Командирская коечка

Джиоконда

Стебельки этой то ли ржи, то ли проса были зеленова­
то-серыми и, если их надкусить, выдавали капельку
сладостно липкого сока.
Возвращаясь в то лето с дачи знакомых на другом кон­
це поселка всегда почти ночью, я выпивал мутную капель­
ку этого сока.
Июньское поле, вдоль которого мне приходилось идти,
было уже совсем темным, почти не различимым в волнис­
тых подробностях. Засыпая, оно как бы отдавало свою
дневную зеленость небу, и предночное небо тоже станови­
лось зеленоватым, с ярким краем на западе — прозрач­
ным, как ледяная влага.
Я шел дальше, мимо заросшего прудика, в котором пе­
рекатывалось урчанье лягушек, мимо черных кустов, в ко­
торых тоже кто-то тихо, безостановочно и ошарашенно,
почти механически свиристел. Точно некто стриг секун­
ды, торопя ночь поскорее уйти.
Было ощущение полноты, которая редко посещает ду­
шу северного жителя — эвенка, коряка и москвича.
Я возвращался к себе на темную террасу, выпивал круж­
ку теплого, пахнувшего немного коровою молока (казалось,
что в нем должны же попасться как-нибудь и травинки, ли­
стья; оно было слишком природным, чтобы обратиться сов­
сем уже в молоко), и я уносился на теплых розовых облаках!
Собственно, сны все были, как облака, то ли днем мною от­
меченные, то ли похожие на пену все того же густого парно­
го молока, на которую падал отсвет виденной мной зари ве­
черней или — сквозь веки еще — зари уже утренней.
Черной же, бессветной ночи не стало как бы и вовсе.
И теперь-то я точно уже поднимаю, что сквозь это все
проступало ее лицо — лицо Джиоконды.
У нас на даче не было тогда телевизора. Каждый вечер
я ходил к знакомым. Я смотрел очередную серию фильма
о Леонардо. Сквозь старческую слепую линзу, которая
еще больше плавила изображенье, все же угадывались
четкие контуры итальянских лиц, стен и башен. Бездонно
серело темноватое небо, наверное, голубое или аквамари­
новое, — явно какого-то неземного цвета, который был
бог и свет и дарил весь смысл, и вечно тянул в себя, нечто
торжественно обещая. Изящный современный профес­
сор, встревая, как черт, отовсюду, объяснял появлявшиеся
задумчивые картины жизни. Ангельски прекрасный от­
рок, ангельски прекрасный актер мужчина, тихий и вели­
чавый старец, незаметно передавая друг другу эстафету
великой судьбы и славы, скупо, но точно до нас доносили
суть. Вот похожий на блеклую даму в мехах Людовик XII
посетил Леонардо. Вот он осматривает полотна, вот видит
в углу одно — король тянется сразу туда, вдруг становясь
чуткою утонченной гончей, но художник почтительно от­
водит его — это незаконченная картина.
Он будет возить этот портрет с собой всю жизнь —
портрет таинственный, насмешливый и зловещий.
К выходным Леонардо умер, на руках другого уже ко­
роля — долгоносого и брутального блистательного Фран­
циска.
Я остался с разгоравшимся летом, с теперь повседнев­
ным зноем, с теплой вонявшей бензином пылью, летевшей
с дороги в сад. Сладкий, тянущий запах малинника и ры­
жие стружки «тигровых лилий» возле калитки. Июль под­
ступил, и я говорил себе, что это ведь макушка всех на­
шенских ожиданий, когда в снегах, в грязи и в дождях мы,
тунгусы, эвенки, коряки и москвичи, мечтаем о лете, теп­
ле и свете. И с каждым днем этого уже становится меньше,
меньше!..
Я начал вставать на заре, экономя счастье, — на заре
тревожно кровавой и почти сразу знойной, — и отправ­
лялся в лес. Здесь было душно, тихо, птицы уже не пели
почти, а только порхали и хлопотали, кратко вскрикивая
и роняя с высоты беловатые тепленькие следы. Только ку­
кушка угукала над поляной судьбу всем, кто мог ее в этот
миг, бессонный, услышать.
Лес уже не казался свежим, перистым и волшебным.
Он как бы замкнулся в себе, обдумывая что-то деловое, не­
сложное, но достаточно кропотливое. И словно в нем вре­
менами слышался сосредоточенный треск огня. Пахло
смолой и хвоей.
