе, ничего не сказав больше. Выражение лица Греты было мягким, и Анна поняла, что о чем‑то они с Майком договорились. И тут Анну пронзило знание: Грета скоро станет матерью, а потом ее сердце будет разбито так, как никто сейчас и представить себе не мог. Перед мысленным взором Анны появилась Грета, одетая в широкое платье. Ее волосы были заплетены в две косы. Грета подняла руки и дернула себя за косы, которые тут же превратились в двух детей. Девочек. У Греты будет две дочери. Анна смотрела на подругу: нежная кожа, рассыпавшиеся волосы, мечтательные глаза. Она отдала бы все, чтобы получить хоть немножко великодушия Греты, ее желания верить в божественное в человеке. Анна включила Си‑эн‑эн, чтобы выкинуть из головы остатки сна и видений. Грета обернулась на звук телевизора:

– Я сделаю яичницу с колбасой и французские тосты.

– Я потолстею. Ты меня так кормишь, что я скоро превращусь в автобус.

– Как же! По правде говоря, я думаю, что ты слишком худая.

Анна пожала плечами:

– Ты не собираешься встретиться с Майком?

– Позже. Я сказала, что он может пригласить меня на ужин.

– Можешь вернуться ко мне, если все опять пойдет не так. Если не захочешь оставаться с ним. Ты же знаешь.

– Ты уверена?

– Считай этот дом местом своего отпуска. Личной землей чудес и приключений.

Грета собрала волосы в небрежный конский хвост:

– Иди поешь. Тебе придется съесть все, что я наготовила, – меня что‑то мутит.

Анна смотрела новости. Нападения с целью грабежа, бомбежки и история женского монастыря на юге Франции, который был расформирован – она подумала, что лучше всего подойдет слово «распущен», – из‑за недостатков новых послушниц. Прошлой ночью ей приснился сон, даже два. Первый был про внучку. У девочки совсем не было кожи, то есть была – только черная и гнилая.

Анна взяла ее за руку и повела к себе домой. Но девочка не двинулась с места, а ее рука вдруг начала вытягиваться, как огромная змея. Анна шла, пытаясь тащить Флинн за собой. Та выглядела совсем не как ребенок, у нее было ужасное, злобное лицо. И Анна уходила все дальше и дальше, связывая людей липкими, как паутина, полупрозрачными руками своей внучки.

– Прошлой ночью я видела самый странный сон в жизни, – начала Анна, переключая телевизор на местный канал, чтобы узнать погоду. Наверное; все это приснилось ей оттого, что вечером она читала роман П. Д. Джеймс о вымирании человеческой расы. – Мне снилось, что я была последним человеком на Земле, и Бог разговаривал со мной, а я отказалась отвечать. Я в тот момент была чем‑то очень занята.

Грета встала:

– Пойди и съешь свой гигантский завтрак.

– Ладно, уже иду.

Анна совсем без аппетита запихнула в себя еду. Она была так переполнена ужасом, что в ней не оставалось места ни на что другое.

 
Глава IV
 Пальто Стюарта


Джек и Стюарт, две Мерилин в толпе Монро, ехали на усыпанной розами платформе по Бекон‑стрит к центру города. Перед ними шли «Лоси»[10], за ними маршировал школьный оркестр. Был парад в честь Дня независимости, и ОРДГЛ – Организация родителей и друзей геев и лесбиянок – спонсировала эту платформу. Было решено обратить внимание обычных граждан на то, что геи и лесбиянки ничем от них не отличаются, что они живут как все, работают и иногда даже занимают ответственные должности, что среди них есть и адвокаты, и банкиры, и учителя.

Участники парада оделись, как сексуальная богиня пятидесятых, несмотря на то, что именно от этого образа в ОРДГЛ пытались откреститься. Руководители организации хотели, чтобы все пришли на парад в своей обычной рабочей одежде, но эту идею никто не поддержал. Было даже высказано предложение, что стоит одеться в стиле «fags in drags, dykes on bikes».[11]

Президент бостонского филиала ОРДГЛ, женщина, чей сын два года назад умер от СПИДа, была разгневана, когда узнала об этой идее: «Вы способствуете поддержанию стереотипа! Получается, что все геи помешаны на моде и кинозвездах, а лесбиянки – мужеподобные бабы в кожаных жилетах». В итоге решили остановиться на образе Мерилин.

«Если нас поднимут на смех, – сказал кто‑то на собрании, – это еще не значит, что над другими тоже не будут смеяться».

Мнения лесбиянок разделились – большинство, конечно же, согласились с мнением президента ОРДГЛ, но все же некоторые, услышав о Мерилин, решили одеться Джоном Кеннеди. Однако во время парада не обнаружилось ни одного Кеннеди, и все пятьдесят мужчин пели «С днем рождения, мистер президент», не обращаясь ни к кому конкретно.

– На этих сучек никогда нельзя положиться, – сказал Джек и поправил грудь, выскальзывавшую из бюстгальтера. В магазине множество полок были завалены бюстами различных форм, размеров и цветов. Джек даже посочувствовал женщинам, которые оказываются перед сложной проблемой выбора. Сам он около двух часов слонялся по магазину, выбрав в итоге пять пар третьего размера, две из которых предназначались Стюарту. Одна – светлая, повторяющая форму груди молодой девушки, круглая и высокая. Вторая – цвета легкого загара, которая могла бы принадлежать какой‑нибудь пожилой любительнице «Нэшенал джиогрэфик», – полная и тугая, как кошелек, набитый четвертаками.

Для себя Джек купил груди более темного оттенка: яркий загар в стиле Роберта Митчема. На всякий случай он еще приобрел и парочку вызывающе розовых, на которые сначала не мог решиться.

Стюарт пришел в бешенство, когда увидел Джека с пакетом сисек.

– Ну и что? – сказал Джек. – А разве женщины их не так покупают? Средняя потребительница этих штучек должна перемерить сто пятьдесят пар, прежде чем найдет хорошо сидящие. Должно быть, это намного сложнее, чем купить подходящие джинсы или носки. Стюарт поджал губы:

– Это не носки, Джек, ты ведь не покупаешь сразу несколько пар про запас Он возвел к небу руки. – Сдаюсь. Я положу запасные рядом с вагинальным кремом, на случай, если приедет твоя сестра.

Джек вглядывался в толпу. Гектор сказал, что примет участие в параде, ну или, по крайней мере, точно придет на вечеринку, которая состоится в доме друга Джека – Крейга, на Бекон‑Хилл. Со дня их первой ночи Джек виделся с Гектором еще несколько раз, но позже стал избегать встреч с юношей. Он начал испытывать к парню серьезные чувства, думал о нем на протяжении всего дня и даже в постели со Стюартом, что смущало даже больше, чем сама измена. Никогда еще Джек не мечтал ни об одном из других партнеров, когда был с любовником. А особенно со Стюартом.

Он посмотрел на Стюарта, который привалился на борт платформы, – его белый парик съехал набок, помада размазалась по щеке. Последнее время он выглядел грустным, и не удивительно: хотя Джек и был осторожен, встречаясь с Гектором, Стюарт наверняка о чем‑то догадывался.

Джек подошел к нему:

– Ты выглядишь как Мерилин, когда она жила с Ди Маджо[12], дорогой.

Стюарт отвернулся:

– Я думаю, пора ехать домой, у меня отваливаются ноги. И я до конца жизни наслушался криков «Извращенец!» и «Гомик!».

Джек положил руки на грудь Стюарта и поцеловал его в губы, накрашенные помадой цвета зимней вишни:

– А как насчет этого? Мы же теперь лесбиянки?

Стюарт равнодушно улыбнулся. Когда он был в таком настроении, лучше было не шутить и оставить его в покое. Джек вздохнул, шлепнул Стюарта по полной заднице и присоединился к группе Мерилин на платформе. Мужчины, выстроившись вереницей, посылали воздушные поцелуи зрителям, по очереди вставая перед маленьким вентилятором, который вздымал их юбки вверх.

Джек внимательно изучал лица в толпе. Гектора не было, возможно, он просто не захотел показаться. Глупый, никчемный мальчишка. Кем он себя возомнил? Он становился все более самонадеянным – знал, как Джек к нему относился, и унижал его. И все более бесстыдно просил деньги, иногда приходил только за ними. Джек продолжал встречаться с Гектором в закутке за бакалейным магазинчиком, но никогда в заранее запланированное время. Кроме одного раза, Гектор всегда был на месте, когда бы Джек ни пришел.

– Пойдем к тебе, – предложил Джек в предпоследнюю встречу.

– Извини, дружище, не могу.

Джек поднял брови, но промолчал. Гектор никогда ничего о себе не рассказывал, и это выводило Джека из себя. На следующую ночь он дождался, пока Стюарт уснет, приоделся в стиле Роберта Митчема, сел в БМВ и подъехал к углу, где они с Гектором встречались. Там сбросил скорость и помахал рукой. Парень нерешительно подошел.

– Я хотел просто поздороваться. Раз уж проезжал мимо. – Джек с мстительным удовольствием отметил, как Гектор медленно посмотрел на машину. Его взгляд стал жадным и враждебным, особенно когда он понял, что на Джеке костюм от Армани и рубашка от Аскот Чанг. Чтобы убедиться, что мальчишка рассмотрел одежду, Джек включил свет в салоне, делая вид, что изучает карту, затем помахал и поехал.

Вот так! К Гектору он чувствует только физическое влечение и больше ничего. Это не любовь, любовь у них со Стюартом. Секс с Гектором был похож на обжигающий огонь и в то же время – на замораживающий лед.

Со Стюартом он чувствовал, словно он уютно устроился в куче листьев. Любовь Стюарта нежно окутывала его. Однако в последние две недели его влечение не было таким сильным, как обычно. Что‑то шло не так, Джека преследовало нечто среднее между паникой и отчаянием, и об этом он неотвязно думал на протяжении последних дней. Его мучили чувства отчасти физические – головная боль, кошмары, – отчасти просто неизвестно откуда взявшаяся тревога.

Джек поправил пояс чулок. Нейлон прилип к коже и только усилил раздражение и зуд, которые появились несколько дней назад. В прошлом месяце они со Стюартом позировали своему другу, фотографу, который работал над книжкой, названной им «Справочник деревенщины». Фотограф, Эйвери, выдал им костюмы армейских ветеранов – Джек щеголял в джинсах Wrangler и черной футболке с обрезанными рукавами. Стюарт выглядел, словно вышел в увольнительную в субботу вечером: ярко‑голубые джинсы с пряжкой Harley Davidson на ремне и гавайская рубашка с тремя расстегнутыми пуговицами снизу. Снимков было много, на некоторых они наслаждались деревенским барбекю в окружении мятых банок из‑под дешевого пива и вульгарных, прицепившихся к ним подружек с накрашенными лицами и липкими волосами, словно их облили тем самым пивом. Съемка оказалась очень забавной, и они действительно выпили все эти банки. Джек со Стюартом приятно провели время.

Тем не менее два дня спустя Эйвери оставил сообщение на автоответчике:

– Это ужасно, но не паникуйте. Когда я разбирал одежду, то нашел на брюках несколько лобковых вшей. Не знаю, были ли они только там или на всех костюмах, но для профилактики я приобрел бутылочку «Квелла».

Они проверились – все было в порядке, но на всякий случай стали пользоваться специальным шампунем. Несколько дней спустя у Джека появилась аллергия, он чувствовал, словно по его промежности ползали огненные муравьи, а бедра и гениталии покрылись сыпью и просто отказывались заживать. У Стюарта реакция была такой же, хотя сыпь прошла спустя несколько дней. Джек купил противовоспалительный крем и подсушивающий тальк, но до сих пор это не помогло. На самом деле, подумал он, стало еще хуже.

– Джек! – позвала одна из Мерилин. – Там тебя зовут.

Джек подошел туда, куда показывал мужчина, вглядываясь в толпу на тротуаре, сердце забилось чаще, и он был готов простить Гектору его грубость, его скрытность, что угодно. Но там были всего лишь Джейн и Лейла.

– Привет, милашки. – Раздавая поцелуи в стиле Мерилин, он встал напротив вентилятора, чтобы юбка взлетала до талии. В магазине для полных женщин нашлись эффектные черные кружевные трусики – Джейн и Лейла хохотали до упаду.

– Пойдем на вечеринку к Крейгу? – поинтересовался Джек, взяв под руку Стюарта. Парад закончился, и люди потихоньку расходились. Джек улыбнулся, когда увидел, как пять абсолютно одинаково одетых Мерилин вошли в элитный бар «У О'Мелли».

– Точно, – сказал Стюарт. – Выпить чего‑нибудь покрепче – это как раз то, что надо. Не считая того, что я мечтаю поскорее вылезти из этой нелепой одежды.

Он выглядел таким печальным, таким мечтательным и задумчивым, что Джек почувствовал приступ тошноты, ненависть к самому себе и сожаление. Почему так просто прощать людей, которые совсем этого не заслуживают, и так сложно отдавать должное людям хорошим? Джек понимал, что, отвергая ухаживания Стюарта и игнорируя его намеки, он делает партнера несчастным.

Лицо Стюарта было милым, даже несмотря на дешевый макияж и неумело нанесенные румяна, которые были скорее похожи на след от пощечины. Джек задумался, почему мысль заняться со Стюартом любовью показалась ему неправильной. Дело было не в Гекторе, кроме того, Стюарт привлекал Джека как обычно – возможно, даже больше. Знай Стюарт, как часто Джек думал о нем на протяжении всего дня, сколькими его движениями восхищался – тем, как он приподнимал плечи, склонял свой подбородок к груди, когда смеялся, – он был бы изумлен.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Джек. – Ты весь день такой тихий.

– Я в порядке, просто немного устал.

– Может, нам лучше пойти домой и провести вечер спокойно?

Стюарт многозначительно посмотрел в его глаза, но тут же понял, что тихий вечер вовсе не означает того, чего он так ждал.

– Нет, давай пойдем в гости. Мне нужно встряхнуться.

На вечеринке было столько народу, что Джеку потребовался час, чтобы понять, что Гектора не было ни в одной из комнат. Дом Крейга был изумителен: трехэтажный, элегантно обставленный; через все три этажа проходила винтовая лестница. Комнаты на верхнем этаже выходили на галереи, с которых открывался вид на нижнюю часть здания. На каждом балконе стояли люди. Гостиная была круглой, с паркетным полом, голыми кирпичными стенами и старинной мебелью. Над камином висела картина, очень смахивавшая на оригинал Эндрю Уайета[13]. Несколько Мерилин в женском белье громко хохотали, звучала пронзительная музыка. Внезапно у Джека испортилось настроение.

– Пойду принесу что‑нибудь выпить. Ты что хочешь? – спросил он Стюарта.

– Водку с тоником.

Джек побрел в столовую, где столы ломились от еды: икра, копченый лосось, ветчина и три вида дынь. Он положил на тарелку всего понемногу, а потом наполнил тарелку для Стюарта. Столовая тоже впечатляла: сервант и обеденный стол ручной работы от Густава Стикли. Отвернув угол ковра носком ботинка, он увидел настоящий наборный паркет. Отец бы умер, если бы увидел это место, подумал Джек: лепнина на всех потолках, отполированные полы из таких широких плашек, словно они сделаны из распиленного на четыре части дуба, массивные каминные полки красного дерева.

Джек взял два высоких стакана из серванта, смешал для Стюарта водку с тоником, а для себя – с мартини.

– Если в этой комнате еще кто‑нибудь появится, нам понадобится смазка, – раздался голос сзади.

Джек обернулся. Мужчина показался знакомым.

– Здесь не так уж и тесно. – Джек откусил кусочек лосося. – По вкусу вроде шотландский.

– Это точно. Все сорок баксов за фунт.

– Господи Иисусе! – ахнул Джек. – Экстравагантно!

– Ты сам это сказал. Это же мистер Не‑Считай‑Денег, мистер Богатей, мистер Членоголовый.

– Вот как? Я так понимаю, он твой бывший?

– Дорогой мой, он уже в прошлом. История для историков. Я Гэри, – представился говоривший.

– Джек. – Он протянул руку. – Итак, Джек, ты здесь с кем‑то?

– Извини, да. – Джек улыбнулся. Гэри был очарователен, чуть слишком светловолос, на вкус Джека, чуть низковат, но у него было крепкое атлетическое телосложение и плоский живот. Живот Стюарта висел, как у объевшейся дворняжки, сколько бы он ни качал пресс Извини, я на секунду.

Джек пошел обратно в гостиную и нашел Стюарта глубоко погруженным в беседу с девушкой.

– Привет, дорогой. Водка с тоником и ассорти на закуску.

– Спасибо, – поблагодарил Стюарт. – Это Памела. Она закончила факультет истории искусств. Мы обсуждаем инков.

– Не буду вам мешать. Я пока прогуляюсь.

Джек пообщался со всеми, с кем только можно, обошел все комнаты и, наконец, добрался до кухни, где застал парочку лесбиянок в разгар ссоры. Джек притворился, что ищет что‑то в холодильнике. В его присутствии девушки замолчали. Он схватил горстку греческих оливок и вернулся в гостиную, чтобы налить себе еще порцию мартини. Стул, на котором сидел Гэри, был пуст. Джек пошел обратно на кухню, где обнимались уже помирившиеся девушки, а затем спустился на задний двор. На низких столиках горели свечи. Джек бросил беглый взгляд на смутно видимые фигуры, пытаясь отыскать Гектора среди парочек и троек. Люди говорили тихими голосами, почти шепотом, – но возможно, ему это просто казалось после громкой музыки в комнатах. Здесь витало ощущение чего‑то призрачного, запах земли и необитаемых комнат. Нет, скорее – запах кладбища. Когда Джеку было восемь лет, он и его брат Бен нашли открытый склеп, и он хорошо запомнил этот запах сырых камней, влажный мускусный запах разложения. Голос позади него произнес:

– Привет, Джек.

Джек оглянулся. Это был Гэри. Просто Гэри, черт возьми! Где же этот самоуверенный испанский членосос?

– Эй, чем занимаешься?

– Просто вдыхаю соблазнительные запахи, – сказал Гэри.

Джек удивился, теперь он почувствовал еще более странный аромат.

– Чем это, черт возьми, пахнет? – Он сел на шезлонг рядом с Гэри.

– Я полагаю, что литературно это называется благоухание гилиад. – Мужчина глотнул из бутылки, которую держал в руках.

– Как? Что это? – Джек подумал о бальзамирующем составе.

– Запах тополей. Разве он не прекрасен?

– О, это не то, что чувствую я. – Джек уже допил свой напиток, взял у Гэри бутылку и сделал большой глоток. Текила.

– Эй, тигренок! – сказал Гэри. – Что тебя тревожит, мой сладкий? Что сдавило твои яички?

– Что? – переспросил Джек. – Что сдавило?

– Кто эта противная Марша, которая заставляет тебя чувствовать себя Жаном?

– Да нет, все в порядке.

– Хорошо, милый. Как скажешь. Просто позволь дяде Гэри сделать тебя немного счастливее. Сначала мы напоим тебя текилой, как ты на это смотришь?

Джек засмеялся:

– И что потом?

Гэри наклонился к нему и слегка прикусил мочку уха.

Они допили бутылку вдвоем. Джек сделал последний глоток и вытащил из бутылки червя, отвратительную вещь, похожую на просроченные картофельные чипсы, засунул в рот и проглотил. Он слышал, что текила с червями вызывает галлюцинации. Возможно, когда прочищаешь желудок у туалетного бачка.

Гэри провел рукой по ноге Джека и остановился недалеко от промежности.

– Где мы можем остаться наедине? – прошептал Джек.

– Пойдем.

Джек прошел по гостиной, стараясь, чтобы Стюарт его не заметил, и последовал за Гэри вверх по лестнице.

Наверху был темный коридор с четырьмя или пятью дверями, все они были закрыты. Гэри взял Джека за руку и открыл дверь в крошечную комнатку. К их удивлению, внутри на широкой кровати лежал мужчина лет пятидесяти. По телевизору шли «Спасатели Малибу», Памела Андерсон бегала в тех нитках для чистки зубов, которые она называла бикини. На кровати лежало несколько журналов и два романа Джеймса Миченера.

– Ой, – сказал Гэри, – извините. Он был немного смущен, но спросил все‑таки: – А вы кто?

