"Песочный человек" и "Осенние астры"

ПЕСОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК
 
Ты ведь не веришь в сны, не так ли?
Эй, Защитник, ты веришь в сны?
 

Чувак, что за вопрос. Конечно, я верю в сны. Но кому на самом деле нравится признаваться в чём-то подобном? Осианна, профессор, ярый приверженец здравого смысла, схватился бы за голову, приди я к нему вдруг с этим. Или если пойти ещё дальше: если бы я не только мечтал о Песочном человеке, но и утверждал, что он существует.

Я впервые увидел его, когда мне было пять лет. Он стоял у изножья моей кровати, тень в тени, возможно, простоял там несколько часов. Среди  других игрушек как игрушечный – если бы у меня были похожие.

Я вынырнул из очень неприятного сна. В этом сне я был на борту корабля, плывущего под мрачным небом по бесконечному пенящемуся морю. Бушевала буря. Волна высотой с дом смела мою маму и ее полномочного представителя Мими Камински за борт.

Я был один.

Из водоворотов поднимались чудовища. Они карабкались по стене корабля, они ползли ко мне по палубе. Сверкали острые зубы, где-то должны были сиять звезды или размытая луна. Я закричал и распахнул глаза.

И увидел Песочного человека.

Большим он не был. Не буду этого утверждать. Он стоял, слегка согнувшись, как под тяжёлым грузом. Его лицо было изрезано множеством морщин, возможно, это шрамы. Нос и рот едва различимы, а глаза такие крошечные и так глубоко посажены, что их цвет мне пришлось придумать.

Я выбрал цвет морской волны.

У него, Песочного человека, были сморщенные руки, тоже некрасивые. И на каждой руке, клянусь, было по шесть пальцев.

Шесть пальцев.

Он помахал мне рукой.

Я знал, чего он от меня хочет. И поскольку я доверял ему, несмотря на страх, я закрыл глаза, снова погрузился в сон, а в следующее мгновение снова оказался на корабле.

Буря всё ещё бушевала. И проклятые чудовища не исчезли, о нет. Наоборот, их стало ещё больше. С их губ капала вязкая слизь. Там, где она падала на землю, протравливались дырки в досках. Мне было пять лет. Я наделал в штаны от страха.

Но рядом со мной стоял Песочный человек. Он кричал:

– Вот вам, и вот, и вот ещё!..

С каждым криком он швырял в чудовищ мелкий песок. Не было видно ничего, в чем он принёс этот песок. На нём не было сумки, на нём не было пальто с карманами. Песок просто присутствовал. Он брал его из воздуха.

Вот, и вот, и вот.

И ночь превратилась в день. Чудовища расплывались, растворялись. Стали солнечным светом, морской водой и цветами радуги. Чистая магия, я бы сказал.

Я открыл глаза и увидел свою комнату, закрыл глаза и продолжил спать, крепко-крепко. Когда я проснулся утром, Песочный человек исчез. Логично. Но была мама, и в то же утро, войдя в магазин Мими Камински, я с облегчением обнаружил, что моя толстая суррогатная мать всё ещё там. Она точно весила не менее ста килограммов.

Вечером я обнаружил у изножья своей кровати несколько крошечных песчинок. В пять лет такие вещи тебя ни капельки не удивляют. В пять лет ты буквально ожидаешь чего-то сверхъестественного. Я поднял песчинки и понюхал их. Они пахли корицей и апельсинами.

Вот и всё.

Или почти всё.

Потому что я снова увидел Песочного человека. Спустя годы.

Я увидел сон. В этом сне я был… повсюду. Безумие. Зимний пейзаж, а в нём бледнокожая девушка, словно отлитая изо льда, с топором в руках, и она преобразилась и стала другой девушкой, с рыжими волосами и диким взглядом, который мне совершенно не понравился, так же как и топор у неё в руках. А потом был мальчик, он стоял в саду, за серой завесой дождя, перед прудом с рыбой или чем-то в таком роде – я видел, как капли разбивались о поверхность воды, подскакивали и вновь разбивались. И пруд превратился в огромное озеро, с кораблями и всем прочим, и этот мальчик стал меньше, младше, уязвимее.

Смена обстановки: двое парней в машине на чёрной дороге, фары врезались в плотный сугроб. Что-то с ними не так, совсем не так. Но потом  водитель и пассажир превратились в двух других мальчиков, и теперь всё стало полным абсурдом, потому что эти два новых мальчика стояли перед Великой китайской стеной, и она закончилась где-то в пустыне, во всяком случае, не там, где должна была быть, потому что внезапно поднялись пирамиды, из оранжево-красного песка пустыни перед ним стояла белокурая девушка с кровоточащими ногами, и над всеми этими картинами слышался ритм, похожий на звук барабана, или кучка людей хлопала в ладоши, приветствуя действо за пределами сцены.

Я не знаю, почему я кричал.

Но я проснулся.

И увидел своего старого друга, Песочного человека. Он стоял у изножья моей кровати. Долгие годы он не менялся. Он стоял сгорбившись, лицо было таким же морщинистым, каким я его запомнил… и этот взгляд цвета морской волны. Медленно, как будто это стоило ему больших усилий, он поднял руку и помахал мне. И я последовал за ним, как когда-то давным-давно.

Солнце. Вода. Пляж. Вместе мы гуляли по берегу бескрайнего моря. Песочный человек и я. Волны плещутся, небо такое голубое, яркий день. Приземистый мужчина рядом со мной указал на землю у наших ног.

Знаете вы или нет, рано или поздно каждый из вас приходит сюда, сказал он, вы проходите через этот песок, которым я веками отгонял ваших чудовищ. По горсти на каждого из зверей, больше мне не нужно. Он здесь скапливается, этот песок. Как бы вскользь он добавил: Ты знаешь, что остальные тоже тебя видели?

Он попрощался со мной. Я посмотрел ему вслед. Его ноги не оставляли отпечатков на песке. Это было странно.