Шуршавшая из-под ног полнота расцвета. Усталая кое-
где...
Как-то мама сказала, что привезли Джиоконду и что
мы возвращаемся завтра в Москву: «Это нужно видеть».
Потом прошел долгий июльский вечер, совершенно
мной не замеченный. Уже когда наступила ночь, когда
стало всерьез темно, я стоял один на террасе возле кругло­
го старого стола, покрытого белесоватой во тьме клеен­
кой. Часть столешницы ближе к окнам светилась каким-то
лунным, отраженным, таинственным и одновременно
растерянным полусветом, все время менявшимся и дро­
жавшим от теней листвы. Во дворе дома над сараем горел
фонарь, рассеивая тьму и мешая спать еще жаркому от
дневного зноя малиннику. Там мама стояла с хозяйкой да­
чи и еще одной знакомой, и о чем-то таком они говорили,
и звуки их голосов казались мирными, теплыми, оживлен­
ными, а смысл слов рассеивался, ведь между моей терра­
сой и ними было так много всего: усталая бабочка у стек­
ла, рама окна, две рослые сливы, яблоня, отцветший пио-
новый куст, кран с водой и будка, в которой заснула соба­
ка, никак не желавшая меня признавать. Все это было чер­
ным, трепетным и немо-живым.
Стол, покрытый клеенкой, вдруг показался мне лун­
ным диском — таким, какой луна видится на синем лет­
нем небе, близкая, полная, какая-то откровенная даже что
ль... Ощущение луны было таким сильным, что я больше
не мог находиться на душной терраске и вышел в сад, где
сразу меня охватило свежее движение воздуха, почти не­
слышные звуки. Ощущение дрожания и мерцания вокруг
только усилилось и обросло свежей плотью.
Мне мерещилось чье-то присутствие, и еще там, стоя у
стола, я сказал себе: завтра я увижу ЭТО! Теперь же я под­
нял голову и увидел звезды, которых было совсем немно­
го, — близорукие глаза вычислили лишь самые крупные.
Звезды походили на бледные точки и тоже вздрагивали.
Мне стало на миг даже не по себе от такого обилия живо­
го и таинственно одушевленного, близкого и загадочного.
Я очень разволновался, словно мне улыбнулись вдруг
неожиданною улыбкой.
Я не помню, как мы вернулись в город. Помню очень
серый ливень, от которого прыгали пузыри по лужам, по­
хожие на медуз. Но было холодно для июля. Пронизываю­
щая стена дождя делала все влажным и в помещении. Па­
па, мама и я выскочили из низкого салатового такси у не­
привычных железных стоек, и не вереницы, но толпы раз­
ноцветных зонтов — жалких в такой откровенный холод.
— Билетик! Билетик! У вас есть лишний билетик?! —
закричали из-под зонта звонко и с какой-то непонятной
радостною надеждой.
Мы отмахнулись и побежали к ступеням и колоннаде,
вымочив ноги до щиколоток.
(Папа принес билеты вчера с работы.)
Дальше я помню, что меня удивил налет темноты на
всем, — обычно этот музей казался мне праздничнее, свет-
лее. Мы взбежали по лестнице и устроились в хвост очере­
ди, которая медленно, но безостановочно, в каком-то ме­
ханическом полуоцепенении двигалась через комнатку, со
стены которой хитро улыбался носатый король Франциск.
Больше картин здесь не было, да и не комнатка это оказа­
лась, а просто выгородка из фанерных щитов.
Лицо короля было так резко, оно так румяно лосни­
лось, что среди окружавших его сырых спин портрет по­
казался мне один живым, подлинным человеком.
Постепенно очередь втягивалась между двух колонн в
занавешенный длинный зал, пустой, высокий, совершенно
темный. На секунду мне почудилось, что мы как бы на по­
хоронах, что идет прощание.
Впереди светилось в серебряной раме пятно. Я понял,
что это была ОНА, и мне стало отчего-то страшно. С каж­
дым шагом мы приближались к ней, двигаясь вдоль пара­
пета, который огибал середину зала.
— Останавливаться нельзя! — озабоченно шепнула
мне мама.
Светлое пятно впереди становилось все больше, все по­
дробнее, я уже угадывал контуры самой известной карти­
ны мира. Но видеть подробности я не мог, потому что от
волнения слезы выступили у меня на глазах, и светлевшее
впереди лицо, и окружавшая ее серебристая рама — все
растекалось, дробилось, и чем ближе — почти слепило.