– Я Уолт Айзенберг. Я продаю страховые полисы. – Лежащий произнес это так, что Джеку показалось, что тот хочет выписать полис прямо здесь и сейчас Я дядя Крейга. Дядя Уолт. Приехал с программой «Взаимное страхование в Омахе».

– Понятно. Что бы это ни значило.

– Я в городе из‑за собрания по поводу страхования. Как вам вечеринка?

– В принципе ничего. А как вам «Спасатели Малибу»?

– Мне не нравится, – и он опять повернулся к телевизору.

Гэри закрыл дверь и устремился выше по лестнице.

Весь третий этаж был одним огромным помещением, служившим библиотекой и рабочим кабинетом. Джек сел рядом с Гэри на кожаный диванчик, освещенный зеленоватым светом от компьютера Крейга. Джек посмотрел вниз, на Стюарта, который в гостиной разговаривал с каким‑то мужчиной, которого он не знал.

– А нас снизу видно? – спросил он, словно восьмилетняя девочка, сидящая в засаде на дереве.

– Только если посмотреть наверх.

– Может, это не такая уж и хорошая идея. – Джек чувствовал, что его голова пульсирует от текилы, а промежность горит от нашествия огненных муравьев. Нужно спросить кого‑нибудь по поводу этой сыпи. Хотя Джек и бросил на нее пару взглядов, пока мылся в душе, но в действительности он ее не разглядывал. Сейчас ему пришло в голову, что болячка могла увеличиться.

– Что это? – Гэри коснулся воспаленной области, которую увидел на животе раздевающегося Джека.

– Аллергия на мыло. Просто дерматит, – объяснил Джек.

– Это заразно?

– Ты идиот? Как ты можешь подцепить аллергию?

– Ну, зачем же взрываться по пустякам, – сказал Гэри.

Джек понял, что не настроен для общения. Все чего ему хотелось, – это оказаться дома прямо сейчас. Он встал, приводя в порядок одежду.

– Ты куда собрался? – раздраженно поинтересовался Гэри.

– Домой.

– Сволочь! И вообще, не так уж ты и хорош.

– Само собой.

– Все вы, старые гомики, одинаковы. Никогда не доводите дело до конца.

К тому времени, как они со Стюартом добрались до дома, Джек почувствовал себя отвратительно. Его трясло, лицо горело и покрылось мелкими каплями пота. Болело горло. Стюарт выглядел обеспокоенно, хотя Джек не сказал, насколько ему было плохо.

Он долго стоял под душем, сначала под горячим, затем под холодным, потом опять под горячим – казалось, температура тела никак не может прийти в норму. Сыпь распространилась по телу и местами нагноилась, особенно там, где он ее расчесал. Джек в ужасе смотрел на свое отражение в зеркале. Не удивительно, что парень назвал его старым, – он, несомненно, выглядел изможденным и по крайней мере на десять лет старше, чем на самом деле. В зеркале расчесы и мелкие язвочки выглядели еще хуже. И когда он так похудел? Кожа приобрела оттенок старой слоновой кости и обвисла на ребрах.

Джек вытерся полотенцем, накинул на плечи тонкий халат и проскользнул в кровать к Стюарту, который все еще не спал. Джеку казалось, что он физически ощущает его мысли.

– Все в порядке, – заговорил Джек. – Просто легкий грипп. Как странно, утром я себя прекрасно чувствовал. Все было нормально всего пару часов назад.

– Я хочу, чтобы ты завтра же пошел к врачу, – сказал Стюарт. – Позвони ему с утра – сразу же, как проснешься.

– Хорошо, я позвоню. – Джек поцеловал своего друга. – Обещаю.

Всю ночь он находился в полудреме. В какой‑то момент он померил температуру. Температура была тридцать девять и четыре, но к утру спала до тридцати семи и двух. Ему снились странные сны: железнодорожные станции и вереницы поездов. Свист паровых двигателей вдалеке. Чувство глубокой печали и безысходности.

Когда Джек проснулся, Стюарт уже ушел. На кухне к сковородке со свежеиспеченными оладьями из отрубей была пришпилена записка: «Любимый, я позвонил тебе на работу и сказал, что ты заболел. Вот номер телефона доктора Мозите, чтобы тебе не искать его. Свяжись с ним! Оставайся дома и бездельничай сегодня. Я позвоню в полдень, чтобы узнать, нужно ли заскочить в аптеку за чем‑нибудь. Люблю, С».

Джек позвонил, и служащий в приемной записал его имя и номер телефона, чтобы врач мог перезвонить. У Джека мелькнула мысль пойти на прием без предварительной записи, но потом он подумал об ожидании в приемной с толпой чопорных провинциальных мамаш в вязаных костюмах и их кашляющими детьми и решил ждать звонка.

Он включил телевизор. Жар спал. Джек пересмотрел множество ток‑шоу – о женщинах из кварталов белой бедноты, застреливших своих мужей; о трансвеститах и женщинах, которые их любят. Все лучше, чем сериалы. Самым плохим был один из ведущих, липовый испанец Джеральдо: у него была отвратительная садистская манера выковыривать правду, чтобы заставить всех участников выглядеть идиотами.

Джек переключил канал на ток‑шоу Опры – вот настоящая бомба, недостижимый образец для многочисленных подражателей. Богиня и мудрая немолодая женщина. Хотя ей нужно немного набрать в весе. По мнению Джека, Опра работала лучше, когда носила двенадцатый размер, а не шестой или восьмой, как сейчас.

К одиннадцати часам, когда позвонил врач, Джек чувствовал себя сносно. И даже развеселился, словно что‑то выиграл.

– Как ты себя чувствуешь, Джек? – спросил по телефону доктор Мозите. Он нравился Джеку, мужчина средних лет, грек, который одновременно мог быть и серьезным, и сердечным.

– На самом деле, в полном порядке. Стюарт настоял на том, чтобы я позвонил. Думаю, просто легкий грипп.

– Температура есть?

– Была прошлой ночью. Но уже спала.

– Какая была?

– Тридцать девять и четыре.

– Ладно. Есть тошнота или рвота? Диарея?

– Нет.

– Может, еще что‑нибудь необычное?

– У меня аллергическая реакция на шампунь от вшей. И я мог занести инфекцию, когда расчеса!.

– На голове?

– Нет. На интимном месте.

– Ты говоришь, температура была тридцать девять и четыре?

– Угу.

– Ладно. Выглядит как легкая инфекция. Но лучше, чтобы ты зашел ко мне, прежде чем я пропишу тебе что‑нибудь. В половине четвертого сможешь?

– Да. Спасибо, Ник. Кстати, ты с таким уже сталкивался? С аллергической реакцией, которая выходит из‑под контроля?

– Конечно. Слушай, Джек, думаю, беспокоиться не о чем. Но все равно нам нужно в этом убедиться.

– Ладно. Увидимся днем.

В полдень позвонил Стюарт, как и обещал.

– Я чувствую себя гораздо лучше. Мозите считает, что это легкая инфекция от реакции на шампунь. Но я собираюсь сегодня к нему на прием.

– Хорошо. Я пойду с тобой – пропущу занятия по антропологии.

– Нет, не надо. Все в порядке. Увидимся вечером. Может, если у меня проснется аппетит, мы сможем где‑нибудь поужинать.

В приемной Джек пролистывал старые выпуски газеты «Нью‑Йоркер», но не мог сосредоточиться ни на чем, кроме комиксов. Сердце билось очень сильно, ладони вспотели.

По истечении бесконечных тридцати минут регистратор отвел его в кабинет врача. Джек понял все в ту же секунду, как увидел выражение лица доктора. Мозите расстегнул пуговицы, медленно и легко провел широкой рукой по рукам и телу Джека, по спине, по коленям и пальцам ног. Джек чувствовал сыпь везде, где бы ни прикоснулся Ник, сыпь была словно буквы Брайля, тело описывало свою болезнь на пергаменте кожи. Лицо Мозите изменилось, теперь оно выражало не легкомысленную дружелюбную любезность, а профессиональную тревогу. Джек даже хотел рассмеяться, это было так забавно – широкое плоское лицо, словно стягивающееся в узел.

– У тебя температура за тридцать восемь.

– Правда?

Мозите не смотрел Джеку в глаза.

– Я хочу взять анализ на белые кровяные тельца. К счастью, у меня есть друг, который сделает все мгновенно. Белые кровяные тельца, вот в чем дело. Нам не нужно будет посылать анализы в лабораторию. Я возьму у тебя кровь, а затем Анна ее посмотрит. Ее лаборатория всего в двух кабинетах от меня, и, думаю, мы не причиним ей неудобства. Хорошо?

Джек отвернулся, когда у него брали кровь. Сердце суматошно колотилось, отдаваясь в барабанных перепонках.

– Все готово. Зайди ко мне в кабинет, когда оденешься. Джек слышал, как за дверью Мозите разговаривал по телефону.

– Анна, это Ник. Это ведь номер твоего сотового? – Он замолчал. – Ты находишься где‑нибудь поблизости? – Он опять замолчал. – Да‑да, я понимаю. Но я хочу попросить тебя об одолжении. У меня в кабинете сидит пациент, и мне нужно сделать анализ на венерические заболевания и СПИД. Может быть, проверить еще и на мононуклеоз.

У Джека потемнело в глазах, когда он нагнулся, чтобы завязать шнурки на ботинках. Он сел и подождал, пока в глазах прояснится. Затем нетвердой походкой, на ватных ногах, вошел в кабинет Ника.

– Садись, Джек. Анна подойдет через несколько минут. Когда я разговаривал с ней, она была недалеко.

– Ты побеспокоил бедную женщину всего лишь из‑за моей аллергической реакции и температуры? – Джек старался быть легкомысленным, чтобы вернуть Мозите к привычной беззаботности, но это не сработало.

– Постарайся расслабиться, – посоветовал Ник. Джек глубоко вздохнул. В кабинете Ника было темно и прохладно, шторы надежно укрывали от позднего солнца. Джек сел на кожаный диванчик. Пахло лимонным маслом и выпечкой, старыми книгами и сыростью от английского плюща, обвивающего окна. Мозите посмотрел на него большими карими глазами, красивыми и мягкими, которые, казалось, ласкали все, чего касался взгляд.

– Ты ведь думаешь, что это не просто аллергия, не так ли? – спросил Джек.

– Джек, я не собираюсь ходить вокруг да около. Я обеспокоен. Мне кажется, это похоже на системную бактериальную инфекцию. Возможно, стафилококк.

Джек сел обратно в кресло, пытаясь восстановить дыхание. Слава Богу! Просто дурацкая кожная инфекция. Наверное, нужно быть более бдительным – менять одежду после тренировок и пользоваться нормальным мылом вместо того органического дерьма на козьем молоке, которое он покупал в магазине здоровой пищи.

– Слава Богу! – сказал Джек. – Ты так смотрел, что я уж было подумал, что умираю.

Выражение лица Мозите не изменилось.

– Когда ты последний раз сдавал анализ на СПИД?

– Думаю, около года назад. Результат был отрицательным.

– А с тех пор ты или Стюарт вступали в опасные связи9 Адреналиновая волна прошла по телу. Только не это.

Все что угодно, но только не это.

– Ты на что намекаешь?

– На то, что твои проблемы, возможно, связаны с иммунодефицитом. Стафилококк сам по себе не может вызвать такую реакцию, за исключением некоторых случаев, например у пожилых людей с ослабленной иммунной системой. – Он взял карточку Джека. – Ты знаешь, что похудел на семь килограммов с тех пор, как был здесь последний раз полгода назад?

– Ты хочешь сказать, что, по твоему мнению, результат будет положительным?

– То что я вижу, не очень отличается от того, что бывает у больных СПИДом. Тебя необходимо проверить на наличие вируса. Анна сделает это, когда разберется с белыми кровяными тельцами.

– Нет, – сказал Джек.

– Что?

– Нет. Я не хочу делать тест на СПИД. Нет причин думать, что я в опасности.

– Ладно. Ты можешь быть уверенным в себе, ну а Стюарту ты доверяешь на сто процентов?

– Стюарт никогда бы мне не изменил.

– Не могу настаивать, но лучше все сделать по правилам и сдать анализы, – сказал Мозите.

Джек кивнул и закрыл глаза. В любом случае, было уже слишком поздно – зерно сомнения посеяно. Если не сделать это сейчас, то в конце каждой легкой простуды или насморка будет стоять большой вопросительный знак.

К тому времени, когда Мозите вернулся с результатами анализа, Джек довел себя до состояния, когда ему на все было наплевать. Он приготовился к худшему – или думал, что приготовился, пока, спустя вечность, не появился доктор, – ответ был ясно виден на его лице. Он подсел к Джеку на диванчик, взял его за руку и начал рассказывать о Т‑клетках, о том как нести груз вируса, о блокаторах протеазы и коктейлях для поддержания иммунной системы.

– Нет, не говори пока ничего. – Джек уткнулся лицом в белоснежное плечо докторского халата, вдохнул чистый запах прачечной и пены после бритья. Ему захотелось, чтобы здесь был его отец. Не то чтобы он нужен ему как сыну, он вообще не хотел быть чьим‑либо сыном или любовником, другом или братом. Все, чего он хотел, – это заботы, очищенной от любых отношений, чистой безоговорочной любви – любви отца, ребенка, священника.

– Существуют новые, очень хорошие медикаменты, Джек. Все больше и больше болезней становятся хроническими, долговременными заболеваниями, как, например, диабет. Ты должен позаботиться о себе и можешь надеяться, что проживешь с этим лет пятнадцать, а то и больше.

Несколько часов после того, как Джек вышел из кабинета Мозите, он просто катался на машине, подъехал к углу, где встречался с Гектором, – парень был там, но Джек не остановился. В двух барах он выпил три порции текилы и две водки с тоником, а затем поехал к Чарльз‑Ривер. На улице темнело, было уже поздно, и городские огни отражались в воде. Как сказать об этом Стюарту? И что делать с Гектором? Может, тест был неверным. Может, бактериальная инфекция была просто похожа на СПИД. Положительный результат еще не означал, что болезнь разовьется.

Дрожащими руками он прикурил сигарету, пытаясь избавиться от реальности. Ему хотелось быть где угодно, только не внутри собственного тела. Он коснулся носком ноги почвы под ногами, мягкой, как глина гончара, от недавно прошедшего дождя, резко пахнущей водорослями и морской водой. Загреб комок земли, затем засунул руку еще глубже, словно что‑то искал, – паника, с которой он боролся на протяжении последних нескольких недель, пришла снова, только теперь она приобрела определенность, выступившую наконец из тени, в которою он изгонял ее прежде. Джек опустился на землю, отряхнул руки, а потом стал копать пивной бутылкой, которую нашел неподалеку. Он лег в раскопанное им углубление, подальше от бегунов и собачников. Его омывал покой. Джек засунул руку в прохладу глинистой грязи, раздвигая пальцы все шире, пока не почувствовал влагу между ними. Если бы можно было изменить жизнь – он бы сделал это. Начал бы все заново и хранил бы себя в чистоте. Некоторое время спустя он поднимется, пойдет домой, к Стюарту, и признается в своей опрометчивости в Сан‑Франциско. Теперь покончено с грехом – и с Гектором. Только Стюарт. Совершенно невероятно – или невозможно? – что это Гектор заразил его, мальчишка никогда не проникал внутрь его тела. Выяснять, кто, когда и как, – это сделает все еще более невыносимым. Тайны и чудеса, чудеса и судьба – все это было совсем рядом. Отмеченный болезнью и благословенный – оба следовали одним путем, и оба исходили из одного места. В конце концов, какая разница между купальней и Вифлеемом?[14] Сейчас нужно было решать насущные проблемы – как, например, прожить хотя бы один день – день боли и страданий, не отпускающих его. Джек не желал просыпаться каждое утро, вслушиваясь в себя и снова встречаясь лицом к лицу с тем, что произошло. И быть благодарным за то, что хорошо себя чувствуешь и прожил еще один день. Это будет слишком – ожидание, ожидание того, что вирус размножится и по частям выкинет тебя из собственного тела. Он видел, как умирают друзья, как все они умирают. Страдания – это одно, а вычитание – совсем другое. Каждый день что‑то исчезало. В первую очередь, конечно же, чувство собственного достоинства. Иногда память. Думая о тех, кто умер от этой чумы, Джек не мог вспомнить ни одного, чья смерть не была бы воспринята с благодарностью и облегчением. И не потому, что закончились страдания умершего, – просто закончились страдания его близких.

Когда Стюарт вернулся с занятий, Джека все еще не было. Все кассеты с фильмами с участием Роберта Митчема были вытащены и разбросаны по гостиной, на кофейном столике валялись журналы и остатки пищи. Джек поел, значит, его самочувствие улучшилось. На протяжении последних недель Стюарт так переживал: его партнер выглядел изнуренным, нервным и раздражительным. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как они последний раз занимались любовью, даже больше, потому что Джек сразу же засыпал по ночам. Джек думал, что друг не слышал, как он уходит по ночам из дома, но Стюарт помнил о каждой секунде, которая проходила в одиночестве, о каждом миге, когда Джека не было рядом.

Джек изменял ему, он был уверен в этом. Но он не знал с кем и даже не мог сказать, было ли это однажды и с единственным мужчиной или сто раз с сотней незнакомцев. Стюарт еще не решил, что делать, – игнорировать все и надеяться, что все пройдет, или уйти навсегда. Вот о чем он думал после прошлой ночи, и чем больше он представлял жизнь без Джека, тем все более отчаявшимся и сломленным чувствовал себя. Полюбить кого‑то так же, как он любил Джека, казалось невозможным. Но то что выкинул Джек вчера, означало разрыв.

Когда Стюарт вышел на задний двор поискать Джека, он увидел его сидящим на шезлонге с бывшим партнером Крейга, совсем мальчишкой. Стюарт долго смотрел, как они передают друг другу бутылочку спиртного и мужчина лапает Джека. Стюарт почувствовал тошноту, сердце сдавило, а потом его затрясло от горя и бешенства. Быть с Джеком становилось так трудно – его измены на стороне, перепады настроения и легкомыслие, несдержанность и хвастовство разъедали душу. Да, энергии Джека хватило бы на двоих.

После этой сцены на вечеринке Стюарт позвонил Памеле и обо всем рассказал. Она предложила перебраться к ней, если он вдруг решить оставить Джека. Когда он представил, как упаковывает вещи, внутри его словно закружил пчелиный рой.

Он отнес на кухню грязные тарелки, затем убрал брошенные вещи Джека: использованный носовой платок, недописанный список необходимых продуктов в бакалейном магазине, кучи скорлупы от фисташек и пропотевшую рубашку, записную книжку с каракулями и рисунками, брошенную у телефона. На рисунках были изображены лишь поезда и трапы – или, может, это железнодорожные пути.

В чуланчике у спальни Стюарт тайно хранил свое особое пальто, спрятанное за одеялами. Снаружи обычная теплая полушинель, но к подкладке были пришиты многочисленные связанные с Джеком сувениры, накопленные за многие годы. Номера с марафонских эстафет; лоскуток от старой пары ливайсовских джинсов, которые носил Джек, когда они только начали встречаться; пучок сена с фермы в Айдахо, где они останавливались, когда ездили за город. Джек впервые сказал, что любит его, именно там, на ферме, и все, к чему Стюарт прикасался в тот день, – начиная от фольги, в которую был завернут сандвич, до медиатора от гитары, который он нашел на улице, а затем вырезал маникюрными ножницами в форме сердечка, – все было пришито к этому пальто. Стюарт знал, что похож на фетишиста, да и Джек над ним бы посмеялся, но что бы ни случилось, у Стюарта навсегда останутся воспоминания о нем.

Сейчас он приколол туда же листок с мазней Джека и список продуктов, прямо напротив кленовых листьев и желудей из их прошлогодней поездки в штат Мэн. Тогда они долго валялись в постели и завтракали на берегу, а днем обычно гуляли по пляжу, до самого вечера, который проводили около огромного камина на соседней лыжной базе.

Может, им стоит куда‑нибудь съездить вместе, вернуться, например, в тот необычный, очаровательный отель, чтобы попытаться соединиться снова. Как он сможет бросить Джека? К подкладке у плеча была подшита обложка к первому компакт‑диску, который они вместе купили, а рядом были корешки билетов с «Волшебной флейты», вокруг которых он прикрепил фисташковые скорлупки, оставленные Джеком сегодня днем в тарелке.