Чистая магия.

Не знаю почему, но мне жаль, что я не могу вспомнить его голос.

В любом случае, Песочный человек существует. Возможно, вы никогда не встретитесь с ним лицом к лицу. Или вы думаете, что слишком стары для столь детских вещей. Но не дайте себя одурачить. Песочный человек существует. Лягьте, закройте глаза, усните. Прислушайтесь к своим страхам. Значит, он там. Он стоит перед вашей кроватью и он бодрствует. Бдите и ждите, ждите и бдите, полные уныния, час за часом, сон за сном. Всю ночь он держит руки сжатыми в кулаки, и песок сыплется на землю сквозь  шесть пальцев каждой руки.

Мелкий песок.

Иногда его можно увидеть и почувствовать, этот песок. Иногда это не более чем едва уловимый аромат корицы и апельсинов.

И тогда ты меньше боишься.  

 

_______________

ОСЕННИЕ АСТРЫ

Когда-то его любимым местом была уединённая, давным-давно огороженная рыболовным клубом территория. Она похожа на заострённый треугольник, окружённый живой изгородью, которая за годы выросла выше человеческого роста. Вокруг лишь луга и поля, ни одного человека. Живые изгороди закрывали вид на клубный домик и пруд, обращённый к реке. Но самое главное, они скрывали сад от взглядов случайных воскресных гуляк, большой сад со старыми фруктовыми деревьями и заросшими клумбами, о которых никто никогда не заботился. В этом саду росли осенние астры. Они приехали сюда из-за астр.

После того как они припарковались на широкой лужайке перед участком и заглушили двигатель, барабанный бой дождя по крыше машины, казалось, стал громче. Джул вытащила ключ из замка зажигания.

– Итак, вот где это.

Он медленно кивнул: «Да, здесь…»

– Я… пока не могу. Дай мне ещё минутку, хорошо? Мне просто нужно немного привыкнуть к тому, что мы здесь, – Она улыбнулась немного нерешительно. –  Странное чувство после всех этих лет.

– Нет проблем, не торопись.

– Но я пойду с тобой, – объявил Хендрик с заднего сиденья. – Где пруд? Там действительно есть рыба?

– Не будь таким нетерпеливым, Малыш.

– Я не Малыш!

Деннис усмехнулся: «Тогда точно не торопи!»

Выйдя, он заметил, что шины автомобиля оставили след в глубокой траве. Из-под кузова доносился скребущий звук, похожий на вой множества зверьков, которые словно пытались одновременно протиснуться наверх сквозь металлическую обшивку. Приличной подъездной дороги к домику никогда не было. Против него вечно ополчались какие-нибудь фермеры или сельские жители, владельцы окрестных лугов и полей.

Он подождал, пока Хендрик вылезет из машины, затем закрыл пассажирскую дверь и глубоко вздохнул. Ранняя осень. Пахло свежевспаханной землей полей, к этому добавлялся насыщенный запах прибрежного тростника, доносившийся с реки, наконец, пряный аромат гниющих фруктов долетал с участка по ту сторону изгороди. Очевидно, никто не удосужился собрать яблоки, груши и сливы, которые созрели на деревьях за лето.

Должно быть, теперь фрукты разбросаны по всему саду – их не видно, ведь живая изгородь  слишком высокая и густая. Саму изгородь тоже никто не обрезал целую вечность.

Он обернулся, поражённый тем, насколько всё оставалось по-прежнему. Далеко позади искусственная железнодорожная насыпь, по которой они приехали; там дорога всё ещё была укреплена. В нескольких сотнях метров впереди виднелась деревня, точнее, только красные крыши домов, остальное было скрыто насыпью. Раньше он не видел отсюда крыши, потому что был слишком мал. Слева тянулись луга, один за другим.

В некоторых местах почва была более влажной, чем в других, там росла особенно тёмная и сочная трава. Справа возвышались холмы, а внизу теперь стоял новый очистной завод. Можно было разглядеть и извилистое русло реки; по обеим сторонам её тянулись друг к другу, чередуясь,  тополя и ольха.

– Войдём мы, наконец? – выдавил Хендрик. – У меня вся голова мокрая!

– Ты  весь мокрый!

– К тому же мне холодно.

– И мне.

Где-то в нескольких километрах вниз по течению, размышлял Деннис,  должен быть брод, в котором он, будучи ребёнком, однажды ранил ножом девочку. Трудно поверить, насколько безрассудным он был тогда. Просто ребёнок. Если девушка, о которой он сейчас вспомнил, всё ещё живёт в городе, он мог бы навестить её. Извиниться перед ней. Тогда он то ли не считал это необходимым, то ли просто не набрался смелости, – он и сам не знал точно. Боже мой, едва ли он тогда был старше, чем Хендрик сейчас, всё это было так давно. И у него тогда оставалось не так много времени. Примерно через три месяца после инцидента у реки мать разбудила их с  Джул посреди ночи. Два упакованных чемодана – всё, что они взяли с собой. На улице было холодно, снег ещё не пошёл, но уже пахло снегом и холодом. Морозное начало декабря, долгая-долгая сонная дорога. Заснул – проснулся в новой жизни.

Рядом с ним Хендрик, скучая, пинал воображаемый мяч, его нога бороздила мокрую траву. Капли дождя принимали неправильное направление под его ударами, проносились снизу вверх, снова падали. Хендрик единственный из них надел резиновые сапоги.

Странно, подумал Деннис, что его младший брат был самым практичным из всех. Уехал из дома на сотни миль и не забыл взять с собой резиновые сапоги. На самом деле эта роль должна была достаться Джул. Разве старшие братья и сестры не должны позаботиться об этом?

– Ден-нис! – ворчал Хендрик.

– Отвяжись, ладно?

По пути к садовой калитке он посмотрел налево, на реку. Только по постоянному журчанию и плеску, почти заглушаемым дождём, можно  догадаться, что она течёт не более чем в двадцати метрах от домика. На берегу росли золотарник и весенняя трава, а между ними серо-зелёный камыш. Дождь всё сбил, головки растений уныло и тускло свисали вниз.