Отсвет прожекторов затмил для меня картину, и я
проплелся мимо нее в каком-то седом слоистом тумане.
Впрочем, я не верил в собственное разочарование или не­
везение, я ведь чувствовал, что там что-то такое было, что-
то такое кольнуло меня или коснулось сквозь свет. Что-то
до меня дотронулось явно же! Или это был жар софитов,
не знаю я. А я уже шел в темноту из света. И вдруг заме­
тив, что люди оглядываются, и некоторые даже идут, пя­
тясь, продлевая свидание незаконно, я тоже стал огляды­
ваться и пятиться, держась за шершавый и влажный ме­
таллический парапет. Я скорее чувствовал, нежели видел,
как она медленно удаляется от меня, расплываясь опять в
седое от софитов пятно с едва различимыми чертами ли­
ца, общими, как на схеме.
Это уже был некий чертеж, скорее.
Только имя уже...
Порыв ледяного дождя и града накрыл нас у самого
дома, так что мы забежали в гулкую арку, где все хлюпа­
ло, и вода неслась под ногами, перекручиваясь в жгуты.
Дробь крупных градин проскакала по луже у арки ожес­
точенно бодро. Так, наверно, из окопа валили в бой или
плясали с растерзанной, очумевшею маркитанткой, крутя
ее между многих и жадных рук быстро-быстро.
Почти тотчас же развиднелось, серебро чуть замаячи­
ло между серых пластов дождя. Мы выскользнули из-под
арки.
Подъезд.
Сразу горячий душ и чай.
И тотчас же телевизор.
Это было мистикой телевижн: во весь экран откры­
лось ЕЕ лицо! Мерно говорила седая дама, медленно,
пристально двигалась камера, открывая нам то пери­
стые деревья слева, то часть дороги, то покрывало на во­
лосах, то шею, такую живую, что казалось, там пульси­
рует венка, то руки, таинственно выступавшие на фоне
ночного платья. Уголки губ, пытливые, насмешливые
глаза. Простые сочетания света, тени, мрака, скромных
полутонов. Ощущение живого присутствия — неотвяз­
ное ощущение испытующего внимания и знания ВСЕГО
вопреки ВСЕМУ!..
Тревога и радость, как будто обещано нам бессмертье.
Матовая загадка плоти, освещенная загадочною все­
знающею душой.
Как жизнь, обещающая лишь жизнь, не больше.
Искусительное лицо...
Еще через месяц наступил настоящий август, не зной­
ный и выцветший, а прохладный, то с синими небесами, то
с серенькой непогодой, разбавленной желтоватой вечер­
ней зарей. Лето кончилось: комнаты стали актуальнее, ча­
ще, чем воздух, трава, цветы. Эти последние, яркие, бор­
довые, белые, желтые, монументальностью похожие уже
на животных, нагло твердили мне каждый день о близком
начале школы, которую я просто не понимал совсем —
для чего она? Например, потрошить уныло «Капитанскую
дочку» казалось глупым же, — это была сама жизнь, и к
чему вам еще вопросы?
Со всем этим примирила меня луна. Она стояла в те
последние дни на даче, по-летнему близкая, по-зимнему
серебряная, похожая между тяжелых веток яблонь на не­
слыханный, но созревший плод.
В окне она появлялась в полночь, осеребряя туманно
все, долго стояла, двигаясь почти неприметно, давая
привыкнуть к комнате, украшенной ею по ее эскизу,
когда все черные полосы и пятна тоже готовы были за­
светиться в положенный им черед. Луна господствовала
над миром, оставляя прозрачным воздух, — пускай жи­
вет! Все остальное она лепила по своему хотению, а запа­
хи отступали почти совсем, с удовольствием маскаради-
лись в этой ее игре.
Под утро луна уходила в окно на другой стене. Перед
рассветом она становилась меньше, желтее, домашнее.
За ночь луна истрачивала на нас свой мистический беле­
сый свет. Небо делалось синим, ветки яблонь укрывали
ее совсем.
Странное дело: в августе я уже вовсе не вспоминал о
Леонардо, о Джиоконде, весь погруженный в магию ухо­
дящего в осень и сумрак освеженного летом мира.
Улыбка его ушла. Все стало конкретнее и печальнее.

Полный текст романа в файле для скачивания