Стюарт сложил пальто и снова спрятал его. Пора перекусить. Легкий салат из фокассы с травами и зелеными оливками. Было уже семь часов. Где, черт побери, Джек? Он должен был прийти еще несколько часов назад. Все будет хорошо, сказал Стюарт сам себе, сыпь Джека – это всего лишь реакция на шампунь. Не о чем так сильно беспокоиться; так сказал доктор. Он взял бутылку портвейна, налил себе полбокала, прежде чем осознал, что делает. Затем открыл бутылку шампанского за шестьдесят долларов, которую они хранили уже два года. Расставил на столе свечи и лучший фарфор и вставил в музыкальный центр два диска. Стюарт поймал себя на том, что все выглядит так, будто он собирается отметить какое‑то событие. Это знак, сказал он себе, знак того, что с Джеком все в порядке.

Когда в одиннадцать часов пришел Джек, Стюарт был пьян, свечи оплыли, а еда остыла. Джек стоял в дверном проеме и смотрел оттуда, словно ожидая приглашения. Одежда была грязной, его шатало, а в его глазах читалось отчаяние.

Стюарт уставился на Джека, пытаясь понять, почему тот весь в грязи и что делают обломки веток у него в волосах.

– На улице дождь?

Джек покачал головой. Стюарт встал и подошел поближе, но Джек не шевельнулся.

– Что с тобой случилось? Почему ты так выглядишь? – спросил Стюарт.

Джек открыл рот, словно хотел что‑то сказать, но, встретившись взглядом со Стюартом, опустил глаза.

– Ты был у врача?

– Дорогой… – начал Джек.

Стюарт не был готов к тому, что должно было последовать.

– Подожди. Не говори ничего. Дай мне пять минут. – Стюарт сел обратно на диван.

– Стюарт…

– Заткнись. Это последние несколько минут перед тем, как моя жизнь изменится навсегда. И это мои несколько минут.

Как это могло случиться? Хотя он знал ответ еще до того, как сформулировал для себя вопрос.

– Я стою в дверях.

– Вижу.

– Стою и жду, пока ты пригласишь меня зайти.

– Почему?

– Ну, если ты не позволишь, я исчезну из твоей жизни навсегда. Все правильно – ты ненавидишь меня. Я плохой человек. Я лгал, я предал тебя. Хуже меня нет на всем белом свете.

Стюарт не реагировал.

Спустя несколько минут Джек опять сказал:

– Я стою в дверях.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Скажи, войти мне или выйти. Стюарт поднял глаза:

– Сначала ты скажи: мне нужно провериться? – Да.

– Как ты мог сделать такое? – Стюарт выключил радио и начал убирать со стола. Повседневные действия, повседневные вещи: две вилки, две тарелки. Вода для мытья посуды и губка. Он включил кран и добавил мыла, выбрасывая еду в мусорное ведро.

Пятнадцать минут спустя Стюарт вернулся в гостиную и подошел к птичьей клетке со свежей газетой.

– Я стою в дверях. – Джек все еще был там.

– Ну так выйди, – Стюарт открыл клетку и насыпал зерна, – и больше не возвращайся.

– Прежде чем я уйду, – тихо проговорил Джек, – я хочу кое о чем попросить. Конечно, я не имею права просить, но даже если тебе придется солгать, скажи последний раз, что ты меня любишь.

Стюарт отвернулся:

– Я больше никогда не скажу тебе этих слов. Как ты можешь даже думать об этом? Это то же самое, что просить о прощении.

– Нет, – начал Джек.

– Никакое прощение не изменит этого. Через пять месяцев, через пять лет – ничего не изменится.

Как только Джек ушел, Стюарт взял трубку и начал набирать номер телефона Джейн и Лейлы, но потом остановился. Затем увидел номер Памелы, но с ней тоже не хотелось разговаривать. Он посидел минутку, и, прежде чем понял, что делает, он уже звонил домой. Ответил отец.

– Папа? Это Стюарт. – С другого конца провода доносились звуки спортивной передачи, и он тотчас же мысленно перенесся в сырой бэйзмент с кондиционером, большим телевизором и коричневой мебелью. Стюарт почти чувствовал запахи влажной побелки и пыли от Британской энциклопедии 1972 года выпуска, которую никто никогда не открывал.

– Эй, эй, как ты, сынок?

– Все в порядке, – сказал Стюарт. – Просто было свободное время, поэтому я решил позвонить.

– Как хорошо. Рад тебя слышать. Как дела в университете?

– Я все еще так и не перевелся ни в один из бостонских университетов, но скоро переведусь. Я уже выбрал несколько курсов.

– Как Джек? Как вам в Бостоне, нравится?

– Да, вполне, город хороший.

– Хорошо. Уверен, ты просто соскучился по маме. У нее сегодня девичник, она опять ускакала. Эта женщина всегда где‑то шляется. Полагаю, она сейчас в каком‑нибудь клубе, смотрит мужской стриптиз.

Стюарт рассмеялся:

– Что? Мама? Эта церковная диакониса?

– Теперь она водится с грубой толпой – два раза в месяц встречается со своими университетскими подружками. Они гуляют допоздна, а я не вмешиваюсь. Но когда твоя мамочка возвращается, от нее пахнет алкоголем и табаком.

– Это просто отлично!

– Я тоже так думаю. Хотя и притворяюсь, что шокирован.

– А как поживают Кевин и Джеймс? Кэрол все же решила устроиться на работу в Мэриленде?

Отец долго перечислял, чем занимаются его братья и сестры и их дети. Стюарт представлял своего состарившегося отца перед телевизором, где шел футбольный матч, его дальнозоркие глаза, мигающие под очками, артритные руки. Все что нужно было отцу, – это здоровье, небольшие путешествия, навещающие его дети и внуки. Стюарт почувствовал, как комок застрял в горле, – как же он отдалился от этого простого мира. Он одновременно и жалел, и презирал родителей за то, что считал малодушием и ограниченной жизнью, – работа, церковь, семья. Никаких увлечений, никаких интересов.

– У тебя все в порядке, сынок?

– Думаю, да. Я надеюсь.

– Мы с мамой любим тебя и скучаем. Ты же знаешь, мы будем очень рады видеть вас с Джеком в любое время.

У Стюарта пересохло во рту.

– Я скоро приеду. Передай маме, что я ее люблю, – и, попрощавшись, он повесил трубку. Отец был добрым человеком, хорошим и щедрым; как долго он преуменьшал ценность этого!

В памяти отчетливо сохранился один осенний день, который он провел с четырьмя или пятью друзьями на заднем дворе. Это были мальчишки из его класса, двое из них считались самыми популярными в школе. Стюарт привлек их внимание своим неприличным поступком – на уроке рисования он изобразил их учительницу, мисс Мак‑Карти, обнаженной, держащей китайские палочки для еды. Подпись под рисунком гласила: «Две палочки лучше, чем одна!» Поход в кабинет директора, дополнительные занятия и звонок родителям – все это стоило внимания этих популярных мальчишек. И сейчас они были у него за домом и играли в мяч, пока отец жарил на гриле хот‑доги. Стюарт немного стыдился его, хотя и гораздо меньше, чем другие мальчишки. В университете он играл в футбол и все еще был в хорошей форме, хотя то, как он вел себя в тот день, сказало бы любому, что Стюарт редко приглашает кого‑либо в гости. Отец усмехался так же нелепо, как когда он смотрел студенческую постановку «Пигмалиона» с участием дочерей.

В этот день Стюарт впервые узнал, что чем‑то отличается от других. Когда Тим Эберхарт перехватил пас, Стюарт побежал, чтобы блокировать его захватом. Даже в девять лет он подмечал в мальчишеском теле такие детали! Шелковистые волосы на ногах. Мускусный мальчишеский пот на волосах и под мышками. Его ноги переплелись с ногами Тима, он ощутил маленький член рядом со своим. Стюарт чувствовал себя так хорошо, мальчишка лежал под ним, вокруг витал запах опавших листьев, а сквозь навес кленов проходил янтарный свет, он совсем не хотел шевелиться, хотел зарыться лицом в углубление мальчишеской шеи.

– Слезь с меня, Карпентер, – только и сказал Тим, но у парня было такое удивленное выражение лица, словно Стюарт поцеловал его. Много времени спустя Стюарт подумал, что, возможно, мальчик почувствовал упершийся ему в ногу член. К счастью, Тим никогда об этом не рассказывал, может быть, как и Стюарт, он был слишком мал, чтобы понять, что все это значило.

К концу дня он почувствовал себя несчастным. Принял прохладную ванну, застелил постель и открыл окна. Снаружи витал запах осени. Филины и сверчки заставили его чувствовать себя немного менее одиноким. Его братья в эти выходные уехали в скаутский поход, и поэтому комната была в его распоряжении.

Стюарт расчесал волосы, а затем полистал комиксы про Супермена. Ему казалось, что он что‑то потерял или его обманули, как в тот раз, когда дедушка пообещал взять его с собой на рыбалку, а затем все отменил в самую последнюю минуту. Стюарт готовился и мечтал об этой поездке целых три недели.

Он засунул руки в пижаму, обхватывая руками мошонку. Это было то место, где магнит внутри него притягивается к магниту внутри женского тела. Когда целуешь девочку, именно эта часть тела прилипает к ней, до тех пор, пока внутри нее не вырастает ребенок. Здесь вырабатывается специальная жидкость, она выходит из члена и попадает внутрь девушки. Но, должно быть, его магниты каким‑то образом изменились и превратились в такие, как у девочек, в форме подковы. Ничего не происходило, когда они с друзьями подсматривали за девчонками. Член не становился более твердым; в бассейне ему не хотелось трогать себя за него через плавки, как это делали его друзья, если видели одноклассниц. Проблема была в этом: его магнит был обращен не в ту сторону и притягивался не к девочкам, а к мальчикам.

Отец постучал в дверь и подождал, пока Стюарт предложит ему войти, – он всегда был правильным, не врывался и не подсматривал.

– Это я, сынок.

– Входи.

Уже переодетый в пижаму и тапочки, он вошел, сел на край кровати и улыбнулся, когда увидел на ночном столике лампу, изображавшую Шалтая‑Болтая:

– Нам нужно сменить обстановку в комнате. Ты уже вырос из детских светильников и одеял с мультяшными кроликами.

Стюарт пожал плечами.

– Я просто хотел поздравить тебя с таким замечательным днем. Мне понравились твои друзья, да и ты сиял от счастья.

Стюарт отвернулся, ему стало стыдно, хотя он и не мог сказать почему. Однажды, на встрече семьи, Стюарт стащил у двоюродной сестренки коллекцию пятидесятицентовых монет. Тетя Стюарта позвонила на следующий день, и он слышал, как отец сказал: «Мои сыновья не воруют. Я пройду сквозь огонь, но настою на этом». Сейчас он чувствовал себя, как будто он соврал отцу.

– Что случилось? – спросил отец.

– Я не знаю. – Мальчик не мог больше держаться и заплакал, его дыхание было неровным. – Со мной что‑то не так.

– С тобой все в порядке. – Отец решительным движением посадил Стюарта на колени, как будто он был еше совсем маленьким. И эта поддержка словно стерла все волнения. Больше отец не сказал ничего, но, должно быть, он знал, почувствовал случайную неловкость, которая возникла между его сыном и мальчишками. Папа позволил ему выплакаться и вскоре пожелал спокойной ночи.

На следующее утро, когда они вместе поехали в. скобяной магазин, отец прервал напряженное молчание:

– Этим утром я думал о прошлогоднем параде в честь Дня независимости. – Стюарт искоса посмотрел на него. – Я помог тебе отыскать место, чтобы все было видно, помнишь? Человек в шляпе и те высокие парни?

Стюарт кивнул.

– Мир огромен. И ты должен найти место, откуда открывается прекрасный вид. Нужно двигаться туда, откуда тебе все будет видно, где будет удобнее всего. Ты понимаешь? Это место обязательно появится. Просто может пройти много времени, прежде чем ты найдешь его.

Стюарт заварил себе чай, затем пошел принять прохладный душ. Он проскользнул в свою постель со свежим постельным бельем. Звуки снаружи убаюкивали – голоса тинейджеров, бормотание радио. Обычно этот шум раздражал его, но сегодня казался трогательным. Подростки еще не знают, что мир преподнесет им, какое множество дорог будет для них закрыто.

 
Глава V
 В поисках львов


Анна собиралась выйти из дому, когда зазвонил телефон. Щелкнул автоответчик, и она услышала голос Марвина, плавный баритон, который даже через столько лет заставил ее вздрогнуть. Анна не испытывала сложных эмоций, когда дело касалось ее зятя: все сводилось к ярости, глубокому возмущению, неизбежному, словно осадок в пробирке после какого‑нибудь школьного опыта.

Она накинула футболку, украшенную надписью «Группа хорошего настроения», и захлопнула парадную дверь. Было еще рано, но Майк и Грета уже работали в саду.

– Группа хорошего настроения совершает выборочную проверку домов! – прокричала Анна, показывая воображаемый полицейский значок.

– Наше настроение на полпути от «хорошо» к «отлично», – ответила Грета и улыбнулась. – Ты будешь вечером дома?

– О да, черт возьми, да. Сегодня вечером приезжает моя дочь. Только что звонила.

– Наконец‑то!

Анна небрежно кивнула, как будто речь шла о чем‑то незначительном, хотя ее сердце уже колотилось от ожидания:

– Но ты заходи. Я не видела тебя уже несколько дней. Поппи еще никогда, включая самый первый день жизни, не появлялась вовремя. Думаю, они будут не раньше полуночи.

Грета скользнула глазами по одежде Анны, пытаясь понять, зачем той термобелье под футболкой.

– Мы играем в хоккей. Я имею в виду, они играют, – объяснила Анна, – так что мне придется выходить на лед.

Майк хихикнул. Когда Анна в последний раз видела такое? Сегодня муж и жена казались необычайно радостными. Даже в лучшие времена у Майка было угрюмое, печальное выражение лица.

– Эй, Анна, я хочу фотографию, где ты в маске вратаря. Заплачу любую сумму, лишь бы заполучить ее. – Он рассмеялся, срезая ряд маргариток и дельфиниумов и складывая их в необъятную кучу.

– О боже! – восхитилась Анна. – Четвертого июля у тебя хватит цветов на целый флот праздничных платформ.

Он опять рассмеялся – может, у Анны галлюцинации? Неужели этот высокий, скрытный, мрачный мужчина на самом деле смеялся? Она посмотрела на Грету, но выражение лица подруги ничего не объясняло.

– В любом случае, поддерживайте хорошее расположение духа. Я буду на катке, а если кому‑нибудь понадоблюсь, говорите, что я заболела и умерла.

Анна села в машину и поехала на площадку. После неудачи с Эми Анна пришла к убеждению, что ни один из ее нынешних студентов не справится с группой, что бы там ни говорил Ник. А тут еще администрация «Бостон дженерал» решила, что даже субботние встречи группы находятся в ведении больницы, и издала весьма строгую инструкцию по набору персонала. Вести группу должен был психиатр, ординатор‑психиатр или психолог. Социальный работник с соответствующей лицензией приемлем только «совместно с руководителем, имеющим медицинское образование».

– Теперь это точно не мое дело, – сказала Анна, когда Ник позвонил ей три недели назад и рассказал о новых правилах, – Так что, думаю, плакали мои новые микроскопы.

– Ну, видишь ли… – начал Ник. И его монолог закончился не только гарантией нового лабораторного оборудования, но и обещанием помочь с грантом.

Ник надеялся, что Анна согласится присутствовать на этих встречах в качестве руководителя, пока он не подыщет кого‑нибудь. Он уже нашел молодого социального работника, который желал – «просто дрожал от нетерпения» – набраться опыта в этой сфере. По существующим правилам, работа Анны в области исследований крови и ее преподавательская деятельность давала ей медицинский статус, подтвержденный соответствующими инстанциями.

– В больнице сказали, что ты подойдешь, пока я не найду ординатора или интерна, – сказал Ник. – Да и мне придется изменить название, раз уж группа приобретает официальный статус. Ты и Кристин, социальный работник, будете вести «Службу хорошего настроения».

– Очаровательно, – согласилась Анна. – Хотя, по мне, лучше бы мы назывались «Кружком хорошего настроения», мне нравится привкус тайного заговора в этом названии.

Ник даже не развеселился:

– Ну пожалуйста, Анна… Новое оборудование и редкие образцы уже на полпути к тебе.

– Насколько редкие?

– Это сюрприз. Но не удивляйся, если обнаружишь, что ты обладательница образцов хантавируса и энцефалита Нипа.

– Великолепно! Может, ты еще найдешь гистологические образцы человека‑слона? А еще мне бы хотелось слайды бешенства, обе стадии – апатии и ярости.

– Ну, Анна…

– О боже. Все нормально, – сказала она, и именно так – нормально – она чувствовала себя сейчас, спустя неделю, отправляясь на очередной выезд с неудержимой Кристин.

Анна восхищалась энергией Кристин и ее умением сохранять приподнятое настроение, хотя и считала, что та слишком много времени тратила, планируя всевозможные развлечения. Под руководством Анны группа дважды в неделю встречалась в больнице. С позволения Ника (точнее, с его восторженного одобрения) Кристин организовала две поездки на пикник, костюмированные танцы (половина мужчин переоделась в женщин) и участие в параде в честь Дня независимости, где только Анна и Кристин были без костюмов, когда ехали на платформе почти с сотней Мерилин Монро.

Сегодня должен был состояться хоккейный матч между мужчинами из команды Анны и Кристин и пациентами дома престарелых, многие из которых страдали от болезни Альцгеймера. «Голубые» против «Склеротиков», как определил кто‑то из группы.

Когда Анна добралась до катка, игра была в разгаре. На льду она насчитала шесть стариков и четверых мужчин из команды «Настроения»; еще с десяток веселились на местах для зрителей. Анна наблюдала, как Кристин на коньках пыталась поговорить с группой пожилых мужчин на другом конце поля. Они раскачивались, катались туда и обратно, как горстка рассыпавшихся монет. Кто‑то ел хот‑доги. Вратарь читал газету и каждый раз, когда шайба попадала в ворота, поднимал глаза и говорил:

– Забили.

Два старичка, действительно пытавшихся играть в хоккей, выглядели так агрессивно, что перспектива пары переломов в конце дня выглядела вполне реально.

Анна вышла на лед прямо в уличных туфлях:

– Как дела?

– Не кажется ли тебе естественным, что в группе, состоящей из одних мужчин, хоть кто‑то должен быть знаком с правилами? Я не в состоянии их научить. Ни разу в жизни не была на хоккейном матче.

– Не думаю, что это имеет значение. Нужно только убедиться, что никто не поранится, – сказала Анна.

Один из «Склеротиков» надвинулся на «Голубого», который ковылял на носках коньков, пользуясь клюшкой, чтобы сохранить равновесие.

– Эй, там! Ты, мужик, охолонись! – «Голубой» наклонился, подобрал шайбу и спрятал ее в куртке. – Не будь таким противным, мужчина. – Он доковылял до ворот противника, кинул в них шайбу и изобразил маленький победный танец. – В десятку! – крикнул он, и болельщики бурно подхватили его крик.

Вратарь оторвался от газеты:

– Забил. Восстановлено поголовье коров в Монтане.

– Ну ладно, – сказала Анна. – Может, нам следует в будущем придерживаться пикников.

Кто‑то за ее спиной сказал:

– Все дело в том, что геи не играют в хоккей, а дряхлые гетеросексуалы могут завладеть шайбой, только не помнят зачем.

Анна повернулась. Рядом с ней стоял приземистый блондин с голосом Трумэна Капоте, одетый в смокинг. Анне показалось, что у него были накрашены глаза и губы.

– Я Гэри, – представился он, – бывший партнер Крейга, который входит в группу. Я координирую шоу в перерыве.

– Шоу в перерыве? – спросила Анна. Вмешалась Кристин:

– Я предложила им организовать шоу на льду.

– Милая, это будет гей‑шоу, – сказал Гэри.

Час спустя Гэри как ведущий объявил начало представления. На лед вышли десять мужчин. Хотя костюмы у всех были тщательно продуманы, никто не надел коньков. Пять Пегги Флеминг, Катарина Витт, две Дороти Хамилс, одна Ненси Керриган и одинокая Тоня Хардинг скользили по катку в уличной обуви в сопровождении звуков Кармина Бурана.