Вот уже три дня непрерывно лил дождь, и у них дома тоже. Грозовые тучи нависли над всей страной, с юга на север. Люди уже начали забывать, как выглядит обычный светлый день. Как солнечный свет ощущается кожей. «Едва ли мы могли выбрать более неподходящее время для этой поездки – к домику, к реке, на этот луг», – подумал он.

Что ж, тут никогда не угадаешь. Он надеялся, что осенние астры в саду пережили непогоду последних дней лучше, чем прибрежные растения. «В мире нет более красивых цветов, чем эти», – сказал однажды его отец. Деннис отпер садовую калитку, затем открыл дверь домика. Хендрик протиснулся мимо него.

– Эй, Малыш, разве ты не хотел посмотреть на пруд?

– Уже нет. Я останусь здесь, пока дождь не прекратится.

– Так ты можешь долго прождать.

– Мне всё равно.

В домике было на удивление прибрано. Мутный свет просачивался через единственное окно. На подоконнике вокруг засохшего кактуса толпились всевозможные безделушки. Повсюду пыль, тонким слоем. У задней стены располагались холодильник и маленькая раковина. Стол, два деревянных стула, старое кресло с потёртой обивкой, диван с изогнутыми боковинами стоял там же, где всегда. В какой-то момент он понял, что их недавно обтянули дешёвой тканью. Справа от него на полу были сложены журналы: «Поворотник», «Рыба и улов», «Между ними выходные», «Новое ревю», «Звезда». Точно так, как и раньше. Бесчисленные грамоты и фотографии украшали стены. И повсюду между ними висели обработанные рыбьи головы. Они словно выходили из стены. В детстве он думал, что их тела спрятаны глубоко в стене, так что с внешней стороны дома их хвосты должны выглядывать наружу. Их было где-то около двух десятков. Все с широко раскрытыми жёсткими ртами, обнажающими острые, опасные зубы, особенно щуки, несколько судаков, один мощный окунь, их светло-зелёные стеклянные глаза смотрели в пустоту.

– Много рыбы, – сказал Хендрик.

– Ага…

Деннис с любопытством рассматривал старые фотографии. Некоторые из изображённых на них лиц показались ему смутно знакомыми. Он попытался вспомнить имена, которые с ними связаны. Ничего. На самом деле они его тоже не интересовали, эти забытые лица. Он искал что-то другое, какую-то особенную фотографию. Его глаза бегали слева направо, вверх и вниз. Она была на месте. Он искал слишком высоко, совершенно неосознанно. В детстве ему приходилось немного приподниматься, чтобы посмотреть на неё. Но сейчас… С каждым дюймом, на который ты растёшь, думал он, твоё представление о мире меняется. Он закрыл глаза, снова открыл их.

Фотография пожелтела от дыма бесчисленных сигарет и немного выцвела. Чёрно-белая. Единственная фотография, на которой он изображён вместе со своим отцом. Он не мог вспомнить, когда это было снято и кем. Мальчику на картинке должно быть шесть или семь лет. Рыба, которую поймал отец, была маловата, но малыш не обращал на это внимания. Он держал мёртвую рыбу с печально свисающим хвостовым плавником на камеру обеими руками – так, как будто это был самый большой трофей в мире. Его отец был героем.

– Эй, здесь радио! – крикнул Хендрик позади него ошеломлённый.  

– Сделай потише, – рассеянно сказал Деннис. Он изучал рыбу. Это было… сложно на чёрно-белом снимке. Прошла целая вечность с тех пор, как он затвердил названия рыб наизусть, как таблицу умножения. Карптен? Линь, голавль? Или всё-таки просто бородка? Рука мужчины на фотографии лежала на плече мальчика.

У мальчика должны были быть все основания для улыбки, но он не улыбался. Для ребёнка он выглядел слишком серьёзным, светлые, едва заметные брови сдвинуты. Скептицизм или недоверие. Отец смеялся, но был совсем не в духе. Он смотрел на что-то, что находилось позади фотографа.

Деннис съёжился, когда зазвучало радио. Хенрик, крутившийся по комнате, виновато посмотрел на него.

– Ммм… Мне выключить?

– Нет, всё в порядке. Поищи сигнал получше. Я пойду посмотрю, где Джул.

– Хорошо.

Довольное бормотание брата сопровождало его к выходу. Джул стояла у пруда и смотрела на воду. Дождь полностью размягчил землю, и вокруг каждой её стопы собралась небольшая лужица. Деннис с удовольствием обнял бы её, но знал, как неприветливо она отреагирует на подобное. А как вы относитесь к собственной сестре? Боже мой, какие глупые вопросы могут  прийти тебе в голову.

– Ну, – сказал он, стоя рядом с ней. – Ты посмотрела на астры?

– Они прекрасны, – её голос едва пробивался сквозь шум дождя.

– Сколько мы возьмём с собой?

Пожатие плечами.

– Понятия не имею. Сколько нам может понадобиться?

– Я тоже не знаю.

– Ладно. Любое количество годится. Что делает Хендрик?

– Так, суетится.

– Он ничего не понимает, как думаешь?

– Наверное.

Возникла пауза. Капли дождя шлёпались в пруд, превращая поверхность в разбрызгивающийся ковёр, в изменяющийся с каждой секундой ландшафт из кратеров. Кружочки ряски колыхались туда-сюда как возбуждённые крошечные зелёные лодочки. Где-то крякала утка.

– Ты не хочешь войти? – спросил он.

– Нет, – Джул засунула руки в карманы брюк. – Мне здесь очень комфортно.

– Ты простудишься.

– Нет, не простужусь. Я никогда раньше не простужалась.

– О чём ты думаешь?

– Обо всём подряд, – она повернулась к нему. Она заплакала. Странно, что слёзы можно было отличить от капель дождя. – Просто оставь меня. Всё уже в порядке.