Анна села рядом с Кристин, почувствовав, что первый раз за день может расслабиться. Было что‑то трогательное в отношении этих мужчин друг к другу. Даже те, кто воевал на собраниях, были сейчас искренне восхищены своими партнерами и друзьями – возмущения и упреки были забыты. На скамейке Анна заметила мужчину, устроившего скандал из‑за голубых носков на первом собрании. Он улыбался танцору, изображающему Тоню Хардинг, а тот поднимал глаза каждый раз, как только слышал, что его партнер рассмеялся.

Когда шоу закончилось, «Тоня Хардинг» поднялся к зрительским местам. Парочка выглядела так мирно и удовлетворенно, что Анна просто не могла отвести от них глаз. Любовь – это река, полная подводных скал. Важно знать, как избежать крушения. Анна почувствовала тоску по мужу, по его нежной надежности и дружескому общению.

К концу шоу мужчины из обеих команд выдохлись. Несколько более выносливых игроков собрались пойти есть пиццу и пить пиво и позвали с собой Анну и Кристин.

– Я не могу, – сказала Кристин. – Мне нужно загрузить другую команду в фургон и довезти их до дома. Иначе я бы пошла. Может, миссис Бринкман присоединится к вам.

– Нет, я тоже не могу. Хотя вот что. – Анна повернулась к Кристин: – Если ты хочешь пойти, я отвезу стариков домой. Можешь взять мою машину, а потом поменяемся.

– Это так мило с твоей стороны, Анна.

– Да ладно, ты заслужила это.

Анна помогла мужчинам забраться в фургон. Дом престарелых, «Золотые годы», находился в десяти милях от катка. Большинство стариков всю дорогу спали.

– Может, ты включишь отопление? – сказал один из мужчин. – А то я замерз.

– Конечно. – Анна включила отопление на максимум. Но печка оказалась сломанной: сначала дул теплый воздух, потом раздался громкий стук и потянуло холодом.

– Войдите, – сказал один из мужчин.

Анна посмотрела в зеркало и увидела, что это был вратарь.

– Это печка стучит, – сказала она.

– Да, – кивнул он, – войдите.

Мужчина задремал, но тут же проснулся от очередного стука:

– Входите, я сказал. Я сказал, входите, зверюги. Входите и ложитесь рядом со мной. Здесь нет львов.

Дома Анна села на кровать и осторожно потрогала правый висок, где распухала большая шишка размером с яйцо. На катке она ударилась головой о край барьера, и сейчас у нее просто убийственно болела голова – ни лед, ни аспирин не помогали. Она посмотрела на часы – шесть вечера, а от дочери никакой весточки, которая могла бы внести ясность. Конечно, Анна и не ждала, что Поппи приедет до девяти или десяти часов, но на всякий случай оставила на двери записку с подробными инструкциями, как найти запасной ключ. Внезапно Анну охватило чувство голода. Она сегодня еще совсем ничего не ела. На протяжении нескольких недель у нее не было аппетита, и она ела, потому что пришло время принять пищу, а не потому, что проголодалась.

Она встала на весы и очень удивилась, увидев, что весит всего сорок девять с половиной килограммов, на семь кило меньше, чем обычно. И все‑таки она была в нормальной форме для своего роста. Ей нравилось быть легкой и худощавой. Она была абсолютно здорова: образцы ее крови регулярно изучали студенты, обучавшиеся взятию крови из вены. Последние занятия были всего две недели назад, и тогда ее лейкоциты были превосходны, а красные кровяные тельца выглядели круглыми и спелыми, как июльский помидор.

Анна покрутилась перед зеркалом, с подозрением глядя на свое отражение. Она была стройной, как молодая девушка, словно зеркало возродило черты ее прежнего, девичьего тела. Еще до замужества Анна очень боялась, что роды изменят ее тело, что кожа растянется. Ей вспомнились долгие месяцы беременности, когда ее грудь напоминала дыни, а полосы на животе и бедрах были похожи на демаркационные линии, которые наложили на ее плоть муж и дочь. Как приятно было снова ощутить кожу гладкой и упругой.

Она легла, собираясь немного вздремнуть, но крепко проспала два часа.

Когда Анна проснулась, боль в виске горячо пульсировала. Ей приснился сон, в котором шишка превратилась в кокон для маленьких паучков.

Затем Анна услышала, как кто‑то ходит по дому. Сердце сильно билось, когда она всунула в ботинки опухшие ноги. Конечно, Поппи разбудила бы ее сразу, как приехала.

Анна вышла в гостиную и увидела Грету.

– Привет, – сказала Грета. – Я пришла, чтобы тебя разбудить. Я уже забегала пару часов назад, но ты была мертва для всего мира.

– Даже не верится, что я так долго спала!

– Может, тебе просто нужно было выспаться.

– Ни телефонного звонка, ни весточки от моей своенравной дочки. – Анна подняла газету. В разделе «События» была уже напечатана сезонная программа выступлений оркестра. Анна в эти дни ни разу не репетировала, а первый концерт должен был состояться менее чем через месяц. Хорошо сыграть Рахманинова у нее точно не получится. Она отложила газету и посмотрела на Грету: – Что новенького, подруга?

– Ничего особенного. Только что вернулась с репетиции с детьми.

– Как все прошло?

– Хорошо, – сказала Грета и отвернулась. Анна подняла брови:

– И?

– И что?

– Когда последний раз ты отвечала так односложно? Обычно я слышала просто страницы текста в ответ.

– Ну ладно. – Грета опустила глаза и покраснела. Потом положила ноги на край кресла Анны, допивая открытую бутылку воды.

Анна достала сигарету и налила бокал вина:

– Хочешь отравиться?

– Нет, спасибо, – отказалась Грета.

– Что такое? – опешила Анна. Грета рассмеялась и пожала плечами. Анна не сводила глаз с подруги.

– Что случилось? Что изменилось? – А затем поняла: – Ты беременна.

Грета широко открыла глаза:

– Откуда ты знаешь?

– Так ты беременна?

– Я не знаю. Может быть. У меня небольшая задержка.

– Да, ты беременна, – сказала Анна, потому что это было заметно.

За свою жизнь она видела так много беременных женщин, что практически сразу же могла определить это по одной только походке: даже на очень маленьком сроке женское тело, казалось, каким‑то образом концентрировалось в середине. Женщины, ждущие ребенка, никогда не убирали руки далеко от живота и словно подбирали голову, подбородок, плечи внутрь. В кабинете, полном пришедших на обследование, Анна с легкостью могла определить будущих мамаш уже по тому, как те располагались; беременные женщины всегда сидели немного вдалеке от группы. Это была чистейшая биология, просто инстинкт: самка, ждущая потомства, оставляла для себя больше пространства, чтобы предотвратить любое неожиданное нападение.

– Ты делала тест на беременность?

– Еще нет, – сказала Грета. – Я боюсь. Боюсь узнать, что беременна. Мне не хочется спугнуть, что ли, и загадывать и радоваться так рано. Что‑нибудь может пойти не так, ты же знаешь. И потом, у меня уже однажды случился выкидыш. Да и со сперматозоидами Майка тоже были проблемы.

– Да? – сказала Анна. Грета кивнула:

– Мы выяснили это на прошлой неделе. Подвижность? Это правильное слово?

– Да. Но вообще‑то для этого достаточно и одного, который сумеет дойти до цели. – Анна улыбнулась. – Я на самом деле очень за тебя рада, дорогая.

– Не говори так. Не сейчас. Ты можешь меня сглазить. Но все равно спасибо.

Грета ушла, и Анна устроилась в кресле у окна с книгой в руках. Она уже собиралась все бросить и лечь спать – было уже полпервого, – как вдруг послышался звук из прошлого: треск, жужжание и шум автобуса марки «Фольксваген». Неужели? Не может же это быть тот самый автобус, который Марвин купил у них много лет назад.

Анна встала, у нее кружилась голова, она не знала, что ей делать: броситься на крыльцо? Подождать, пока позвонят в звонок? Она услышала, как хлопнула дверь машины, и мужской голос произнес:

– Убери это сейчас же, Флинн.

– Нет, – сказал ребенок.

– Возьми кошку. И я тебе уже несколько раз велел снять эти очки.

В дверь позвонили. Анна спустилась по ступенькам и включила свет. Большая фигура Марвина заполнила весь дверной проем.

– Вот и вы. – Она отошла в сторону, чтобы они могли пройти внутрь. – Я уже начала волноваться.

– Извини, – заговорил мужчина. – Мы немного выбились из графика. У нас… э‑э… случилась небольшая проблема в дороге.

– О? – Анна искала взглядом Поппи.

Марвин легонько взял ее под локоть и увел от двери.

– Флинн? – крикнул он через плечо.

– Я достаю кота, – ответила девочка, – Сейчас приду.

– Где Поппи?

Марвин опустился на диван, вздохнул и провел руками по волосам – они все еще спускались до плеч, такие, какими она увидела их в первый раз. Сегодня он зачесал их в конский хвост. Анна уже и забыла, каким он был красивым.

– У нас произошла небольшая проблема в Пенсильвании. – Марвин снял куртку и развязал шнурки. – Поппи пропала.

– Что? Что значит «пропала»? – Анна встала, повернулась к двери, словно какая‑то частичка ее надеялась, что он врет.

– Анна, пожалуйста, – прервал он и откинулся на спинку дивана. – Позволь мне рассказать все, пока не вернется дочка, хорошо?

Анне никак не удавалось совладать со своим дыханием.

– Как ты мог так со мной поступить? Позвонить, нарушить спокойное течение моей жизни, дать надежду вновь увидеть Поппи и не привезти ее?

– Я пытался. На самом деле пытался. Но у нас возникли проблемы. Этот приезд был ее идеей, Поппи на самом деле очень хотела приехать. Но в последнее время у нее начались перепады настроения – чем ближе мы подъезжали, тем больше она не хотела ехать. Мы остановились позавтракать в Пенсильвании. И последнее, что я увидел, была ее записка на ветровом стекле. Она написала, что передумала, что Флинн и я должны ехать без нее. Пообещала, что даст о себе знать и приедет позже. Во всяком случае, это все, что было в записке.

– Как ты мог так поступить? Почему не пошел и не нашел ее? Где она исчезла?

– У Поппи большие проблемы. Она всегда была импульсивна. Это бы ничего, но последнюю пару лет дела пошли совсем плохо.

Анна открыла рот, как вдруг услышала шаги Флинн на ступеньках.

– Мы поговорим об этом позже, – мягко сказал Марвин. – Флинн?

– Я здесь! – крикнула Флинн с лестничной клетки.

– Зайди и познакомься с бабушкой.

– Сейчас приду.

– Пойду заберу оставшиеся вещи, – встал Марвин.

Анна была потрясена: Марвин уже перетащил из машины вещей больше, чем потребовалось бы на двухмесячный срок, и все продолжал носить коробки. В них лежали вещи, которые люди берут с собой, когда переезжают, а не едут погостить к родственникам. Марвин выгружал коробки с кофейными кружками, кастрюлями и сковородками. Кухонные полотенца. Летняя и зимняя одежда. Они определенно приехали насовсем. Анна почувствовала, что все внутри нее напряглось.

Когда она подняла глаза, в дверном проеме стояла Флинн, держа огромного кота. Девочка была в старых очках для диагностики зрения. Из каждой ноздри у нее торчала морковка.

– Должно быть, ты Флинн, – улыбнулась Анна.

– Я морж. – Она вошла в комнату.

Марвин вошел и сбросил охапку вещей на пол. Затем посмотрел на дочь:

– Я же просил тебя снять эти очки, Флинн. Устала?

Флинн сняла очки, вытащила морковку из носа, нахмурила брови и, скрестив руки, шлепнулась на диван рядом с Анной:

– А ты знаешь, что в прошлой жизни я была женой Марвина, моего папы, и что Поппи, моя мама, была слепой пастушкой и просила подаяния? Мы тогда были индусами. А Марвин меня бил.

– Что? – опешила Анна, инстинктивно осматривая девочку, нет ли у нее ушибов.

– Он не хотел детей и бил меня, чтобы они исчезли там, в животике.

– О! – Все еще ошеломленная осознанием того, что она бабушка, и напуганная присутствием этого очаровательного ребенка, Анна приложила руки к голове. Головная боль почти прошла, но странные спазмы начали охватывать ее грудную клетку. На самом деле, узнав, что Поппи приезжает, Анна почти не думала о внучке. Все ее сознание было сосредоточено на словах, которые она скажет дочери после всех этих лет.

Флинн выросла эффектной девочкой, заметила Анна, узнав какую‑то частичку Хью в изгибе ее губ и линии челюсти. Флинн была очень похожа на женщин из семьи отца Анны. Она напоминала ее кузину – Эллу. Элла была седьмой и любимой дочерью пекаря в маленькой деревеньке недалеко от Варшавы. В 1939 году, когда ей было шестнадцать лет, Элла взяла новую пекарскую лопатку отца и отправилась в магазин. В то сентябрьское утро началась война. Девушка вбегала в горящие дома и помогала людям спастись. Даже существовала легенда, что, когда немецкий солдат собирался расстрелять стоящих на коленях односельчан, она ударила его по голове той самой лопаткой, а люди сбежали. Позже Элла умерла в лагерях.

– Моя мама сумасшедшая, – заговорила Флинн, крепче прижимая к себе вырывающегося кота.

– Нет. – Анна разозлилась. Марвин, несомненно, не следит за тем, что говорит. – Она не сумасшедшая. – Но прежде, чем смогла остановиться, она спросила: – А она раньше оставляла тебя?

– Конечно, – кивнула Флинн, – но на этот раз она не вернется.

– Такие вещи знает только Бог. – Анна вдруг услышала в своем голосе интонации покойной бабушки, что снова вызвало у нее головную боль.

– Мы почти не виделись, – продолжала Флинн, но было трудно понять, к кому эта фраза относится – к Анне, к Поппи или, если принять во внимание своеобразие этого ребенка, к Богу.

– Как зовут твоего кота? – спросила Анна.

– Мои родители разводятся. Они думают, что я ничего не знаю, но, конечно же, я знаю.

– У твоего котика есть имя?

– Его зовут Гувер МакПоз. Ему посчастливилось быть ирландцем.

– Да? Я вижу у него определенно ирландские черты. Флинн посмотрела на бабушку и робко улыбнулась.

Что‑то пугало ее здесь. Взгляд бабушки был колючим, как иголки кактуса.

– Я думаю, мы с тобой были гладиаторами во времена правления Цезаря Августа.

– Флинн, сколько тебе лет?

– Десять, а тебе?

– Пятьдесят три.

– А моей маме тридцать. Ты ее когда‑нибудь видела?

– Да, она моя дочь, так же как ты ее дочь.

– О, правильно. – Девочка перевернула мяукающего кота на живот. – А как, по‑твоему, она правда сумасшедшая? – Флинн отпустила уже задыхающегося кота, облизывая поцарапанный им палец. – Потому что она всегда была хорошей мамой, пока не ушла. И она обо мне заботилась.

В словах девочки Анна услышала мягкие звуки голоса Хью, какое‑то недоумение, без следа злости, по поводу поступка Поппи. «Она сказала, что вернется, – были его последние слова. – Я надеюсь, ничего не случилось». Нет, Анна не может оставить у себя эту девочку. Ее присутствие здесь было чем‑то вроде упрека; будто ошибки Поппи, которые заставили ее бросить ребенка, были вызваны тем, что сама Анна была плохой матерью. Она уже очень давно похоронила свою вину, и ей совсем не нужно, чтобы ее опять затопила боль привязанности.

Марвин вошел, согнувшись под тяжестью огромного чемодана.

– Анна, я надеюсь, ты не возражаешь, – сказал он. – Я… э‑э… привез с собой кое‑какую работу.

– И чем же ты занимаешься? Набиваешь огромные чучела? – Сейчас ее дом выглядел как дворовая распродажа, но она переживала не из‑за этого. Анну больше беспокоило то, что во всем этом была какая‑то тайна, что‑то, о чем ни Марвин, ни Поппи не рассказали из‑за уважения к ней.

– Это те головы? – спросила Флинн.

– Иди готовься ко сну, Флинн, – велел Марвин, тяжела дыша.

– Головы? Что? – изумилась Анна.

– Глиняные головы. Бюсты. Слепленные в две трети натуральной величины. Я не уверен, что в автобусе нужный уровень влажности, поэтому не хочу оставлять их там. Если влажность очень высокая, то я не смогу правильно нанести остальные мазки.

– А, ладно. – Анна посмотрела на Флинн: – Я разобрала тебе кровать в комнате для гостей.

– Флинн, иди чистить зубы, – сказал Марвин. Анна подождала, пока в ванной не зашумела вода, и только после этого повернулась к Марвину:

– Что, черт побери, здесь происходит? Что это значит?

Марвин вздохнул и достал бутылку водки из кармана большого плотного пальто, все того же самого, кажется:

– Давай выпьем.

– Нет, спасибо. Послушай, не знаю, какую игру вы ведете, мистер, но я в ней не участвую. Или честно рассказываешь, почему вы здесь, или можешь убираться прямо сейчас. Я слишком стара для всего этого.

Он кивнул:

– Уже поздно. Мы можем поговорить об этом утром? Я сидел за рулем шестнадцать дней подряд, и большинство этих дней в поисках жены.

Анна промолчала. Флинн снова появилась в гостиной.

– А вам, юная леди, уже пора спать, – сказал мужчина.

– Мне нужно покормить Гувера, – ответила она.

– Я его покормлю, – сказал Марвин.

– Нет, я сама. У него слабый желудок, ему надо готовить отдельно.

Анна и Марвин, словно завороженные, наблюдали за тем, как Флинн достала из рюкзака пакетик с кошачьим кормом и маленькую миску и как кот ел свой ужин.

Она не спала всю ночь. Флинн легла в комнате для гостей, а Марвин – на разложенном диване в гостиной.

Анна слышала, как он вставал множество раз, как открывалась и закрывалась входная дверь и хлопала снаружи дверь автобуса.

Ей казалось, что они находятся здесь уже несколько лет, а не часов.

На следующее утро в семь тридцать Анна, спотыкаясь, с затуманенными глазами пошла на кухню, чтобы сварить себе кофе. Она забыла спросить у Марвина, когда они обычно встают, но могла бы поспорить, что поздно.

Марвин храпел, лежа без одеяла. На нем были лишь шелковые шорты, по крайней мере так это выглядело. Его ноги свешивались с матраса, а волосы, не связанные в конский хвост, разметались по подушке, словно кудри куртизанки на груди римского солдата. Он был в отличной форме – худой, с великолепными плечами, бедрами и икрами. Прекрасный образец, как однажды сказал Хью. Анна отвернулась, почувствовав себя немного виноватой.

И тем не менее это был Марвин. Он сложил вещи на ее виолончель, словно на дешевый стул. Анна сбросила рубашку и брюки на пол, надеясь, что он поймет намек.

В гостиной было грязно. Белые известковые следы ног отпечатались у старинного столика, который она недавно вытащила из кладовки – стол работы Дункана Пфайфа, которому было около ста лет. На нем Анна обнаружила самое омерзительное зрелище, которое когда‑либо видела: искаженные, гримасничающие бюсты чего‑то, что было похоже на Никсона, Рональда Рейгана и Джеральда Форда. Самым худшим был бюст Рейгана, на его лице были злость и замешательство, глубокие линии змеились вокруг пустых глаз и небрежного рта, но, подойдя ближе и посмотрев в профиль, Анна увидела абсолютно другое лицо. Это, безусловно, был Джефри Дамер. Глина светилась мертвенно‑коричневым цветом, лицо мужчины было гладким и спокойным. В выражении лица – блаженная улыбка, глаза, смотрящие вверх, как у католического святого, – был некий отвратительный скрытый вызов, как в излишне натуралистичной фотографии жертв автомобильной аварии. Анна попыталась отвести взгляд и не смогла.

– Это ужасно! – Стол был весь измазан глиной, полировка, несомненно, испорчена. Она взглянула на Никсона. «Лицо Джона Вейна Гаси» – было написано на табличке к бюсту – змея, выползающая изо рта Гаси, обвивала крепкие челюсти Никсона.

– Это ужасно, ужасно! – Анна стремительно подбежала к дивану. – Нам нужно поговорить!

Марвин открыл один глаз:

– Доброе утро, Анна.

Он зевнул, сел и посмотрел вокруг, словно не помнил, где находится. Эта заминка причинила ей острую боль, напомнила заспанное лицо еще не до конца проснувшегося ребенка. В ту же секунду Анна вернулась мыслями к тому времени, когда дочь еще была маленькой. Каждое субботнее утро Поппи просыпалась очень долго, и у них с Хью было достаточно времени, чтобы позавтракать и заняться любовью, прежде чем, спотыкаясь, приходила пахнущая детским шампунем и мылом Поппи в своей пижаме со Скуби‑Ду.

Усилием воли Анна отогнала воспоминание.

– Что означают эти глиняные головы?

– Ну, это концептуальное движение, объединяющее президентов с серийными убийцами. Идея заключается в жестоких убийствах американцев либо поодиночке, как, например, в случае с серийными преступниками, либо народа в целом.

– Я не это имею в виду. – Анна изо всех сил пыталась говорить спокойно. – Мне наплевать на твое художественное видение.

– О! – Марвин заметно разочаровался. – А что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, какого черта все это делает на моем столе? Ты испортил полировку, понимаешь? Этот стол берегли на протяжении ста лет, а ты испортил его за один день.

Мужчина встал, потянулся за брюками:

– Извини, Анна. Я не знал, куда это поставить. У меня сейчас переломный момент в работе. Когда творчество захватывает, детали перестают волновать. Я заплачу за то, чтобы его отполировали заново.

Марвин в самом деле выглядел виновато, подумала Анна и почувствовала себя полной дурой, мелочной и надоедливой надсмотрщицей. Если бы кто‑то другой сделал что‑нибудь подобное с ее столом, она бы возмутилась, но не стала бы впадать в бешенство, как сейчас.

– Я посмотрю и, если будет нужен профессионал, найду его, – добавил Марвин.

Анна посмотрела на него:

– Мне нужно на работу. А потом у меня до семи репетиция оркестра. – Она не собиралась возвращаться к репетициям, но вдруг почувствовала желание взяться за Рахманинова. Может, ей просто хотелось провести побольше времени вдали от Марвина и Флинн и подумать о том, почему эта сломанная семья прибилась к ее берегу? – Почему бы нам не встретиться за ужином в ресторанчике «У Дэвида»? – Она записала, как туда добраться, на обратной стороне нот Бранденбургского концерта, того самого, который ей нравился меньше всего, который она никогда не играла.

Анна взяла виолончель, положила ее на заднее сиденье «Вольво». В этот час дороги были забиты. Она никогда еще не выходила из дому так рано. Но сегодня ей просто не хватало воздуха, ведь рядом находились Марвин, Флинн и весь их хлам. Анна не очень хорошо себя чувствовала, маневрируя по узким улочкам, мчась вперед и снижая скорость. Успокойся, говорила она сама себе. Может, она выпила слишком много кофе? Руки тряслись, а под ребрами сильно билось сердце, словно попавшаяся в силки птица. Еда? Может, она сегодня слишком мало съела? Анна помчалась к выезду с автомагистрали, когда почувствовала, что почти теряет сознание, и подъехала к автозаправочной станции. Вдруг это сердечный приступ? Дыхание было прерывистым, сердце словно пропускало каждый третий удар. Затем пелена ужаса спала. Анна зашла в ближайший магазин, побродила по прохладным проходам между рядами, зная, что, если упадет, кто‑нибудь точно вызовет «скорую», и купила упаковку черной лакрицы и коробочку «Судафеда».

В восемь тридцать в комнате, где спала Флинн, прозвенел будильник. На середине ее сна об Оскаре де ла Хойа – прекрасный сон, где боксер одержал победу нокаутом в седьмом раунде, – музыка в радиочасах ворвалась в зазор между сновидением и реальностью. Ведущий сообщил о наступившем уик‑энде и начал рассказывать об андеграундной музыке семидесятых и о певцах, которых уже больше нет. Раздались аккорды «Субботней ночи».

Во сне Флинн смотрела на ринг, ее кумир улыбался и пел песню, посылая противника в нокаут. Тот лежал на мате, а Оскар поднял глаза и посылал ей воздушные поцелуи, которые превращались в желтых бабочек.

 
Глава VI
 Одна звезда стоит тысячи рыцарей


Анна ждала Марви на и Флинн за угловым столиком в ресторане «У Дэвида». Утренняя дрожь все еще преследовала ее, разве что заказанный мартини помог немного. Она встретилась со студентами в колледже, а затем отправилась на репетицию оркестра, где ей удалось справиться с Рахманиновым, хотя возникли проблемы с ритмом. Сначала это заметил первый виолончелист, а затем и дирижер пожурил ее – она вступала слишком рано, еще до того, как он поднимал свою палочку. Анна извинилась и сказала, что плохо себя чувствует.

Рядом с ней сидела скрипачка – лишенная чувства юмора женщина, которая преподавала в начальной школе и чрезвычайно гордилась своим браком. Ее муж был автомехаником. Она никогда не любила Анну (впрочем, это чувство было взаимно), но в этот раз была настроена очень враждебно: «Большинство из нас, Анна, серьезно относятся к оркестру. Вам пора бы знать, что пропуск репетиций и плохая подготовка не поощряются».

– Прошу прощения, – сказала Анна, решив, что на сегодняшний день с нее хватит. Она подождала, пока дирижер подаст сигнал деревянным духовым инструментам, незаметно выскользнула из зала и поехала в ресторан.

Анна сразу же заказала мартини и тарелку с закуской, чтобы заполнить пустоту в желудке. С утра они ничего не ела, кроме нескольких леденцов. Но даже аппетитный запах чеснока и маринованного базилика не вызвал у нее желания поесть. Может, она заболевала? Ничего страшного, обойдется. То есть, возможно, и не обойдется, пока Марвин и ее внучка не уедут, но со временем все пройдет.

Зять вошел как раз в тот момент, когда Анна достала сотовый, чтобы позвонить ему.

– Извини, я опоздал, – сказал он и сел. На нем была белая рубашка и красный галстук, волосы, зачесанные назад, блестели, а лицо было гладко выбрито.

– Думаю, к этому я уже привыкла, – съязвила Анна и тут же почувствовала себя немного неловко из‑за того, что так стервозно себя вела. Она допила последний глоток мартини и съела оливку. Нужно пытаться поладить с этим мужчиной. В конце концов, он был ее зятем и отцом ее внучки. В некотором смысле – семьей. – Где Флинн?

– Она с твоей соседкой, Гретой. – Он взял меню.

– Что? Ты попросил Грету посидеть с ней?

– Она сама захотела. Мы уже собирались выходить, а Грета зашла и представилась. А потом предложила присмотреть за малышкой. Они с Флинни сразу же поладили, словно знают друг друга уже много лет. – Он оглядел зал: – Где, черт побери, официант? Я хочу выпить.

Анна посмотрела на него и была уже готова сказать что‑нибудь колкое, нечто вроде «А куда, ты думаешь, ты пришел? В модный ресторан?» Но Марвин так мило улыбнулся, что она успокоилась.

– Что ты будешь? – спросил Марвин, посмотрев в меню.

– Наверное, равиолли с омаром.

Марвин рассеянно крутил свечку, стоявшую на столе:

– Я даже не могу зайти в ресторан, чтобы не подумать о Поппи. Ты не поверишь, но мне всегда приходилось делать за нее заказ. Она ужасно нерешительный человек, на самом деле. Она дважды изучала меню, потом выбирала что‑нибудь, а когда приносили еду, смотрела в мою тарелку и говорила: «Нужно было заказать это».

Анна улыбнулась:

– Она всегда была такой. Ее отец обычно называл это пищевой завистью и говорил, что она невротик.

– Правда? Я хотел спросить: у тебя есть ее детские снимки? Я навоображал себе маленькую Поппи, но мне хотелось бы взглянуть на фотографии.

Анна кивнула:

– Я поищу.

Его глаза блеснули в полутьме ресторана.

– Я буду тебе очень признателен. Была ли Поппи застенчивой в детстве? Что ей действительно нравилось? Я имею в виду, чем ей нравилось заниматься, во что ей нравилось играть?

– Ну, я бы не назвала ее робкой или настороженной. Она была спокойным, рассудительным ребенком. И чувствительным. – Анна рассмеялась, сбитая с толку неопределенностью собственного рассказа. С тем же успехом это могло относиться к какому‑нибудь чужому ребенку. – Поппи была упрямая. У нее всегда был свой взгляд на все. Как‑то она настаивала, чтобы ее отправили в воскресную школу, хотя мы с Хью никак не могли понять, как она до этого додумалась. Мы сами не часто ходили в церковь.

– У нее было богатое воображение? – спросил Марвин.

– Конечно. А разве не у всех детей богатое воображение?

– Я просто думаю о Флинн. Иногда она переходит все границы. Ее воображение определенно пугает. – Он замолчал. – И она cлишком серьезно все воспринимает.

В прошлом году на занятиях балетом преподавательница учила их, что, танцуя, нельзя сбиваться в кучу, нужно занимать всю сцену. Она сказала, чтобы они представили себя поросятами, летающими в космосе. Флинни решила, что на небе живут свиньи, и отказывалась выходить на улицу, когда было темно, потому что боялась, что они упадут ей на голову.

Анна тихонько рассмеялась. Затем оба замолчали. Анна огляделась. За соседним столиком сидела компания чрезмерно нарядных женщин, явно менеджеров среднего звена, знакомый тип «я‑могу‑контролировать‑свою‑жизнь‑после‑развода». Внезапно Анна почувствовала тревогу, смешанную с неприязнью. Преувеличенная оживленность и натянутая веселость были видны даже отсюда. Нет ничего хорошего в фальшивом бодрячестве – а вызывающе нарядная одежда каким‑то образом делала все еще более печальным. После того как Хью умер, Анна периодически проводила вечера в женской компании. Удовольствие от этих встреч отчасти заключалось в свободе от всего искусственного, от блесток и бус, от губной помады. Просто посидеть за кофе или лимонадом, смотреть видео, потягивать вино, слушать музыку.

Анна посмотрела на Марвина, который ждал от нее какой‑нибудь реакции. Сердце стало биться сильнее, и, несмотря на выпитое, она почувствовала сонливость. Зять нервничал: переставлял солонку, вазочку с сахаром и корзинку из‑под хлеба, словно пытался создать скульптурную композицию.

Подошел официант и записал их заказ.

– И бутылочку красного домашнего вина, – добавила Анна.

– Мне нужно позвонить и узнать как там Флинпи. – Марвин отодвинул стул.

– Я уверена, она в полном порядке, – сказала Анна и похлопала его по руке. – У Греты есть номер моего сотового на случай, если что‑нибудь случится.

Марвин кивнул.

– Это зал для курящих?

– Не знаю. – Анна посмотрела вокруг. Одна из женщин за соседним столиком курила. – Должно быть.

Марвин залез в карман, достал упаковку табака «Драм» и скрутил сигарету себе, а затем помог Анне, которая не умела этого делать.

– Итак, – сказала Анна. – Я была очень удивлена, что вы с Поппи дали о себе знать спустя столько лет. – Она сделала глубокую затяжку, позволяя дыму затуманить ее разум. Тугие узлы в груди‑начали понемногу ослабевать. – Еще много лет назад я решила, что моя дочь и ее семья исчезли навсегда.

– Ну, – сказал Марвин. – Мы подумали, что настало время познакомить тебя с Флинн. Она никогда не знала своих бабушек и дедушек. Как думаешь, тебе понравится проводить с ней время? Я имею в виду, понравится ли вам обеим?

Анна решила, что понравится.

– Конечно. Может быть, я свожу ее в зоопарк. Она любит ходить в зоопарк?

– Нет. Наверное, нет. Подозреваю, это ее расстроит. Флинн однажды видела диких животных в естественных условиях. Хотя ей, наверное, понравится боксерский матч. И если ты пообещаешь, что возьмешь ее на бокс, она растает, как дешевая шоколадка.

– Ладно. Я подумаю, что можно сделать, – и Анна повернулась к официанту, который принес вино. Попробовав, она кивнула. – Замечательно.

– Я думаю о большем, чем… э‑э… просто выходах в город и загородных поездках.

Анна подняла глаза:

– Извини?

– Я говорю, что речь идет не о том, чтобы просто сводить ее на бокс. Речь идет о гораздо большем.

– Что именно? Давай‑ка бросим ходить кругами. Что такое произошло, если вы проехали через всю страну на фургоне, на котором никогда не катались дальше бакалейного магазина?

Марвин сделал большой глоток.

– Я больше не знаю, что делать, Анна. Поппи исчезает уже много лет. Я могу справиться с этим и всегда мог справиться, но теперь это слишком сильно влияет на Флинн. Мне кажется, девочка думает, что это она во всем виновата. И еще мне кажется, я прошу у тебя помощи. – Он попробовал поймать ее взгляд, приглаживая волосы.

– Какой помощи? Что я могу сделать? – Анна почувствовала, как слегка закружилась голова. Ей трудно было сосредоточиться.

– Это была идея Поппи, приехать к тебе, – сказал Марвин.

Анна пожала плечами:

– Замечательно.

– И когда она исчезла в Пенсильвании, тогда‑то у меня и созрел план. Конечно, сначала я хотел развернуться и вернуться домой. Но затем подумал о дочери, о том, что нужно Флинни. Ей нужна мать, ее мать, но у Поппи не получается стать ею. И поэтому, естественно, я подумал о тебе. О том, что ты можешь оказывать на нее постоянное материнское влияние. О том, что мы – я и Флинн – могли бы поселиться здесь навсегда. – Марвин осушил свой бокал, покрутил его за ножку. Он распустил волосы, и они легли ему на плечи темной волной. Марвин пропустил сквозь них пальцы – по всей их шелковистой длине. Анна увидела, что женщины за соседним столиком заметили его. Затем одним ловким движением Марвин снова завязал их в конский хвост.

– Я никогда не умела оказывать постоянное материнское влияние, Марвин. У меня нет способностей к воспитанию детей.

Официант принес еду и наполнил бокалы водой. Анна откинулась на спинку стула. Марвин кивнул:

– Я понимаю. Я знаком с версией Поппи. – Он замолчал. – Но я думал, что, может быть, когда ты узнаешь Флинн… ладно. Я слишком расфантазировался насчет Бостона. Наивно думать, что все мы сможем ужиться под одной крышей.

– Да, – сказала Анна.

– Поппи стала совсем дерганой за последние три года. Мы переезжали с места на место, но она нигде не была счастлива. Она самая большая любовь в моей жизни. Только я уже не знаю, что делать.

– Вы разводитесь, – сказала Анна. Он покачал головой:

– Нет. Я никогда с ней не разведусь. И всегда приму ее, когда бы она ни вернулась. Я всегда позволял ей возвращаться обратно, с того самого времени, как увез ее. – Улыбка скользнула по его губам. – Я ставил Поппи перед выбором: я или наркотики. Муж и ребенок или героин. В итоге мы с Флинн всегда проигрывали. Она завязывала на время, а затем начинала снова. Ей было недостаточно нашей дочери. И потом я понял, что Поппи никогда ничего не будет достаточно.

Анна представила дочь на какой‑нибудь темной глухой аллее с грязным шприцем в руке, где пахло болезнями, потом, давно не мытыми телами и грязной одеждой. Яркие, болезненно‑желтые от героина солнечные лучи поднимались перед ее глазами.

– На самом деле я не понимаю, – она отодвинула нетронутую тарелку. – Не понимаю, как можно отречься от своего ребенка. Как могла Поипи повернуться спиной к собственной дочери? Какие наркотики могут такое сотворить? Какое вещество может оказаться важнее ребенка? – Анна не отводила тяжелого взгляда от женщин за соседним столиком; они вели себя все более шумно и крикливо. Одна из них просто сводила Анну с ума, блондинка с большой грудью и смехом, похожим на крик осла. Самая непривлекательная из всей компании. Ее узкое платье с тропическими птицами и цветами колыхалось вместе со складками жира. Она посматривала на Марвина слишком часто и слишком пристально. Взгляд Анны заставил ее наконец смутиться.

– Пойми, я пытаюсь думать только о Флинн. Поппи никогда не бросит эту привычку – она сидит на наркотиках с пятнадцати лет. Сейчас, когда Флинн взрослеет, больше всего ей нужна стабильность. Мои родители умерли, ты и я – ее единственные родственники. И ты – самый близкий человек, который может заменить настоящую мать.

Внимание Анны опять вернулось к разговору.

– Поппи – наркоманка с пятнадцати лет? – Анна воскресила в памяти свои летние поездки в спортивный лагерь, Поппи со скобками на зубах и угрюмым подростковым молчанием. В пятнадцать лет она была в спортивном лагере. Должно быть, Марвин ошибается. Но какая сейчас разница? – Нет, Марвин, со мной этого не выйдет. Ну а ты сам? Что мешает тебе успешно воспитывать ее одному? Много мужчин воспитывают детей сами.

– Я и делаю это. Вполне успешно. Флинн для меня все. Но ей нужно больше, чем только я. Во время этой чертовой, отвратительной поездки с Аляски я понял, что Поппи собирается сделать. Она хотела отдать тебе Флинн на временное попечительство. Чтобы ты официально стала опекуном Флинн, пока мы с Поппи не решили бы все наши проблемы. Наш брак. Ее тяга к наркотикам. Но это все иллюзия. У меня не получилось помочь Поппи, а Флинн моя дочь. Нелепо думать, что я брошу свою дочь даже на время. И такой ребенок, как Флинн… – Он отвернулся и начал скручивать еще одну сигарету.

Анна поймала взгляд официанта и, когда тот подошел, протянула ему десятидолларовую банкноту:

– Пожалуйста, принесите мне сигарет. Любых, только не ментоловых. Сдачу оставьте.

– Конечно, – сказал он. – Позвольте спросить, вам не поправилась еда?

Ни она, ни Марвин не притронулись к своим тарелкам.

– Нет. Все в порядке. Мы просто медленно едим.

– Послушай, я художник, это означает жизнь более стабильную, чем у наркомана, но не слишком. Я много путешествовал, я менял работу. Флинн не знает, что такое постоянство или устойчивость. Такому ребенку, как Флинн, нужно агентство защиты детей вместо папы и мама, которая работает воспитателем в детском саду.

– Ты постоянно употребляешь выражение «ребенку, как Флинн». Что это значит? Ты говоришь так, словно она не такая, как все.

– У Флинн очень богатое воображение.

– Ну, – сказала Анна, – вряд ли это самая худшая проблема. Если у ребенка богатое воображение, это еще не значит, что он при смерти.

– Я не уверен, – тихо сказал зять. – Все говорят: «Конечно, у моего ребенка богатое воображение». Но даже представить себе не могут, что это такое. Для них богатое воображение означает, что ребенок разговаривает с куклами или притворяется, что он сам кукла. Флинн думает, что разговаривает с умершими людьми, и верит в переселение душ. Она видит вещи, которых не существует, и слышит то, чего не слышат другие, и при этом убеждена, что все это абсолютно реально.

– Ну, в этом нет ничего выходящего за рамки нормы.

– Поверь мне, Анна. Иногда она пугает. Мне нужно работать… это не может хорошо на ней отражаться. Я не спал трое суток, думая о том, что будет лучше для моей дочери. И я отдаю нас обоих на твою милость. Я не хотел переезжать в Бостон, но перееду. Если это будет означать, что ты войдешь в нашу жизнь, я сделаю что угодно.

– Конечно, я не возражаю против вашего переезда. И мне не трудно поближе познакомиться с внучкой. Но боюсь, я не вполне понимаю, чего именно ты хочешь. Я не смогу стать Флинн матерью.

– Я прошу тебя о помощи, – проговорил Марвин.

– Тебе нужны деньги?

– Нет, – резко сказал он. – Мне нужно твое присутствие.

– Ты хочешь, чтобы я полюбила девочку, как мать. Но это невозможно. Я буду ее бабушкой, но не собираюсь растить ее. Я не могу. И я не хочу, чтобы Флинн жила со мной. Я всегда буду вам рада, но если вы переедете сюда, то вам придется найти себе собственное жилье.