– Астры…

Она отмахнулась.

– Я сейчас выберу. Позаботься о Хендрике. Кто знает, что он делает в домике.

– Он распотрошит эти свинские газеты и будет смотреть на обнажённых женщин.

– Например, порно?

–  Ерунда. Это всего лишь газеты.

– Ладно. Пока он не найдёт спички и не подожжёт дом…

– Думаю, что домик не может сгореть дотла под дождём.

– Да, не может.

Он вернулся в домику. Хендрик выудил из стопки журналов старый комикс, который, должно быть, читал здесь ребёнок какого-нибудь члена клуба, и уселся с ним в кресло. Он на мгновение поднял глаза, когда вошёл Деннис, затем сунул большой палец в рот и продолжил читать. Он бы раздражился, если бы Деннис обратил внимание на большой палец у него во рту, так зачем это делать? Зазвенело радио. Прозвучал рекламный джингл. Дождь барабанил по крыше домика. В этом монотонном шуме можно зависнуть, если слишком долго его слушать. Это гипнотизировало. Чёрт возьми, только бы этот дождь наконец прекратился!..

Он снова погрузился в рассматривание фотографии. Эта рыба… Да, определённо линь. Как он мог просто забыть эти типичные выпуклые губы, тёмный оттенок чешуи? Он так хорошо это знал. Ездил с отцом на рыбалку раз сто, если не больше. Это были хорошие поездки, во всяком случае, большинство из них. Они редко разговаривали, совсем не разговаривали, собственно, о чем? Междусобойчик мужчин, наверное, так это называлось. Ему хотелось усмехнуться. Ему это не удалось.

Сколько мне было лет, размышлял он, когда я в последний раз сопровождал папу на рыбалку? Восемь лет от роду. Какой был месяц, июль или август? Скорее август. Да, именно. Конец лета. Чуть раньше, чем сейчас. Мы уезжали на несколько дней раньше, на выходные, в субботу. Мы сидели на скале у озера практически весь день, и ни одна рыба не клюнула. Пусто.

Часов восемь Деннис наблюдал, как настроение его отца постепенно становилось хуже некуда. Между тем особых шансов на успех действительно больше не было. День подходил к концу, и предстояла дорога домой. Это заняло бы ещё добрый час. Пока мы доедем до дома, стемнеет. Он был очень голоден. На самом деле, отец должен был услышать, как урчит у него в животе. Последний кусок хлеба он сжевал три часа назад, а последнее яблоко – два. Возможно, ему следовало остаться с матерью, она наверняка разрешила бы ему посмотреть телевизор.

По дороге туда его отец был в отличном настроении. Рассказал, что  Дитер Ферхландт на днях поймал крупную щуку, и все друзья из клуба были от этого в восторге. Считайте, что Ферхландт – это ерунда. Они скоро увидят, что другие мужчины тоже умеют ловить рыбу. Глаза у них станут как блюдца от удивления. Они увидят! Что там Дитер Ферхландт!

Там, где начиналось озеро, у рыбацкой лавки старухи Хембах он остановился, чтобы купить новую катушку. И ещё двести ярдов лучшей лески, несколько рыб-приманок, две упаковки пива по шесть штук. Дорогая покупка, услышал Деннис слова старой фрау Хембах, но стоит своих денег. Это не понравилось бы его матери, она рассчитывала дома на каждый пенни. Однако маловероятно, что она узнает об этом.

И теперь этот провал.

Озеро было зеркально-гладким. Время от времени мимо проплывали парусники, лениво покачиваясь на солнце во время затишья. Они держались на расстоянии от берега. Денни насчитал пять или шесть, не так уж много. Погода была не для парусов. А сезон всё равно скоро заканчивался. В конце лета здесь было мало народу. Вскоре озеро осушат, уровень воды уже ниже, чем в Генсхате. С песчаного уступа, на котором они сидели с отцом, до воды было четыре – четыре с половиной метра. Нужно было быть осторожным, не подходить слишком близко к краю, чтобы не поскользнуться и не упасть.

Отец встал со своего походного кресла, медленно ухватился за одну из удочек, отвязал старую удочку и небрежно забросил её в озеро. Он потянулся к ведру с сачком, вытащил большую рыбу и поднял её. Рыба дёрнулась, когда длинная игла с серебряным наконечником прошла по её позвоночнику от задней части к передней, её жабры быстро раскрылись и снова закрылись. Закрепил тройник, достал удочку. Серебристой дугой рыба пронеслась по воздуху, ударилась о воду, нырнула, исчезла.

Мгновение спустя поплавок медленно двинулся влево, затем вправо, наконец, остановился, отец пробормотал что-то невнятное, снова сел и посмотрел на озеро. Как вы думаете, о чем он думал всё это время? Деннис в какой-то момент заметил, что можно смотреть на воду и ни о чём не думать. Значит, будучи зачарованным, он чувствовал то же самое, что и его отец? Он тоже был словно околдован? Был ли он в своих мыслях на Луне или в Америке? На Южном полюсе?

Прошло около десяти минут, когда в поплавке внезапно появилось движение, он двинулся прочь от берега, очень быстро, намного быстрее, чем двигалась беспомощная рыбка-приманка. Деннис почувствовал, как внезапный жар разлился по его телу. Он посмотрел на отца. Тот наполовину встал со стула, весь в напряжении, глаза сузились. Клюёт, подумал Деннис с ликованием, клюёт.

Что я делал, что я делал все эти дни на озере? Всё время просто сидеть и смотреть на воду, на поплавок, надеясь, что что-то случится? Ни о чём не думал, подобно ему? К черту Южный полюс! Неужели это было так захватывающе? Папа почти никогда не разговаривал со мной. Как только мы вышли из машины, вытащили всё и сложили на камень, как только рыболовные снасти были готовы и заброшены в воду, воцарилась тишина. Мне было восемь лет. Сколько ещё я мог бы продолжать в том же духе? Когда бы я больше не смог выносить тишину, когда бы начал говорить? Изменилось бы что-нибудь из-за этого вообще? Точно так же, как я вырос бы из своего молчания, может быть, и он всё больше становился бы самим собой, верно?