Марвин казался удивленным, будто ожидал, что Анна придет в восторг от перспективы совместной жизни с внучкой.

– Ты можешь просто подумать об этом позже. Посмотрим, насколько комфортно вам будет вдвоем. И в какой степени ты сама захочешь принимать участие в ее воспитании, в конце концов.

Но ей не нужно было об этом думать. Она не хотела, чтобы они жили здесь. С чего бы ей хотеть этого? Прошло много лет. Она была уверена, что похоронила прошлое, и теперь оно возвращалось к ней, словно ужасная кара. Она прошла через материнство, она выстроила какие‑то отношения с Поппи – какие смогла. И она забыла об этом, когда Поппи ушла. А сейчас этот ублюдок Марвин, который сначала увез ее дочь, а потом не смог привезти ее, как обещал, хотел, чтобы все началось сначала. Чтобы снова все повторилось.

– Ты ожидал, что я встречу вас с распростертыми объятиями?

Он вздохнул и разлил остатки вина по бокалам:

– Я думал, что годы могли немного смягчить тебя. Может быть, я надеялся, что ты простишь нас с Поппи.

Анна покачала головой:

– Нет. Никакого прощения. Я не склонна к жалости.

– Достаточно честно. По крайней мере я знаю, что ты обо мне думаешь. Но не сваливай все на мою дочь. Флинн ничего не могла поделать с выбором, который сделали ее мать и я.

– Это я, конечно, понимаю. – Она достала кошелек и положила несколько купюр на поднос. Никто из них не притронулся к еде. – И даже если я на самом деле соглашусь стать временным опекуном Флинн, почему ты решил, что я буду более постоянным родителем для нее, чем, скажем, ты? Я была ужасной матерью.

– Да, – сказал Марвин, – я знаю.

Флинн весь день слушала радио – на радио был уикэнд звезд андеграунда семидесятых годов – сначала у бабушки, а потом у Греты на кухне. На полдник Грета покормила ее кускусом – это название, как полагала Флинн, по‑итальянски означало «извините». Вместе с кускусом на тарелке лежали овощи, смородина и какие‑то черные шарики, которые Грета назвала каплунами. Или каперсами? Сейчас Флинн не могла вспомнить, но думала, что в этой странной пище содержалось какое‑то секретное послание: кускус – смородина – каплуны – каперсы. Она истолковала это приблизительно так: «Извините, я не знаком с текущими событиями и должен надеть свою накидку, чтобы сделать каперсы. Где‑то здесь должен был быть итальянский супермен».

– Я поем с тобой, – сказала Грета, – а то я голодала все эти дни.

– Правда, дорогая? – Флинн улыбнулась. Грета улыбнулась ей в ответ.

– Расскажи мне, как это – жить на Аляске? Флинн размазала кускус по тарелке и посмотрела на женщину, с которой она, наверное, начинала свою новую жизнь. Жизнь маленького ребенка с этой женщиной в роли матери. По пути сюда ее отец говорил, что у нее появится новая мама. Или кто‑то, кто будет для нее матерью. На самом деле, она не очень поняла разницу. Может быть, это и есть та женщина, которую он нашел, и она будет относиться к ней как приемной дочери.

– Ты веришь в ад? – спросила Флинн.

– Что? – переспросила Грета, и Флинн почувствовала ее страх. Возможно, Грета боялась смерти. В прошлой жизни Грета была кубинским торговцем наркотиками. Кто‑то выстрелил в нее – в той жизни она была мужчиной – и выбросил ее тело в океан. Когда люди умирают таким образом, им понадобятся столетия, прежде чем жестокость сотрется из их души.

Флинн пожала плечами:

– Аляска – это ад. Там холодно, как в аду. Там темно, как в аду. У Гувера МакПоза отмерзал кончик хвоста и ушки. Поэтому он выглядит как исполнитель хип‑хопа. Хип‑хоп – это то, о чем говорил сегодня утром диджей по радио, такое направление в музыке. – В ее голове зазвучала песня «Полуночный поезд в Джорджию».

– Возможно, для котят там слишком холодно на улице. Грета положила себе большую порцию кускуса и быстро ее съела. Флинн заинтересовалась ребенком внутри Греты, ей было интересно – если он умрет, то попадет в рай или в ад? Мама говорила, это неправда, что все дети попадают в рай. Некоторых из них наказывали и отправляли снова на землю в качестве новых душ. Ее мама была одним из таких детей. Флинн знала, что Поппи уже побывала в аду и вернулась обратно, и Флинн пошла за ней. А папа – за ней. Сердце – это колесо. Она снова здесь.

– Ты веришь в реинкарнацию? – спросила Флинн.

– Нет, – сказала Грета, – а ты?

– Мы с тобой были хорошими друзьями во время Второй мировой войны. Мы были японками. Ты тогда была еще совсем маленькой. Я была генералом и играла на фаготе. Когда я умерла, ты держала мою голову. А потом написала письмо моей жене и дочерям. – Сердце Флинн сильно забилось, ладони вспотели, когда она представила, как это больно.

– Интересно. – Грета глотнула кофе. – А как ты думаешь, сейчас мы будем хорошими подругами?

– Наверняка, – ответила Флинн и налила себе стакан напитка «Тэнг». Он ей не очень нравился, но на банке было написано, что это напиток астронавтов. Флинн думала, что, возможно, когда‑нибудь захочет стать астронавтом, если, конечно, она проживет так долго. – Ты думала о том, чтобы взять приемного ребенка? Девочку?

– Что? – спросила Грета, – Откуда ты это знаешь?

– Значит, это правда? – Стало быть, папа не лгал. Грета должна стать ее новой матерью, пока ее старая мама не поправится, а Анна будет любить их обеих. Флинн знала, что бабушка всегда выслушает и поверит ей. Она не разозлится и не заставит ее сменить тему разговора, даже если Флинн начнет рассказывать о постройке Великой Китайской стены и каково это – работать в такую жару с израненными руками и ногами.

– Да. – Грета улыбнулась. – Мы удочерим особую маленькую девочку. Вообще‑то мы собираемся завести двух детишек. Внутри меня растет ребеночек. Разве бабушка не говорила тебе?

– Еще нет. А моя мама больна, она сумасшедшая. Как ты думаешь – она и вправду сумасшедшая? – Флинн достала сварочные очки с оптометром и поставила указатель на 20/20. Это помогало ей оставаться в обычном мире. Когда к ней приходили видения, она ставила 20/40. Сейчас Флинн не хотелось видеть слишком много. Подумав, она поставила самые безопасные 20/200 – полная слепота.

– Я никогда не встречалась с твоей мамой, милая. Но, скорее всего, она замечательная. Как ты думаешь, вы с папой надолго приехали к бабушке?

– Надеюсь, они обсуждают эту тему, пока мы тут разговариваем, – Флинн наклонила голову, словно могла их слышать. Где‑то по радио звучала песня «Чернила черные».

– Ладно, Флинн, расскажи, как ты развлекаешься. Чем вы с друзьями занимались на Аляске?

– О, у меня нет друзей, ведь у меня отклонения. Я ненормальная Флинни. Флинни‑дурочка, голова, как булочка, – это я.

– Но. какие‑то друзья у тебя есть? Флинн пожала плечами:

– Мои друзья – духи. Я хорошо известна и почитаема в мире духов.

Грета отпила кофе. Она совсем не разозлилась. А вот мама всегда злилась, когда Флинн говорила о таких вещах. Грета стала бы идеальной приемной мамой, а ее бабушка, Анна, помогла бы ей почувствовать этот мир духов. Флиин верила, что бабушка знала это, потому что вокруг нее горит свет. Духовный свет, свет шести ангелов, а может, и больше.

– Но у тебя же должен быть, по крайней мере, хотя бы один не воображаемый друг.

– Да, у меня есть, – сказала Флинн. Грета улыбнулась:

– Видишь? Я же говорила. Как ее зовут?

Флинн подкрутила колесики на тяжелых очках и посмотрела на Грету нормальным взглядом:

– Грета. Ее зовут Грета.

Грета наполнила стакан Флинн молоком и так долго молчала, что девочка начала беспокоиться. Она знала: она сбивала людей с толку, иногда внушала страх. Нет, это был не тот страх, который испытываешь от фильма ужасов, а словно ты объезжаешь картонную коробку на шоссе и боишься, потому что внутри может быть стекло или острые предметы. Наконец Грета сказала:

– У тебя богатое воображение. Может, ты станешь художницей?

Флинн пожала плечами:

– Мой папа художник. И я была художницей в других жизнях. В следующей жизни я планирую стать дизайнером, который делает вещи из голубого стекла. – Она выпила молоко и спросила, можно ли еще «Тэнга».

Грета взболтала бутылку, и Флинн смотрела, как оранжевые кристаллы кружатся в сыворотке, как маленькие астронавты, пытающиеся добраться до Луны.

– Мой папа, возможно, тоже сумасшедший. Мама‑то точно.

Грета мягко сказала:

– Ты думаешь, что и ты тоже?

Флинн улыбнулась, но не ответила. Как она могла ответить? Вместо этого она стала объяснять, как в прошлой жизни они с Марвином были мужем и женой, а Поппи, которая сейчас была ее матерью, была слепым пастухом по имени Ахмед, к которому ревновал Марвин.

– Он убил нас обеих в той жизни. – Флинн замолчала. Это было то, что люди обычно не хотели слушать. Именно поэтому они называли ее придурочной и «клиническим случаем». Она умела Видеть. Она Знала. Но она‑то в этом не виновата. Как раз перед тем, как мать исчезла из «Международной блинной» в Пенсильвании, она разозлилась на Флинн, потому что папа попросил ее рассказать какую‑нибудь историю, чтобы скоротать время, и Флинн поведала о времени, когда он был ее мужем – Сарти. Поппи повернулась и сказала:

– Почему ты не можешь вообразить, что однажды была Клеопатрой или королевой Елизаветой? Если ты веришь в прошлые жизни, зачем придумываешь такие бедные и несчастные? А? Почему ты превратила меня в слепого пастуха? – вспомнила Флинн мамино возмущение.

– Я не выдумываю, я вижу. Вижу все это, – сказала девочка матери.

– Нет, Флинн, ты не видишь. Ты все это придумываешь. Вообще ты понимаешь разницу между воображением и реальностью? – спросила Поппи.

– Да, понимаю. И реальность заключается в том, что я была японкой и индуской. Я была богатой и бедной, считалась известным лошадником в Англии и ведьмой в Америке. А сейчас я никто. Я даже не человек. Я – расстояние.

– Что? – спросил отец. – Что, милая?

– Я не человек, а расстояние между Нью‑Йорком и Калифорнией. Я каждая миля этого расстояния.

– Это интересно. – Марвин достал из кармана рубашки маленький блокнот и что‑то записал.

– О боже! – воскликнула Поппи. – Не поощряй ее, Марвин. Это не интересно, это не нормально. Почему мы не можем жить нормально?

– Потому что у тебя наркотическая зависимость, – объяснила матери Флинн. – В следующий раз я не приду к тебе на помощь. Ты все делала неправильно.

– Ладно, Флинн, достаточно, – попросил Марвин.

Мама плакала, ей было никак не остановиться, и это было последнее, что запомнила Флинн, прежде чем мама исчезла навсегда.

– Можно мне уйти? – спросила Флинн Грету и снова надела очки.

– Конечно, – сказала Грета. – Чем ты собираешься заняться? Наверное, по телевизору идут мультики?

– Нет. Спасибо. Я не люблю мультики. Можно, я пойду на задний двор? Я обещала бабушке его перекопать. – Флинн соврала, хотя обычно не любила обманывать. Но сейчас она кое‑что задумала, и пришло время осуществить это.

– Ладно, думаю, все будет в порядке, если ты пообещаешь никуда не уходить со двора. Скоро стемнеет.

– Я обещаю. Можно одолжить твое радио?

– Конечно. – Грета вытащила шнур из розетки, по крайней мере Флинн подумала, что она сделала именно это; девочка поменяла указатель на 200/600, эта установка делала мир проще: все в нем превращалось в простую форму, которая либо двигалась, либо оставалась неподвижной.

Во дворе у бабушки Флинн поставила радио на столик для пикника, достала лопату и начала копать. Надо надеяться, что бабушка не очень расстроится. По словам ди‑джея, под землей существовали некие музыкальные звезды, которые находились там уже около тридцати лет[15]. Конечно, ямы испортят бабушкин двор, но, если Флинн сможет найти группу «Роллеры из Бэй‑Сити», находка будет стоить того.

Через час непрерывной работы по перекапыванию двора Флинн приложила ухо к яме – ей что‑то послышалось внизу. Еле‑еле, какой‑то приглушенный шум, похожий на тот, который издает Гувер МакПоз, когда урчит на дне корзины с грязным бельем. Хотя она не могла быть абсолютно уверена. Она была бы счастлива хоть что‑нибудь отыскать. На самом деле, ей не так уж и хотелось найти там Роллеров из Бэй‑Сити или Рыцаря Глэдис. Что ей действительно хотелось найти, так это звездочку – одна звездочка стоила бы сотни рыцарей.

– Где твоя машина? – спросила Анна у Марвина, когда они вышли из ресторана.

– Я приехал на автобусе. И вернулся бы с тобой, если ты позволишь.

Анна выехала из Бостона по шоссе, ведущему на север. Она не знала, куда направляется, но решила, что лучше бы в Мэн. Сколько раз они с Хью совершали такие поездки за время их брака? Пятьдесят? Сотню? Образ дома навсегда отложился в ее памяти. Гостиная, освещенная ярким огнем камина, от жаркого воздуха усиливаются запахи: острый аромат березы и более слабые – старых пыльных ковров, полировки лимонного дерева и сосны на мебели и изделиях из металла и любимый слабый запах пляжа, который исходит из каждого укромного уголка.

– Куда мы едем? – поинтересовался Марвин.

– Не знаю. Ни малейшего представления не имею. – Анна свернула на следующий съезд с шоссе и поехала по второстепенной дороге, пока не заехала на закрывшуюся станцию обслуживания «Тексако». Там открыла окно, достала сигареты и уставилась на сгущающиеся сумерки. Слышны были звуки сверчков и древесных лягушек.

– Прямо как в средней школе. – Он рассмеялся.

– Что? – не поняла Анна.

– Каждая свободная парковка – идеальное место для занятия любовью.

Анна фыркнула:

– Ты пьян.

– И правда. – Он открыл пассажирское окно и взял у нее сигарету, потерпев неудачу с самокруткой.

– Я не хочу, чтобы вы здесь жили. Мне бы хотелось узнать Флинн поближе, но лучше, чтобы мы не слишком часто виделись, еелл вы сюда переедете. Я буду бабушкой, которая ходит на школьные постановки, но не буду шить костюмы для них. Ты понимаешь, о чем я говорю? Я не могу пережить это заново, Марвин. Извини.

– Пережить что?

– Материнство, печаль, все это. Я не хочу больше ни к кому привязываться. Для меня вы все словно восстали из мертвых. Все эти годы… Все эти годы – ни слова. Кто сможет постоянно жить с такой ношей? Ожидание со временем превращается в грусть. Это звучит ужасно, но мне проще было бы представить, что моя дочь, что все вы умерли. Траур проще, чем тревога. Чем любое подобное чувство, связанное с живыми людьми. – Анна вспомнила, какой милой Поппи была в детстве, любящей и послушной, почти совершенный ребенок. Но вспомнила, словно Поппи была дочерью близкой подруги, а не ее собственной дочерью. Как и любую мать, ее постоянно мучила мысль об опасности потерять ребенка – что она может умереть, ее похитят или с ней случится что‑нибудь ужасное и необратимое, – но это был просто животный инстинкт. Разумное, сознательное материнство было совсем ей не присуще. Конечно, Поппи была частью ее, но Анне казалось, что ее привязанность к дочери отличалась от привязанности других матерей к детям. Ребенок, который был прикреплен к ее телу, превратился в беспокоящий придаток. Нарост, опухоль. Ну, не совсем так, ничего злокачественного. Еще один палец на руке или на ноге, который в конце концов оторвало и который был бесполезен или не нужен.

– Извини, Анна. Прости меня за все. – Марвин положил свою руку на ее.

– Ну, – сказала Анна и выдернула руку. – Ничего не поделаешь. Я желаю вам всего хорошего. Держите меня в курсе, звоните время от времени. – Она прикурила еще одну сигарету и уставилась на старый торговый автомат, стоящий около станции. Это был автомат в стиле шестидесятых, такие выдавали кока‑колу в бутылках. Анна вспомнила, как приятно было пить газировку, ледяной налет, охлаждавший ладонь, холодное стекло у губ.

Странно, что аппарат все еще стоит в этом заброшенном месте.

Анна включила передачу, но остановилась.

– Подожди, прежде чем мы поедем, нужно посмотреть. – Она указала кивком на автомат и залезла в карман за мелочью. – А вдруг он работает?

– Нет проблем. Эта штуковина выглядит так, будто стоит здесь еще со времен правления Джонсона. Я схожу. – Он взял у Анны мелочь и вышел.

У Марвина на самом деле были восхитительные черты характера. Он казался невероятно терпеливым – со своей странной дочкой, со своей агрессивной женой и даже – Анна должна была согласиться – с ней. Несмотря на все выпады, он никогда не терял самообладания, не кричал в ответ. Да и вообще большинство мужчин отказались бы от такой женщины, как Поппи, уже давно. В том, как он любил жену и дочь, было некое великодушие. Твердое, без всяких условий. Даже сейчас, когда он говорил о Поппи, в его голосе не было ни следа горечи или негодования. И все‑таки было в нем и что‑то настораживающее. Что‑то темное, будто он недоговаривал правду до самого конца. Она не знала, что именно пугало ее.

Марвин вернулся, держа в руках холодную бутылку.

Анна вышла из машины.

– Восхитительно! – Она, странно воодушевившись, нашла открывалку в машине. Ледяная сладость была такой, какую она помнила, и запах бутылки тот же самый. Анна передала кока‑колу Марвину, тот выпил и вернул ей, и так по очереди они допили бутылку.

Флинн ждала бабушку и смотрела из окна в гостиной. Ей не терпелось начать их новую совместную жизнь. С тех пор как Грета вскользь упомянула об удочерении, волнение Флинн все нарастало, начиная с самого обеда, а сейчас, в восемь вечера, оно было просто критическим. Пора было спать, но она просто тряслась от нетерпения. Может, они с Анной купят новую одежду, и ей не придется носить вещи из секонд‑хенда. Флинн рисовала в своем воображении, как они переедут в большой дом, – огромный дом с множеством комнат и с большим количеством духов. Флинн не имела ничего против того, чтобы жить с душами мертвых людей: она всегда видела их, а они – ее. В доме бабушки жила убитая женщина, то есть она когда‑то жила здесь, но ее убили в другой стране. Несколько раз Флинн видела ее в ванной, и время от времени женщина сидела рядом с бабушкой, особенно когда Анна занималась медициной. Женщине нравился микроскоп Анны. А еще она разбудила Флинн холодным воздухом, сев прямо на ее кровать! Флинн чувствовала ее дыхание, хотя та и не светилась.

Женщина сказала: «Не подскажешь, когда начинается футбольный матч? Ты не проводишь меня до поезда, который едет в центр города?» Но Флинн ответила, что она может видеть женщину, но не может ей ничем помочь, и после этого она оставила девочку в покое.

Флинн знала, что люди, которые брали приемных детей, бесплатно получали дома от правительства. Ее папа и Грета могли бы пожениться, хотя Грета и сказала, что у нее уже есть муж. Флинн подумала, что она врет, так как у нее дома было так чисто, а на столе на кухне не было никаких писем или газет. Эта новая жизнь должна быть такой совершенной. Каждое утро, думая о Поппи, она немного плакала. Каждой ночью ей было очень грустно. Каждый раз, когда ее мать исчезала, Флинн чувствовала себя ужасно и даже была уверена, что скоро умрет. Хотя на этот раз, когда Поппи вернется, все будет по‑другому, намного лучше. Поппи будет жить в доме ее приемных родителей, и у нее будет собственная комната, чтобы принимать наркотики. Она не будет чувствовать вину из‑за того, что не заботится о Флинн, так как это будут делать другие люди. На двери комнаты ее мамы будет две лампочки – желтая и красная. Когда будет гореть желтая, Флинн будет приходить навестить ее. Красная лампочка обозначала бы, что заходить не нужно. Красный – цвет злобных проклятий, который заставлял Поппи говорить Флинн то, что она вовсе не хотела сказать.

Анна вошла, когда по радио звучала песня «Не могу отвести от тебя глаз».

– Привет, Флинн. – Анна немного убавила громкость.

– Я жду вас весь день. Я так рада, что вы дома. А то я уже начала волноваться.

– О? – сказала Анна. Девочка выглядела заторможенной и пепельно‑бледной – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Куда ты хочешь это отнести? – спросил Марвин из‑под двуспального матраса, который Анна только что вручила ему. Комковатый матрас, на котором спала Флинн, был старым и поношенным – нет оснований держать девочку в плохих условиях, пока она здесь.

– В комнату Флинн, – сказала Анна.

Флинн почувствовала, как ее сердце забилось от радости: бабушка уже купила ей новую кровать. Ей никогда ничего такого в жизни не покупали, кроме как на Рождество, а сейчас ей давали что‑то ее в ее комнате. Она обняла Анну за талию, зарылась лицом в бабушкин свитер, пахнущий лавандой, дымом и чесноком.

– Это и будет приемным домом? – Флинн представляла нечто большее, но, может быть, людям нужно подписывать разные документы, пока правительство выделит им большой дом.

– Что, дорогая? Чем это будет? – Анна посмотрела на внучку, на ее личико, прекрасное, словно цветок, распустившийся и излучающий свет. Каждая маленькая девочка очаровательна, но эта была даже более чем прекрасна: у Флинн были мамины четко очерченные губы, румяные щеки и темные кудрявые волосы Марвина. Ее глаза были темно‑карего цвета, почти черные, и сверкающие. Анна удивилась, как много времени прошло с тех пор, когда она последний раз дотрагивалась до ребенка, просто так, в порыве чувств, а не по необходимости. Ей вдруг вспомнилось, как раз или два Поппи обнимала ее также, как Флинн сейчас, прижимаясь головой к животу. Как давно это было.

– Грета сказала мне, – мягко сказала Флинн.

– Сказала тебе что? – спросила Анна и потрогала ее теплые щечки.

– Что я буду здесь жить. С тобой и с ней.

– Что? Нет, я…

– Я всю жизнь тебя ждала.

То, как она это сказала, или события этого вечера, или прикосновения ребенка заставили Анну немного растаять. В конце концов, в девочке течет ее кровь. Но более того: она внучка мужа, частичка его. Генетический материал, закодированный в структуре ДНК Флинн. Анна удивилась тому, как долго этот очевидный факт не приходил ей в голову. Множество маленьких частичек Хью проглядывало в девочке – наклон головы, линия бровей, предпочтение фруктов комнатной температуры – малейшее напоминание было словно его возвращение.

Она села рядом с Флинн. В машине Анна сказала Марвину весьма определенно, что через две недели они должны уехать. Короткого приезда достаточно, это никому не повредит, позволит Анне и Флинн поближе познакомиться друг с другом. И это недостаточно долгий срок, чтобы могла возникнуть привязанность.

Анна включила радио: звучали песни семидесятых годов. В соседней комнате Марвин начал подпевать, она присоединилась к нему, и они вместе спели песню, как до этого вместе выпили бутылку кока‑колы.

К концу вечера Анна почувствовала, что что‑то изменилось, – словно какое‑то решение принято, только она все еще не знала – какое. Когда она посмотрела на часы, оказалось, что три часа просто пролетели, пока они с Флинн рылись по шкафам, передавая друг другу коробочки с украшениями, которые Анна не открывала с момента переезда.

– Я люблю готовить, – сказала Флинн, перелистывая старую поваренную книгу. Она надела старое платье, которое Анна хранила из‑за нежных воспоминаний, со времен, когда они с Хью начали встречаться. К радости Анны, Флинн с воодушевлением копалась в вещах. Поппи никогда не волновали украшенияи или духи, которые у Флинн теперь были в изобилии.

– Видишь это колечко с бриллиантом? – Анна достала двухкаратовое кольцо, которое досталось ей от матери Хью. – Это принадлежало твоей прабабушке. Когда‑нибудь оно будет твоим. Все эти драгоценности будут твоими.

– А когда? – спросила Флинн, добавляя очередной браслет к куче уже нанизанных на запястье.

– Скажи мне, Флинн, – спросила Анна, еще раз вспомнив, что Хью не любил охлажденные фрукты и напитки. – Если бы я сказала, что на кухне тебя ждет виноград, где бы ты стала искать – на кухонном столе или в холодильнике?

Флинн недоверчиво посмотрела на нее:

– На столе, зачем же держать его в холодильнике?

 
Глава VII
 Девятый орден ангелов


На работе никто не знал, что Джек болен, – состояние здоровья было его личным делом, и он не собирался об этом рассказывать. Возможно, только Джейн догадывалась: недавно она начала спрашивать «Как у вас дела?» с неким намеком – похоже, уже поговорила со Стюартом. Однако Джек не переживал: в этом консервативном офисе, где водились и правые, и представители пуританской Новой Англии, ей было что скрывать, так же как нему.

Прошел уже месяц и восемь дней, как он ушел от Стюарта. Или, если точнее, с тех пор как ему указали на дверь. Его выбросили на обочину, выкинули, как использованную прокладку. Один месяц, восемь дней и двенадцать часов с того момента, как Джек был вынужден полагаться на жалость к самому себе, а не на помощь Стюарта, чтобы пережить ночь.

Сквозь открытую дверь его кабинета было прекрасно видно, как толпами входят сотрудники. Джек притворялся, что изучает биржевые сводки, и исподтишка наблюдал за поведением тех, кто проходит мимо. Ничего не изменилось – те кто всегда игнорировал его, так и продолжали игнорировать, а относившиеся по‑дружески махали рукой как обычно.

В десять часов он взял трубку, чтобы позвонить Стюарту, но затем передумал. Джек уже звонил несколько раз – пятнадцать, если честно, – на первой неделе, но партнер вешал трубку, как только слышал его голос. Два дня назад Джек оставил сообщение на автоответчике, в котором просил Стюарта позвонить ему на работу, если вдруг тот захочет поговорить. Сейчас, разбирая кучу папок на своем столе, он думал, что, возможно, сделал ошибку. Стюарт мог подумать, что у него уже был кто‑то еще, и поэтому Джек не оставил свой домашний телефон. «Я такой идиот!» – И он сильно ударил кулаком по столу. Почему просто не сказать, что у него все еще нет домашнего номера? Джек знал, как Стюарт подозрительно относился к его работе. «Какой идиот!»

Молли, его секретарша, появилась в дверном проеме кабинета:

– Тебе что‑нибудь нужно? Я была в наушниках. Извини.

– Нет. Я разговаривал сам с собой. – Он махнул рукой. – Продолжай в том же духе.

После ухода от Стюарта Джек два дня провел в отеле. Неплохое временное пристанище: дешевле, чем снимать квартиру, кроме того, там были горничная, спортзал и забитый выпивкой бар. Бармена звали Эйс, и Джеку хотелось остаться здесь именно потому, что это имя звучало так по‑голливудски. Даже сам Роберт Митчем был бы доволен, если бы коктейли ему приносил парень, выглядевший почти как актер. Но в конце концов в отеле Джеку сделалось еще более одиноко. В вестибюлях и коридорах сновало множество помешанных на деньгах молодоженов, слишком бедных, чтобы позволить себе поездку в Канкун; толстых, лысеющих бизнесменов, недавно разведенных женщин с безнадежно потерянной талией. Общество было угнетающим. Однажды бессонной ночью бродя по улицам, Джек наткнулся на пансион с объявлением о сдаче комнат на неделю и на следующий день снял весь третий этаж – шесть комнат, донельзя грязных. Однако он почувствовал уединение и пространство; это стало первой причиной, почему он остался жить в этой грязи, другой причиной было то, что он мог оградиться от всех. Джек попросил хозяина покрасить комнаты. Предпочтительно не совсем в белый цвет, а в какой‑нибудь пастельный оттенок.

– А? Покрасить? – спросил хозяин пансиона. – Что?

– Покрасить. Краской. Таким жидким цветным веществом, которое наносят на стены.

– Покрасить? – повторил тот.

– Вы не могли бы прийти и выкинуть весь хлам? – в итоге сказал Джек.

– Да‑да, все будет убрано.

Конечно, от прежних обитателей комнат осталась куча старья. Джек был одновременно раздосадован и заинтригован следами тех, других жизней. Здесь были неисправные электроплитки и разбитые кружки, порванные рубашки и испачканные, продавленные матрасы, в одной из комнат лежало множество игрушек, все они были или сломаны, или испорчены. Он нашел шесть книжек «Посмотри и скажи», и ни в одной животные не издавали верные звуки: в первой свиньи мычали, в другой кричали по‑ослиному. Но больше всего ему понравилась та, где слоны верещали, как мартышки, а обезьяны рычали, словно львы. Несколько кубиков «Лего» были разломаны, и во всех экземплярах «Монополии» недоставало денег или собственности. Джек чуть было не позвонил Стюарту в первый же вечер, чтобы рассказать ему о неудачливом продавце игрушек, который прежде жил в этой комнате, но потом струсил. Джек очень скучал по своему другу. Забавно – он никогда бы не подумал, что все окончится так, что он потеряет дорогу домой, как сломанная заводная игрушка.

Как бы то ни было, в пансионе он получил то, чего хотел – уединение. Ту особую изолированность от всех, которую можно почувствовать только в месте, населенном людьми временными и неприкаянными. Никто его не замечал, и никого не интересовало, кто он такой. Не нужно было здороваться с соседями в лифте. Никто от него ничего не ожидал. Воздушный матрас и кое‑что из туристского снаряжения, которые он купил, делали жизнь более чем комфортной – с точки зрения философии дзен. Стюарт отправил Джеку в офис его вещи, среди них костюм от Армани и пять лучших рубашек. У Джека была пара джинсов и единственный свитер, все еще пахнущий стиральным порошком, которым пользовался Стюарт.

Джек посмотрел на бумаги на своем столе. Нужно купить одежду: он носил костюм от Армани в течение месяца, и сейчас брюки были пыльными на отворотах и немного испачканы вином. Он пил его прошлой ночью после того, как проследил за Гектором до захудалого многоквартирного дома в южном конце Бэк‑Бэй. Входная дверь была заперта. Джек ждал около часа, пока один из жильцов не вышел, и он смог попасть в холл. Там было пятнадцать почтовых ящиков. Джек предположил, что «Г. Рамирез и Р. Элсассер, квартира девять» принадлежал Гектору. На букву «Г» был еще некто «Г. Джонсон». Совершенно определенно, Гектор жил в девятой квартире, третий этаж.

С тех пор как Джек ушел от Стюарта, он каждый день в одно и то же время подъезжал к корейской лавке. И прошлой ночью впервые застал там Гектора. Он припарковался на другой стороне улицы, наблюдая, как парень болтает с каким‑то престарелым гомиком, сияя улыбкой, предназначенной «только для вас»: немного солнечного сияния, припасенного исключительно для этого случая. Гектор был в желтой рубашке – он почти всегда носил желтое – и казался еще более привлекательным, чем его помнил Джек, хотя, возможно, на него повлияли те изгои с прокуренными лицами и пьяными глазами, среди которых он жил последнее время. В сравнении с ними любой выглядел бы отлично. Вид у парня был немного сонный, это устраивало Джека.

К счастью, Гектор ушел без мужчины, с которым разговаривал, и проследить за ним, скрываясь среди медленно катящих машин, наполнявших улицы в час пик, было нетрудно. Джеку надо было поговорить с ним, рассказать Гектору, что он болен, но Джек подумал, что будет проще сделать это в квартире, а не на углу оживленной улицы. Выяснив адрес, Джек поехал домой. Он поговорит с ним завтра вечером или послезавтра, надо будет только узнать, что означает «Р» на его почтовом ящике.

За прошедшие несколько недель Джек решил, что, должно быть, влюбился в Гектора. Нет никакого другого объяснения той боли в сердце, которую он испытывал, думая о мальчишке. Конечно, это была совсем не та любовь, которую он делил со Стюартом: он чувствовал присутствие Стюарта везде, в каждой своей мысли. Гектор же был ничем, пустотой, в которую можно было ускользнуть, чтобы снять напряжение постоянной заботы и долга, которое разделяли они со Стюартом.

Нелегко будет рассказать Гектору новости, но Джек был готов, он сделает все что угодно. Он заберет Гектора с собой, и оба будут прекрасно жить на заработок Джека. Гектор получит все, что только пожелает, и будет делать, что захочет, может работать, а может и не работать. Самое главное – Джек сможет о нем позаботиться. Ему хотелось научить Гектора многим вещам – в конце концов, он был еще мальчишкой, с подростковыми манерами и привычками. Джек сомневался, что Гектор бывал в музеях или в опере, вряд ли он когда‑нибудь бывал за границей. Прекрасно было бы наблюдать, как в Гекторе развивается чувствительность, как он переходит за порог мальчишества. Только эти фантазии помогали ему заснуть.

От доктора Мозите Джек узнал, что Стюарт сдал анализы и результаты были отрицательными.

Только около одиннадцати Джек приступил к работе. Он достал кучу папок из коробки с входящей документацией и насчитал шестнадцать, которые должен был рассмотреть еще на прошлой неделе. Предельные сроки сдачи отчетов наверняка уже прошли.

Он взял файл Кобаяши, своего самого требовательного клиента – и самого выгодного клиента компании. Его поручили Джеку в прошлом году, когда он был на вершине уверенности и успеха: все, к чему бы он ни прикоснулся, превращалось в золото. Президент компании, старый грубый бостонец с родословной длиннее, чем у Бога, на последней рождественской вечеринке сказал ему, громко, чтобы все могли услышать:

– Моя жена обрабатывала меня, чтобы я позволил тебе пройтись с ней по магазинам.

– Да? – Джек напрягся, раздумывая, что последует дальше. В офисе никто не знал о его ориентации. Только Джейн была в курсе его личной жизни. Он натянуто улыбнулся и приготовился выслушать колкие замечания о геях и их тяге к стильным штучкам и различным аксессуарам.

– Да, она говорит, что, если ты сумел добиться стопроцентной прибыли в шестидесяти процентах случаев, на что же ты способен у стойки возврата в магазине «Сакс»?!.

Люди смеялись от души, и Джек тоже.

– Жена собирается покупать норковую шубу и хочет, чтобы ты пошел с ней и помог вернуть деньги в двойном размере.

Весь вечер Джек был в ударе: никто еще не подбирался так близко к дружескому вниманию Хэнка Шермана.

Он взглянул на лист с информацией о клиенте, прикрепленный снаружи папки. Этот отчет был его детищем, и никогда прежде, до этих последних двух недель, Джек не позволял себе пренебречь им. Он работал с этим клиентом предприимчиво, старательно и педантично – Кобаяши был очень придирчив, он уже прошел три инвестиционные фирмы, прежде чем его дело легло на стол к Джеку. Показать убыток более чем за два квартала было бы концом, и Джек знал это. Он понял одну простую истину о японских корпорациях – ты входишь через боковую дверь со скромностью разносчика пиццы. Обмениваешься с ними любезностями, спрашиваешь о погоде, об их женах, как дела у детишек в школах, и лишь потом уделяешь внимание делам, но непременно так, словно ты попал сюда по чистой случайности: «Так получилось, что у меня с собой пицца для продажи, не хотите приобрести?» И тогда и продавец, и покупатель притворяются, что обмен деньгами есть действие их недостойное, но необходимое.

Джек взял трубку и сказал секретарше:

– Молли, мне нужно, чтобы вы позвонили в Токио.

– Опять? – в трубке заскрежетал ее гнусавый бостонский акцент.

– Что значит «опять»?

– Ты просил сделать это еще вчера утром. Я уже распечатала материалы по телефонной конференции.

– Конференции?

Джек словно увидел выражение лица Молли за стенкой, когда она сказала:

– Да, сэр.

Его сердце сильно забилось. Он почти ничего не помнил, только что‑то отдаленное и смутное. Из‑за этого стресса память никуда не годилась, мозги словно решето. Может, это сумасшествие? Без всякого сомнения, алкоголь и бессонные ночи сделали свое дело.

– Где отчет?

– В корзине с входящей документацией, – скептически произнесла Молли. – Напечатанный, откорректированный, скопированный и разосланный для встречи в два часа.

– Тогда ладно, – сказал Джек. – А я знаю об этой встрече?

Молли едва слышно вздохнула:

– Она отмечена на вашем календаре.

Джек поблагодарил ее и повесил трубку. Боже! Он проверил расписание. Встреча с главами фирмы и самим Хэнком отмечена карандашом аккуратным почерком Молли. Он назначил эту встречу? И какова повестка дня? Почему, черт побери, он не может вспомнить события двух предыдущих дней?

Джек медленно вдохнул и выдохнул. Черт! Все происходит слишком быстро. И он слишком много пьет, и он потратил слишком много времени на поездки к тому углу и к своей бывшей квартире – посмотреть, горит ли свет, спит ли Стюарт. Кроме того, он принимал огромные дозы перкодана, который прописал ему Мозите, чтобы заглушить боль от недавно появившейся экземы. И запивал его водкой – вот так вот. А теперь он не может вспомнить, хоть убей, он ли назначил это совещание, или Хэнк, или кто другой из руководства. Джек взял распечатку переговоров с мистером Кобаяши, подготовленную Молли. Вероятно, он предложил больший и слишком рискованный биржевой портфель, двигаясь от стабильного роста к более активным, но сомнительным вложениям. Отчет был на шестнадцати страницах, и половина высказываний Джека, записанных Молли, сопровождалась вопросительными знаками – почему он так невнятно говорил? Однако смысл был ясен: Джек порекомендовал компании вкладывать деньги в приобретение произведений искусства и раритетов и предложил уполномочить его или агента фирмы посетить распродажу вещей Джеки Онассис в Сотби. Джек пришел в ужас – неужели он действительно убеждал руководство фирмы, занимающейся электроникой, покупать жемчужные ожерелья и зажигалки? Единственное что можно сделать в этой ситуации, – это не отступать, а представить дело так, что вклады в имущество будут приносить доход, очень даже немалый и довольно долго. А если у кого‑то возникнут сомнения, он будет парировать их с уверенным превосходством специалиста.

Молли позвонила в два десять, сказать, что все ждут только его:

– Собрание уже началось, Джек. Хэнк просил, чтобы я тебе напомнила.

– Хорошо. Спасибо. – Джек схватил со стола четыре верхние папки, пригладил волосы и отряхнул одежду.

Молли подозрительно покосилась на шефа, когда тот повернулся направо, затем налево.

– Конференц‑зал на третьем этаже, – сказала она.

– Точно.

– Хорошо что ты присоединился к нам, Джек, – произнес Хэнк, когда Джек вошел. Шесть руководителей фирмы – седьмым был Джек – повернулись, глядя на него.

– Приношу свои извинения за опоздание. – Он занял место напротив Хэнка.

– Хорошо. Как вам известно, Джек предложил нашим важнейшим клиентам делать вложения в искусство и коллекционные раритеты. Пусть расскажет нам о специфике распределения инвестиций, потенциальной прибыльности и способах управления рисками. – Хэнк кивнул головой в его сторону.

Джек налил стакан воды из графина и посмотрел в окно, где клены и дубы только начали менять цвет.

– Джек, ты готов?

– В полной готовности. – Он разложил папки.

Хэнк встал, уменьшил свет, один из партнеров подвинул к Джеку ноутбук и развернул монитор так, чтобы всем было видно.

– О, понимаете, эта презентация подготовлена не в электронном виде. Я подумал, что лучше будет дать вам общее представление, выслушать ваши мнения и учесть все замечания, прежде чем готовить все в окончательной форме.

– Ну как, согласимся? – спросил кто‑то.

– Я просто хочу подстраховаться, – сказал Джек. – В конце концов, это счет Кобаяши. Я должен быть во всем уверен.

– Никаких визуальных материалов? – поинтересовался Хэнк, держа руку на выключателе.