В то время мне всё ещё нравилось это молчание, спокойствие. Тихое озеро. Время от времени порывы ветра гоняли по нему маленькие волны. И как небо отражалось в нём, бледно-голубое. И облака совсем разлохматились, как будто их расцарапали большой вилкой. Да, это то, что я помню лучше всего, – цвет неба. Или деревья на берегу: зелёные, а по краям уже слегка пожелтевшая листва. Я хотел бы иметь собственную удочку тогда, да, теперь я вспоминаю об этом снова, я помню это. Человек, у которого есть собственная удочка! То, чего я хотел на Рождество. До него оставалось всего четыре месяца. Но общего Рождества больше не было.

И ужасный гнев папы, который, как я заметил в то утро, медленно нарастал после того, как эта чертова рыба улизнула от него. О чём я подумал тогда, когда почувствовал этот гнев, который вдруг так ощутимо повис в воздухе? Я видел эту ярость воочию, мог ли я дать ей имя? Конечно, нет. Я просто её почувствовал. И это чувство было намного ярче, чем моё представление о нём, и намного хуже. Картинка-представление придала бы ужасу конкретные очертания, и я мог бы сопоставить их с другими, уже знакомыми мне образами. Я назвал бы её по имени. Над тем, что имеет имя, можно обрести власть. С помощью названия можно удерживать ужас на расстоянии. Но тогда я ничего не называл по имени, ничего не изобразил. Я просто чувствовал.

Сегодня у меня есть картинка: капля, которая постоянно точит камень. Каждая капля оставляла след не только на лице папы, которое становилось всё мрачнее, но и в его позе – крошечное изменение в работе мышц, непроизвольное сокращение, которого он даже не замечал. Всё его тело, казалось, напрягалось в такие моменты – напрягалось как металлическая пружина, напрягалось до состояния низкого старта хищника перед прыжком. Да, эта ярость, вот её образ: хищник, тихо подкрадывающийся из засады. Любой случайный спусковой крючок, разозливший папу, запускал цепную реакцию, которая происходила как в глубине реактора: невидимая, неслышимая, различимая только по жестам и мимике.

Животное в прыжке.

Зверь.

Деннис с напряжённым видом наблюдал за поплавком. Сигнальная красная головка уже в третий раз погружалась в воду, и каждый раз при этом возникали маленькие концентрические кольца, которые дрожали на поверхности воды. Отец стоял близко к краю обрыва, напряжённый, с удочкой в идеально прямой вытянутой руке. Леска натянута так сильно, что, как только рыба нырнёт, она поймёт, в каком затруднительном положении находится.

– Не хочешь подсечь?

– Без толку, – пробормотал отец. Но тут же сделал это; удочка дёрнулась вверх, леска натянулась до предела, кончик удилища резко изогнулся вниз.

– Отпусти леску! – возбуждённо закричал Деннис. Отец так и сделал; отстегнув крючок катушки, приотпустил большую рыбу, которая в панике пыталась уплыть прочь – и какой бы большой она ни была, уж они бы показали Ферхландту! – протянул часть поводка за собой, заблокировал рычаг, снова потянул. Румянец залил его лицо.

Деннис в восторге крутился вокруг, подобравшись так близко к обрыву, что чуть не соскользнул. Несколько камешков вылетели из-под подошв его ботинок, сорвались с обрыва и плюхнулись вниз, в воду.

– Осторожно! – взревел отец.

– Прости!

– Сядь на свою грёбаную задницу.

Деннис отпрыгнул назад и сел на походный стул. Отец продолжал говорить, снова абсолютно спокоен. Один момент среди прочих похожих.

– Знаешь, тебе придётся с ней сражаться, даже если устал. В этом и состоит всё искусство. Ты даёшь ей леску, она вырывается, расходует силы. Ты тянешь, она начинает бороться, дёргается и извивается, это тоже отнимает у неё силы. Тебе придётся сражаться с ней, даже уставшим.

 – Ей больно, – сказал Деннис. Он представил себе ощущение крючка в горле, погружения острия в её плоть, тянущего и отпускающего её, снова и снова тянущего и отпускающего, до тех пор пока она не устанет, пока она уже больше не сможет терпеть боль, пока она не сдастся или просто умрёт.

– У рыб нет нервов, как у нас, – ответил отец. – У них ничего не болит. Они ничего не чувствуют.

Деннис не был особенно уверен в этом. Он видел перед собой сильно двигающиеся жабры приманки, выпученные глаза желто-зелёного цвета, с чёрными зрачками. Рыбы не могут закрыть глаза.

– Угорь, он ловко это делает.

Отец говорил и снова натягивал леску, наклонялся вперёд, отклонялся назад, опускался на колени, снова поднимался. Его движения напоминали странный танец, игру с невидимым партнёром.

– Он ныряет и рывком втягивается обратно в нору, угорь. Или в узкую щель между двумя камнями. Сжимается, всё длинное тело становится единым целым. Можно тащить сколько угодно, но если он не хочет, значит, не хочет. Может потребоваться целая вечность, чтобы добраться до мягкого. Часы! И если тебе не повезёт, он вовремя перегрызёт леску. У угрей очень острые зубы, ты только представь – дерьмо!

Над озером пронёсся хлёсткий удар, и леска стремительно вырвалась из воды. Поплавок взметнулся в воздух и с пронзительным свистом пролетел прямо надо головой Денниса. Его отец, спотыкаясь, отступил на три шага назад, продолжая ругаться.

Деннис быстро подавил поднимающийся в нём смех. Он не избежит наказания, если сейчас громко рассмеётся. Забавно, именно в тот момент, когда отец говорил о том, как угорь освобождается, рыба там, в озере, сделала именно это –  перегрызла леску. Теперь она навсегда осталась с крючком во рту. Возможно, между её челюстями торчал кусок лески, тоже навсегда. Другие рыбы посмеются над ней.

Ему так хотелось рассмеяться.

Отец внезапно снова уселся в походное кресло, молчаливый, словно его губы заклеены скотчем. Он починил леску, прикрепил новый поводок, натянул его и даже взял совершенно новый поплавок, как будто старый принёс ему несчастье. Но силы были на исходе, теперь он был зол, не мог сосредоточиться. Скоро им всё равно придётся ехать домой, подумал Деннис. Как только кончатся последние – он заглянул в открытую сумку-холодильник, стоявшую между складными стульями, – три бутылки пива.

Почему я вообще его любил? Разве это нормально, что ты в детстве любишь своего отца, даже если он мудак? Я действительно скучал по нему, когда он был на сборке. Мама говорит, что я тогда часто тосковал по нему. Но почему? Чего я от него хотел? Я прекрасно помню, как это было, когда он ласкал меня когда-то. Это не предвещало ничего хорошего. Что-то было не так. Искусственно. На самом деле её не было, этой ласки. Это не шло от сердца. Это была ласка машины, это походило на яд. Может быть, у папы не было сердца. Или оно было разбито. В какой-то момент разбилось. Как? Разбилось? Из-за чего?

На нас с Джул он тоже время от времени срывался, хотя и не так сильно, как на маму. Тот, кто уклоняется от ударов, учится пригибаться. Мне нужно научиться сильнее чувствовать боль. Что мы ему такого сделали, что он так мало нас любил? Или если он всё-таки любил нас, он не мог этого показать. Что мы сделали не так? Мы, дети, никак не можем залезть в его взрослую голову. Но для чего вообще, для чего мы должны были туда залезать? Чувак, там гарантированно чертовски темно! Но он любил нас, не так ли? Он, должно быть, любил нас. В конце концов, я тоже его любил.

Когда мы вернулись домой, там хорошо пахло. Тортом. Сладкий аромат наполнил весь дом, он распространялся по воздуху как обещание, он манил Денниса и его отца на кухню. Деннис почувствовал, как урчит у него в животе. Знакомое чувство голода, на котором он сосредоточился во время безмолвной поездки домой.

На кухонном столе возвышался торт со сливочным кремом. На мгновение ему показалось, что он забыл о дне рождения мамы или папы. Или о дне рождения Джул. Листы календаря путались в его голове, мелькали месяцы и отдельные дни. Нет, не день рождения. Он ни о чём не забыл.

– Ну, двое рыболовов, что поймали? – мать указала на стол. Её глаза сияли. Торт был обмазан белым кремом, искусно украшен шоколадом, закрученным в трубочки. – Я подумала, что угощу вас кое-чем в воскресенье. Я знаю, мы, конечно, не можем себе этого позволить, но…

– Есть ли пиво в холодильнике? – спросил отец.

Обычно мама более осторожна. Она научилась читать язык папиного тела намного раньше меня. Первое, что она делала, когда он появлялся, – вглядывалась в его лицо. Затем смотрела на его руки, точнее на плечи. Её взгляд метался взад и вперёд. Её губы всегда были слишком узкими, и всякий раз казалось, что она напряжённо размышляет. Всякий раз это выглядело так, словно она боится.

Но в тот вечер она этого не сделала. Она не считывала и не думала о языке его тела. Даже не посмотрела ему в лицо. Почему? Может быть, она слишком обрадовалась удачному торту или воскресенью, может быть, погоде или, Боже мой, может быть, просто потому, что минуту назад мимо кухонного окна пролетел какой-нибудь разноцветный жук. Я никогда не пойму, из каких источников она черпала силы на улыбку, как в тот день, когда она подарила её нам с папой,  пришедшим на кухню. Иногда мне кажется, что источником её силы было не что иное как глупость. Ведь она была достаточно глупа, чтобы выйти замуж за этого человека. Или уж точно достаточно глупа, чтобы остаться с ним после того, как он впервые избил её. Потом во второй раз. Затем в третий, что, вероятно, и стало тем моментом, когда она решила перестать считать. Возможно, было что-то ещё, чего я просто пока не могу понять. В конце концов она любила папу. И он ответил на её любовь взаимностью, по-своему. Её болезненная любовь,  то, через что она прошла ради него, действовало как приманка, его жена устало боролась, заставляя поводок то натягиваться сильнее, то ослабевать. Иногда он тянул, иногда ослаблял.

– Ты только посмотри на него! – в голосе матери звучала гордость. – Он вам понравится. Он не покупной, я сделала его сама. В нём хорошие яйца.

– Есть ли пиво в холодильнике? – прорычал отец.

– В сливках много шоколада. – Деннис почувствовал, как чья-то рука провела по его голове, приглаживая волосы. – Тебе ведь это нравится, не так ли?

– А как насчёт моего пива?

– Да-да, сейчас, – сказала его мать, мельком взглянув вбок. Она повернулась к Деннису и протянула ему миску, в которой смешивала крем. – Вот, я оставила тебе вылизать, сладкоежка. Джул не захотела, и я…

Первый удар был нанесён так быстро, так неожиданно, что даже Деннис испуганно вскрикнул. Миска ударилась о ближайшую стену. Коричневые брызги на ярком цветочном узоре. Мать увернулась. Её глаза были широко раскрыты и смотрели непонимающе. Одна рука бешено молотила по воздуху, другая тянулась к кухонной мебели в поисках опоры. Миска звякнула о кафельный пол. От второго удара мать упала на колени. Отец продолжал наносить удары, теперь уже более жёстко, прицельно, ритмично, то левой, то правой, и ни звука не исходило из его сжатых губ. И  мать закричала и обхватила голову руками, а Деннис заплакал, бросился отцу в ноги, обхватил их и закричал: Да оставь же ты её! Оставь же её, в конце концов! Остановись, и земля продолжала вращаться, она просто продолжала вращаться, оставь её, пожалуйста, папа! она просто вращалась, вращалась, вращалась вокруг своей оси, пока три дня спустя он не оказался на реке и не напал на девушку, вонзив свой карманный нож ей в плечо, потому что мир перевернулся, и кто-то должен был заплатить.