– Не для этого собрания. – Джек заметил в углу старомодный мольберт с бумагой для рисования и маркеры. – Хотя вот. – Под воротником выступили капельки пота и побежали вниз по спине. Он взял самую верхнюю папку, встал и перенес мольберт на середину комнаты. – Значит, так, идея заключается в том, чтобы сделать сплит[16] пятьдесят на пятьдесят: половину вложить в самые эффективные ресурсы, а остаток направить на искусство. Сейчас…

– Подожди‑ка минутку, – сказал один из партнеров, Джек оглянулся. Это был Эван, самый молодой, недавно ставший старшим партнером, привлекательный парень, похожий на киноактера. Джек часто интересовался, была ли у него семья. Было известно, что Эван приехал из Батон‑Руж, и Джек никогда не слышал, чтобы он упоминал о жене или подружке. – Джек, в своем отчете ты говоришь о сплите семьдесят на тридцать. Я так понял, что теперь ты предлагаешь пятьдесят на пятьдесят?

– Ну да. Это то, что я хотел решить на собрании. Если бы мы убедили Кобаяши вложить пятьдесят процентов своих инвестиций в искусство, то смогли бы маневрировать второй половиной на голубых фишках[17], разграничивая четыре области производства: фармацевтические, телекоммуникации, электронные и, например, оказание услуг.

– У меня большие сомнения по этому поводу, – буркнул кто‑то еще.

– Подумайте…

Джек нарисовал зеленым маркером большой круг, разделенный на четыре части, означающие их богатейших клиентов. Он сам не понимал, что делает, – предложи кто‑то другой такой дурацкий план, он бы немедленно его отклонил. Это было полным абсурдом. Объекты поп‑культуры не имели фиксированной ценности: жемчужины Джеки О. завтра станут дешевле банок из‑под супа «Варол». Джек рисовал процентные соотношения и доли красным и фиолетовым маркерами, начиная успокаиваться. Он знал, что будет дальше, – сегодня Хэнк придет к нему поговорить с глазу на глаз и холодно и вежливо, в старомодном новоанглийском стиле сообщит, что фирме нужна непрерывная командная работа и проверенные стратегии капиталовложений, а не подобные дикие выходки.

Джек говорил много и сбивчиво, выдумывал цифры и выкладки, словно провел много часов за изучением этой темы. Не оборачиваясь, чтобы не встретиться глазами с коллегами, он обращал свои замечания окну.

– Как показала динамика цен на предметы, принадлежавшие Джону Кеннеди и Мерилин Монро, инвестиции в поп‑культуру гораздо менее рискованны, чем во многие обычные ресурсы. Вне сомнения, их стоимость защищена от буферизации и волятивности, которым подвержены товары, скажем, технологические. Мы можем потерять интерес к телекоммуникациям, сменим марку обуви и безалкогольных напитков, но никогда не предадим своих героев и идолов.

Джек надел колпачек на маркер и повернулся. К его удивлению, никто не ухмылялся и не обменивался тайком взглядами. Ему внезапно стало нехорошо, он сел и налил себе воды.

– Джек, это самая интересная идея, которую я когда‑либо слышал, – начал Хэнк. – Я уже одобряю это в качестве эксперимента, поэтому, если у кого‑то есть другие идеи, самое время выложить их на стол.

Прошло несколько мучительных минут, но никто не проронил ни слова.

– Знаю, это немного радикально и в прошлом не было частью стратегии фирмы, но мы живем в новом мире. – Джек почувствовал себя увереннее.

– Отчасти я согласен с Джеком, – сказал Эван. – Мне нравится идея введения разнообразных новаций. Хотя, по‑моему, пятьдесят на пятьдесят – это перебор.

Хэнк перевел взгляд с Эвана на оставшихся представителей группы:

– Другие мнения, позитивные или наоборот? Джек был поражен безразличием присутствующих;

неужели потеря счета Кобаяши – ведь он его уже почти потерял – не взволнует их?

Встреча длилась еще полчаса в легких спорах о процентных ставках, о соотношении явлений массовой культуры и произведений изобразительного искусства. В желудке Джека бурлило, он размышлял то о Стюарте, то о Гекторе, и у него звенело в ушах.

– Хорошо, Джек, в прошлом твои инстинкты по поводу этого счета были безукоризненными. Это, наверное, наш лучший портфолио[18]. Итак, я отдаю все в твои умелые руки, поступай так, как считаешь лучше. Я не выслушал ни одного серьезного возражения. – Хэнк снова посмотрел вокруг. – Съезди на «Сотби», посмотри, что выставлено у Кристи. Я выделю шесть месяцев на этот проект, чтобы он удался или провалился. И затем мы либо предоставим его другим клиентам в качестве новой стратегии капиталовложений либо остановим. – Он холодно улыбнулся Джеку: – Не наделай ошибок.

Джек улыбнулся в ответ. Боже! Он бы предпочел быть уволенным сейчас, а не через шесть месяцев, когда все рухнет, а он уже купит ботинки Джуди Гарленд и детское платье Мерилин.

Необходимо работать двенадцать, а то и тринадцать часов в день, чтобы хотя бы в общих чертах представлять, что же он предложил. Прямо со следующей недели он возьмется за дело как следует. Он будет работать по выходным. Однако сейчас он решил на денек все отложить. Он все еще не пришел в себя. В ушах звенело, голова болела так, будто кто‑то въехал ему локтем в переносицу. Джек сложил все папки в портфель, выключил компьютер и взял ноутбук, чтобы по пути отдать его Молли.

– Пожалуйста, позвони и назначь телеконференцию с Токио, когда Кобаяши будет удобно, – попросил он секретаршу. – И составь мне список ближайших аукционов у Кристи. Это все, пожалуй.

– Джек? – Молли встала и подошла к нему. – Все в порядке? – Она посмотрела на него, нахмурив брови, и потрогала его галстук.

– Все в порядке, моя дорогая. – Джек улыбнулся. – Мне немного нездоровится, вот и все. Низкий атмосферный фронт, надвигаются зоны высокого давления. Дома я собираюсь немного отдохнуть.

Молли кивнула и отряхнула его пальто.

– Что это? – удивилась она.

– Полагаю, это «силли стринг»[19].– Джек заметил крошечные цветные ленточки и на отвороте брюк. – Я пришел на корпоративную встречу, одетый в костюм от Армани и «силли стринг»! Супер! Мне кажется, ты не могла не заметить этого, прежде чем я вошел к ним, словно только что побывал на дне рождения пятилетнего ребенка.

Она засмеялась:

– Увидимся в понедельник. Я позвоню тебе домой, как только будет известно время, даже если время будет неурочным.

– Что такое неурочное время, я узнаю позже. Лучше я позвоню тебе. Мой телефон неисправен.

– О, у меня есть номер твоего сотового, – сказала она, перелистывая настольный блокнот.

Они со Стюартом пользовались одним сотовым. И он остался у Стюарта.

– Нет, он тоже не работает. Я сам позвоню. Молли размотала «силли стринг», обмотавшуюся вокруг пуговицы на рукаве, и выкинула ее в мусорное ведро. Затем отдала честь:

– Как скажете, Капитан Кенгуру.

– Какая ты смешная, – хихикнул Джек и направился к лифту.

Он добрался до пансиона, растянулся на матрасе, налил двойную порцию скотча и запил им лекарство, глядя в окно на пелену дождя. Температура была всего тридцать семь и семь, и он чувствовал себя неплохо, только немного знобило. Джек снял галстук и расстегнул рубашку. Надо было зайти в магазин по дороге – у него не осталось никакой еды, и не во что переодеться. Внизу на улице шумел транспорт, был час пик, люди возвращались домой к ужину, женам и вечерним семейным посиделкам. Он ужасно скучал по Стюарту, скучал по всякой мелочи, которую прежде не считал чем‑то сверхъестественным, как, например, чистые рубашки и сладко пахнущая, мягкая одежда, которую Стюарт клал на кровать, чтобы он мог переодеться, когда приходил домой, – спортивные свитера, казалось, были еще теплыми после сушилки. Сейчас, зная, что Джек не очень хорошо чувствует себя, Стюарт нянчился бы с ним и приготовил ему одну из волшебных, целительных ванн с ароматическими солями и маслами.

Он знал, что ему действительно нужно отдохнуть, но конец дня всегда напоминал ему о Гекторе, и желание Джека увидеть его пересилило недомогание и усталость. Он налил себе еще скотча, быстро выпил и вышел под дождь.

По заднему фасаду здания тянулись пожарные лестницы, пересекая этажи вдоль каждой квартиры. Джек нашел окна тех двух, в которых мог жить Гектор. В одной из квартир было темно, и он полез по пожарной лестнице ко второй, радуясь, что дождь заглушал дребезжание металлических ступенек.

Добравшись, Джек медленно присел на корточки на небольшой площадке под освещенным окном. Через пятнадцать минут он решил, что либо жильцов нет дома, либо они в другой‑комнате. Ни одна тень не скользнула за стеклом, не слышалось никаких голосов. Джек приподнял голову над оконной рамой. Мебель была покрыта пластиковыми чехлами, на кофейном столике лежали салфетки. Под сервировочным столом спал маленький пудель, на стене висела фотография четырех или пяти белокожих детишек – это было заметно даже с большого расстояния. Затем, шатаясь, в комнату вошел пожилой человек. Это не квартира мальчика. Джек на цыпочках подкрался к другому окну, там было темно, но свет из окна напротив позволил разглядеть детский манеж и разбросанные игрушки – здесь Гектор тоже не может жить. Как только Джек решил спуститься, в комнате зажегся свет. Он аккуратно подкрался к стеклу и взглянул внутрь только тогда, когда услышал шум телевизора. Женщина с младенцем на руках стояла спиной к окну, и ребенок с маленькими обезьяньими глазками, казалось, смотрел прямо на Джека. Он вздрогнул. В чем же дело? На каждом этаже по пять квартир. И Гектор должен жить здесь, если только он не Г. Джонсон из квартиры номер два. Конечно, тот пожилой мужчина может быть отцом Гектора, а эта женщина – его матерью. Но, вглядевшись, Джек понял, что ей не больше двадцати пяти. Маленькая и толстенькая, темноволосая, как Гектор, наверное, она его сестра. Может быть, она недавно развелась, и поэтому на почтовом ящике написано «Р. Элсассер»? У женщины был совсем другой физический тип: через пять лет она будет толстой, ее фигуре не хватает изящности и длинноногости ее брата. О, какие у Гектора ноги! Джек словно почувствовал ноги Гектора, с крепкими мускулами, очень сильные, прохладные и гладкие, словно листья пальмы. Он спустился на одну ступеньку и сел. Бедный Гектор, он живет здесь с уродливой сестрой и хныкающим ребенком. Ведь с его изяществом легко найти человека, который бы его приютил, и нет ни одной причины, по которой он должен жить так. Джек знал, что, хотя испанцы и не считают себя пуританами, их семейный уклад все же очень сильно отличается от представлений обычного американца.

В комнате появилась другая тень. Джек снова приподнялся. Это был Гектор, в шелковой рубашке кремового цвета – в сочетании с черными глазами и волосами она выглядела очень дорого и привлекательно. Сердце Джека забилось чаще. Гектор улыбнулся девушке, взял ребенка, поцеловал его и игриво подбросил в воздух. Джек смотрел на дешевую мебель, пластиковые цветы и картинки в медных рамках, которые, несомненно, куплены в магазине уцененных товаров под цвет дивана. Позади светился проем грязной кухни, даже отсюда были видны тараканы, бегающие по пятнистому линолеуму.

Гектор положил ребенка в манеж, повернулся к женщине и обнял. Джек почувствовал пустоту в желудке, дыхание перехватило от шока. Он ожидал всего что угодно, но подобной сцены опасался больше всего. Гектор целовал ее. Мысли Джека проносились с бешеной скоростью. Его кинуло в дрожь, лицо горело, он чувствовал себя так, словно его легкие были наполнены битым стеклом, и каждый вздох причинял боль. По какой‑то необъяснимой причине он вспомнил тренера в подготовительной школе. Хэл Дэвис был толстым мужчиной с одышкой, вонявшим сигаретами и чесноком, и он постоянно выматывал Джека на тренировках. Никогда в жизни Джек не был таким сосредоточенным и целеустремленным, он вставал на рассвете и выходил на водную дорожку, шел ли дождь или светило солнце. Чем больше он тренировался, тем выносливее становился, и в те подчиненные дисциплине годы все в его жизни было безупречно: прекрасный выпускной балл, достижение всякой поставленной цели, монашеские ночи в выходные, когда он ложился спать в восемь тридцать. Его первая пивная вечеринка в ночь перед окончанием школы стала последней. Джеку было не сложно держаться подальше от вечеринок и студенток. Вопреки тому, в чем он убеждал Стюарта, он был девственником с еще неопределенной сексуальной ориентацией почти до девятнадцати лет. Он просто не думал о сексе, пока не бросил греблю. На каникулах, когда не нужно было думать о занятиях, молодой человек заканчивал тренировку и принимался читать романы. Стюарт умер бы со смеху, представив Джека во всем его атлетическом великолепии в спальне за чтением книги «Гордость и предубеждение». Это были годы Стендаля, и он перечитывал «Красное и черное» десятки раз.

В спорте Джек вполне тянул на олимпийский уровень, никто и не сомневался в этом. В свое время он даже получил предложения об обучении со спортивной стипендией от четырех колледжей Лиги плюща. Он не получил место в национальной сборной из‑за каких‑то восьми десятых секунды.

Когда в последний год обучения Джека у Дэвиса случился сердечный приступ и ему пришлось уволиться, что‑то произошло со спортивным духом Джека. Он все так же усердно греб, так же тщательно тренировался, но та волшебная сила, которая вела его все это время, куда‑то исчезла. Пространство уменьшилось, а время замедлило ход. Джек ничего не имел против нового тренера, молодого парня, да к тому же еще и мулата, но гребля всегда напоминала ему тренера Дэвиса. Джек обижался на него, думал, что ненавидит этого человека, боялся его постоянного раздражения, но он просто не мог выступать по‑прежнему без несносного присутствия Дэвиса. Легко достичь физической формы, научиться правильному взмаху, скольжению и самому гребку, и возврату, и улучшить свое время, но великие гребцы должны быть движимы какой‑то страстью – быть может, направленной в никуда. Дэвис никогда ничего не прощал, так же как и отец Джека. Тренер скупо раздавал похвалы, казался разочарованным и неудовлетворенным. Это наполняло Джека злостью и решительностью, что помогало оттачивать технику. Некоторые гребцы намеренно ссорились со своими подружками или родителями, чтобы добиться нужного настроения. Дэвис обычно говорил: «Великие гребцы или плывут к чему‑то, или уплывают от чего‑то. Вариант выбирай сам». Самому Джеку казалось, что он плывет из никуда к неизвестной цели. Ответы, которые он искал, только зарождались, может быть, он даже не осознавал самих вопросов.

Сразу после того, как умер Дэвис, Джек греб в паре и побил свой личный рекорд, с этим временем он мог бы занять третье место в национальной команде. Но он вытащил байдарку на берег, ушел и больше никогда не возвращался.

Сейчас Джек смотрел на Гектора и его женщину и чувствовал себя, как в тот день, словно он добрался до дальнего берега после долгого путешествия и обнаружил, что совсем себя не знает. С Гектором Джек обманул себя сам, он не позволял себе замечать признаки очевидного. Джек предполагал, что у парня могут быть другие мужчины, но такой лжи он не ожидал. В самые мрачные моменты он думал о том, что у Гектора может быть женщина, но это было совсем не то, что увидеть все своими глазами. Джек был мужчиной, который любил мужчин, – и это было все, что он мог сказать о себе и что было правдой. Когда начала проявляться его гомосексуальность – сразу после того, как он бросил спорт, – Джек не пытался бороться с ней или отрицать ее. Вовсе не желание достичь, победить, попасть в олимпийскую сборную заставляло его каждый день вставать спозаранку. Ему была необходима эта жизнь, заполненная трудом; шестнадцать часов тренировок в день не оставляли времени для мыслей о свиданиях и девушках. Когда он, закатывая глаза, говорил: «Тренер Дэвис – нацист на воде», это было заготовленным объяснением для его отца, его семьи – всех, кто спрашивал о подружках. А в итоге Джек обнаружил, что он был гребцом, который пытался уплыть.

Джек еле сдержал себя, чтобы не заколотить по стеклу, ударить изо всех сил по лицу Гектора. Лживый кусок дерьма, он был самым низким из всех низких, проститутка, мерзкая потаскушка. Гектору было наплевать на Джека, он не чувствовал ничего, он притворялся. Ну и черт с ним! И Джек не обязан рассказывать Гектору неприятные новости о своей болезни только потому, что парень изображал какие‑то чувства к нему.

Он спустился по лестнице и отправился домой. Шел холодный дождь, и Джек в тонком пиджаке совсем продрог. Когда он добрался до пансиона, в голове пульсировала боль, дыхание было тяжелым и хриплым, легкие словно наполнены водой. Ему понадобилось почти сорок пять минут, чтобы добраться до своего этажа, словно количество ступеней увеличилось в темноте. Лампочка не горела. Достав связку ключей – неимоверно большую, так как для каждой комнаты был свой ключ, – Джек пытался открыть хоть какую‑то дверь. Оказавшись в комнате, где прежде не был, Джек лег на комковатый матрас и натянул покрывало – на самом деле это был мешок для мусора – до подбородка. Напротив мерцал свет неоновой вывески – маленькие голубые пузырьки выходили из бокала мартини. Джек еще не заходил в этот бар. Затем он закрыл глаза и задремал.

Он работал веслами, хотя это была не байдарка. Он греб в океане, высокие черные волны окружали нос лодки. Уключины скрипели, словно шаги по деревянному полу, когда весла трещали на возвратном гребке. Он все греб и греб, а затем начал тонуть, опускаясь на дно океана. Во сне Джек открыл глаза и обнаружил, что он на пляже, где итальянский сапожник, мистер Фабрицци, держал пару ботинок: «Надень, я их отполировал. Пожизненная привычка так просто не умирает. Надень их и следуй за мной». Джек прошел сквозь девять дверей, и каждую из них открывали сногсшибательно красивые юноши в белых перчатках и синих шапках. Все они были светловолосыми и белокожими, голубоглазыми и высокими, и они не улыбались. Девятая дверь была дверью на небеса. «Ты можешь идти сквозь нее, а можешь и не идти. Ботинки не износятся. Ты пойдешь?» Джек смотрел на небо, которое никогда прежде не казалось таким ярким, и тут оно начало мерцать и разваливаться на части.

Что‑то толкнуло его сзади, рывок и дрожь. Мистер Фабрицци грустно улыбнулся: «Все в порядке, у меня есть колодка». Джек осознал, что он имеет в виду обычную обувную колодку из кедра по форме его ноги. «У меняесть твоя колодка. Я смогу сделать тебе обувь в любое время».

Когда Джек вынырнул из сна, кто‑то звал его по имени. Его лицо накрывала маска, и какая‑то женщина велела ему дышать:

– Все будет в порядке. Вы помните, что произошло? Он покачал головой.

– Вы шли по улице, и вам стало плохо – легкие очень ослаблены. Но все будет в порядке.

Джек был в машине «скорой помощи». Визжала сирена. Врачи подключили к нему разные провода и трубочки. Его словно отсоединили от плоти, мускулов и костей и пытались вытряхнуть. Джеку казалось, что он сидит на своей собственной груди, а кожа напоминала пару огромных брюк, которые на нем только потому, что он держит их руками; если немного подвинуться, то он сразу же выскользнет из тела.

– Вы не могли бы найти Стюарта? Нельзя ли позвонить Стюарту Карпентеру? – Джек не был уверен, говорит ли он на самом деле; казалось, никто не обращает на него внимания. Затем попытался открыть глаза. Женщину, которая обращалась к нему, сменил один из тех высоких, голубоглазых портье из его сна. Джек снова попытался сказать, чтобы его услышали: – Вы мне поможете? Сообщите Стюарту?

Мужчина ничего не отвечал и не улыбался, он просто взял руку Джека и наблюдал за показаниями монитора. Когда Джека переносили на больничную каталку, Стюарт был уже там, он бежал рядом, его красные ботинки скрипели по линолеуму.

Страницы:
1 2
Вам понравилось? +24

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

1 комментарий

+ -
0
chitahak Офлайн 3 декабря 2011 17:40
Одна из самых великолепных и глубоких книг, которых я читал!
Наверх