Это было так просто и так ужасно.

Кому-то всегда приходилось платить.

– Почему ты плачешь? – спросил Хендрик. Он присел рядом с Деннисом, успокаивающе взял его за руку, посмотрел на него сверху. – Это что-то очень плохое, да?

Деннис погладил его руку. Разве могут быть настолько маленькие руки?

– Выходит, что так, – ответил он.

– Это папа? – Хендрик указал на фотографию.

– Да, это папа. А рядом с ним я.

– Ты выглядишь забавно, – сухо отозвался Хендрик. Он наклонился вперёд и пристально посмотрел на мальчика, который держал рыбу на руках, как на подносе. Мужчина рядом с мальчиком его не интересовал.

– Подожди, вот вырастешь, – Деннис провёл рукой по глазам, затем по носу, – Тоже будешь смеяться до упаду над своими старыми фотографиями.

– Как сейчас над малышовыми фотками, – сказал Хендрик.

– Точно, как над малышовыми.

Его мать была на четвёртом месяце беременности Хендриком, когда отец избил её в последний раз. Это стало последней каплей. Хендрик не знал своего отца. И этот человек, размышлял сейчас Хендрик, этот человек, который был достаточно силён, чтобы избить свою жену, и которого он видел лишь однажды с тех пор, как они тогда уехали, – этот человек не обладал силой вернуть себе жену и детей. Даже не пытался. Просто ходил на рыбалку один. В какой-то момент он стал брать с собой не две упаковки пива по шесть штук, а четыре. Затем пиво сменили более крепкие напитки, и, да, это была интересная задачка для математического класса: сколько бутылок и какого алкоголя требуется ежедневно, с учётом веса тела и эффекта привыкания, с постепенно сокращающимися интервалами между возлияниями, чтобы заглушить собственную жалость к себе?

– Gangsta rapp! – восторженно пропел Хендрик.

– Что?

– Гангстерский рэп, – тщательно выговорил Хендрик. – по радио. Песня из фильма. Ты же знаешь.

– Конечно, я его знаю.

– Пойдёшь со мной в кино, когда вернёмся домой? Ну, пожалуйста! Ты пойдёшь со мной на фильм?

– Тебе уже шестнадцать, и ты не можешь нормально произнести название! Правильно три раза…

Музыка звучала так громко, что её было слышно даже в саду, и Деннис направился к пруду. Внезапно всё это показалось ему нереальным. Зелень деревьев была слишком яркой, резало глаза; небо казалось ему уже не серым, а тусклым и металлическим. Слишком много звуков одновременно, и слишком громко. Радио, дождь звучал как белый шум телевизора, у которого не было ни нормального звука, ни изображения. Что он здесь делает? Почему он не дома? Что ещё было важно, что?

В его школе была эта девочка, Мерл. Почему он давно не заговаривал с ней, не обращал на неё внимания? На мгновенье он подумал, что сделает, когда вернётся. Дома нужно будет позвонить Мерл, сказать ей, что она выглядит как то лето, другое лето. Не такое, как это, с дождём и старыми выцветшими фотографиями, пугающими воспоминаниями, с осенними астрами. Он уже издалека увидел, что Джул ни на миллиметр не сдвинулась с места. Она по-прежнему стояла у пруда. Так что по-видимому рвать эти чёртовы астры придётся ему.

Джул… Где она была в тот день после звонка? Он теперь не знал. Может быть, он никогда не знал, имело ли это вообще значение? Джул была на три года старше его. Она знала на три года больше страха, обладала на три года большей памятью, на три года дольше плохо спала по ночам, потому что как можно спать, если в любой момент дикий зверь может издать рык? Она никогда не говорила с ним о том, какой была для неё жизнь с отцом, что для неё значило оставить его. Джул стояла перед прудом как колышек, вкопанный в землю.

– Как поживает твоя сестра?

– Хорошо.

– Она была красивым ребёнком, хорошенькой.

– Она и сейчас такая.

– Моя дочь. Мужчина покачал головой, ошеломлённо и восхищённо одновременно. Волосы его завивались тоньше, на макушке вились ровно. Глаза были мутные, желтоватые.

– Ты вырос, – сказал мужчина. – Всё ещё ходишь в школу, верно?

– Мне 13 лет, логично, что я всё ещё учусь в школе.

– Да, логично.

Отец поднёс бутылку пива ко рту. От него воняло. Вся квартира провоняла. Потом, алкоголем, подгоревшей пищей. Деннис огляделся. Кухня была обставлена так же, как и раньше. Раковина была чистой.

– Теперь я расскажу тебе, какая у тебя мама, – бутылка с тихим звоном ударилась об стол. Деннис вздрогнул, – Слышишь меня, мальчик?

Деннис кивнул. Никаких вопросов о Хендрике. Ему пришло в голову, что мать, возможно, даже не сказала ему тогда, перед тем как уйти в новую жизнь.

– Мужчина должен смотреть правде в глаза, понимаешь ты это? Иногда это горько. Например, о твоей маме. – Недолгое молчание, затем раздражающая смена темы. – Думал, это кто-то из офиса, когда раздался звонок. А это, оказывается, мой сын.

Он посмотрел на Денниса, усмехнулся. Он побрился вчера. Чистая одежда. Сверкающая раковина. Возможно, потому что он ждал кого-то из офиса. Что за должность? Но от него воняло. Невыносимая вонь.

– Раньше ты был хорошим рыболовом. Хорошим маленьким рыболовом.

Деннис неловко заёрзал на стуле взад и вперёд.

– Мне скоро нужно идти.

– Эй, ты приехал на поезде?

– Автостопом.

– На дороге одни придурки. Не позволяй никому приставать к тебе, слышишь?

– Не волнуйся.

Возникла пауза. Мучительные секунды. Которые превратились в ничто, в безвременье, неважно, ушёл бы он сразу или остался. Деннис подумал, что это не имеет никакого значения. Отец сидел бы здесь и через час, и завтра, и через неделю, и в следующем месяце. Квартира была тюрьмой. Пьянство было тюрьмой. Голова отца была тюрьмой. Воск, янтарь, синтетическая смола. В его горле застрял крючок, который он сам забросил. Да, так оно и было. Его отец держал себя на поводке, тянул и отпускал, тянул и отпускал…

– Она шлюха.

– Что?

– Твоя мать.

– Неправда.

– Чёртова шлюха!

Пора уходить, подумал Деннис. Мне нужно выбраться отсюда. Я хочу уехать отсюда. Мне не нужно было вообще приходить. Мать будет беспокоиться.

– Почему ты её избил?

– Не избивал я её. Нет! Я её не трогал, – отец заплакал. – Я не знал, что она шлюха, посмотри, что она со мной сделала. Отняла у вас отца.

Актёр, который играл перед одним-единственным зрителем.

– Она сбежала от тебя, – сказал Деннис. Он чувствовал себя опустошённым. – Она была напугана.

– Страх? Что она знает о страхе, эта сучка?

Он встал и ушёл. В дверях он обернулся и увидел, что бутылка поднята и поднесена к жаждущему рту, который больше ничего не сказал, не попросил его уйти, не попросил его остаться.

Он оказался на улице, прошло четырнадцать часов, пять машин останавливались и подвозили его, он пытался уснуть на открытой парковке у шоссе, спрятавшись в кустах, его донимали комары. Перед этим он позвонил маме и попытался успокоить её. Когда он вернулся домой, Джул встретила его в дверях.

– Как прошло?

 Деннис разжал пальцы и покачал головой.

– Его там не было.

Джул была там позавчера рано утром. Только она и мать. Хендрик, по их общему мнению, был слишком юн, чтобы присутствовать при чём-то подобном. Деннис отказался ехать с ними. Поначалу его решение было другим. Когда стало ясно, что им предстоит долгое путешествие, с юга на север, – в городе они остановятся у старой подруги матери – Деннис принял странное решение быть с ней, когда это произойдёт.  Но чем ближе они подъезжали к городу, Джул судорожно сжимала руль, мать молчала и словно отсутствовала, непрерывно глядя в окно со стороны водителя, прижав ладонь ко рту, Деннис с Хендриком сидели сзади, оба совершенно не знали, куда себя деть. Чем ближе они подъезжали, тем больше их охватывала паника, они приближались к городу километр за километром, и он всё сильнее ощущал, что необходимость оказаться там соскальзывает с него как плащ не по размеру. Освободившееся место заняло другое чувство.

Невыносимо.

Он бы не смог этого вынести.

Примерно на полпути он заявил, что передумал. Сказал, что странно ехать на похороны своего отца, который ещё не умер. Но он умирает, ответил мать, это может произойти в любой момент,  доктор думает,  что в лучшем случае, у него есть ещё день, максимум два. И Джул закурила, а Хендрик мотал головой из стороны в сторону, следуя за движением дворников.

Деннис размышлял о том, что не хотел бы умереть. Честно говоря, ему было даже любопытно, каково это, когда кто-то умирает. Нет, не так. Как это будет, когда его отец умрёт. Действительно ли можно будет без страха смотреть в глаза, которым раньше было достаточно одного взгляда, чтобы унизить тебя, высмеять, дать понять, насколько ты ничтожен? Глаза, в которых теперь мерцал свет? И звучали ли на самом деле пресловутые последние слова, возможно, слова примирения, слова из уст человека, который никогда не отказывал себе в том, чтобы произносить одну гадость за другой? О, этот вопрос постоянно занимал его – отца можно легко держать за ту руку, которая раньше так любила наносить удары? Как она тогда себя чувствовала, эта рука? Холодная, костлявая, уже почти мёртвая. Он не в состоянии поднять тощую руку, потому что у истощённого опустошённого алкоголем тела, частью которого она является, не хватает на это сил? К чёрту всё это!

Ему было наплевать на это.

Ни один из тих вопросов он не задал ни Джул, ни своей матери, когда они вернулись, обе бледные. Мать, а не он, вопреки его тайному ожиданию, была совершенно спокойна, она видела то, что должна была увидеть. Когда она приехала, то увидела своими глазами, что животное мертво и больше ничего не может ей сделать. Боже мой!

– Нам нужно заказать венок, – сказала она. И Джул ответила: мы сделаем его сами, я знаю, где растут осенние астры, осенние астры ему нравились.

Деннис кивнул и сказал: «Я тоже это знаю».

Шум дождя, журчание реки, из домика доносится звук струнных Gangsta rapp, похожий на острые ножи.

– Пойдём, – он положил руку на плечо Джул и повернул её к себе.

Каждый сам по себе, и все же они вместе танцевали, танцевали под падающей с неба водой, танцевали несмотря на вчерашний день, танцевали, чтобы вспомнить.

Они поднимали руки, опускали головы, топтали землю, топтали траву; это был ровный ритм, общий для них обоих, Деннис понял, что знал этот ритм всегда, что в глубине души его знает каждый. Дождь и солнце раньше вызывали в людях этот ритм, боги просили для людей хорошего урожая, демоны изгоняли богов с его помощью. О да, демоны, дикие звери и грозные звери. И поэтому этот танец удался на славу, даже если бы он хотел, чтобы ему не пришлось при этом плакать. Но и это пройдёт, не сегодня, так завтра или послезавтра, или на следующей неделе, или в следующем году. И после этого в какой-то момент он сможет извиниться перед девушкой, имя которой время от времени приходило ему на ум, и в какой-то момент после этого он, несомненно, заговорит с Мерл.

В какой-то момент, когда больше никому не нужно будет расплачиваться.