Зимний пейзаж

– Он больше не шипит.

Тоббел стоял рядом с ней, держа под мышкой одно из своих странных животных. Он указал на поверхность газовой плиты, и когда отодвинула кастрюлю в сторону, она увидела, что он прав: пламя под ней действительно погасло, суп не стал даже тёплым.

Холодная фасоль в холодной хижине.

– Чёрт возьми!

Только теперь, когда стены дачи отразили эти слова, она заметила, что ровное успокаивающее шипение газа в трубе стихло. Больше нет отопления. Интересно, замёрзнет ли вода в пластиковых канистрах. Когда они приехали сюда три дня назад, на улице не было мороза, но с тех пор температура заметно упала. По утрам причудливые морозные цветы покрывали внутренности оконных стёкол.

Ну, ещё был камин. Рядом с ним сложены садовая мебель, газонокосилка, угольный гриль.

Тоббель посмотрел на неё снизу вверх.

– Что нам теперь делать?

– Когда замерзаешь, нужно разжечь огонь. Помоги мне хоть раз!

Конечно, он не особо ей помог, даже скорее мешал, пока она убирала садовую мебель и толкала газонокосилку мимо маленькой ванной, но она была благодарна за любое занятие, которое её отвлекало.

Когда через пять минут камин был расчищен, она вытащила из спортивной сумки самый толстый свитер Тоббела и помогла ему надеть его.

– Сейчас мы возьмём дрова снаружи. Потом разведём огонь, и станет тепло и уютно.

– Ты расскажешь мне историю?

– Не сейчас. Сегодня вечером в постели, хорошо?

– Лев расскажет?

– Лев. И я. – Она провела рукой по его спутанным волосам. – Я расскажу тебе историю о льве, который проснулся однажды утром и обнаружил, что превратился в сверкающий бриллиант.

Когда она открыла дверь, её обдало ледяным воздухом, таким холодным и прозрачным, словно его можно пить. Дрожа от холода, она сильнее утянула воротник своей куртки. Отъезд из дома был настолько поспешным, отец так её торопил, что она набила свою спортивную сумку всем без разбора: одежда, карандаши для рисования и несколько книжек с картинками для Тоббела. Стопка потрёпанных романов её матери. При этом она не подумала о перчатках. Она ни о чём не думала, голова была пуста как лежащая перед ней заснеженная земля, по которой ветер гнал извивающиеся волны снежных кристаллов, пуста, как бесконечно серое нависшее над ней небо. Так что никаких перчаток.

«Придётся обойтись без них», – пробормотала она. Если бы она не обратила на это внимание Тоббела, он бы даже не заметил, что у неё нет перчаток.

Дрова были сложены у задней стены дома, поленница Коре по грудь высотой. Она с досадой обнаружила, что только половина их наколота. Ниже лежали толстые бревна в добрый метр длиной. Слишком большие для маленького камина.

Её взгляд упал на топор, висящий на стене дома на двух гвоздях с квадратными шляпками. Она вспомнила, как прошлым летом отец колол им дрова. Он колол и колол, почти с яростью, пока белая майка, контрастировавшая с его загорелым торсом, не стала мокрой и тёмной от пота.

– Держи, Тоббел.

Рукавом куртки она смахнула снег с верхнего слоя дров, взяла оттуда полешко поменьше и положила его на протянутые в ожидании сложенные руки. Он тронулся в путь, выпуская перед собой маленькие облачка дыхания, его ноги дрожали под полами слишком широкой и слишком длинной парки, которую ему подарили на Рождество. Длинные тесёмки танцевали по снегу слева и справа от него, оставляя за собой извилистые следы.

Ей казалось, что эта работа менее тяжёлая. Поленья, неожиданно жёсткие и с острыми краями, впивались в незащищённые ладони, как лезвия ножа. Когда Кора втащила последнюю партию в хижину, боль и мороз так глубоко въелись в её руки, что она испугалась, как бы пальцы не отвалились.

Тоббел, казалось, ничего не имел против холода, он без устали таскал в хижину одно полено за другим и теперь был занят тем, что складывал их в шаткую башню перед камином.

– Всё, хватит, достаточно, – крикнула она ему.

Он присел рядом с ней на корточки и внимательно наблюдал, как она скомкала несколько страниц старой газеты, бросила их в камин, сложила несколько поленьев и подожгла получившуюся пирамидку спичкой. Когда холодная, но, похоже, совершенно сухая древесина занялась огнём, она издала восторженный крик и протянула замёрзшие руки к разгорающемуся пламени.

Тоббел сделал то же самое, в том же ритме, что и она, медленно вращая руками, то поднося их вплотную к согревающему огню, то отводя подальше, двигая пальцами.

– Когда я смогу вернуться в детский сад? – спросил он.

– Через неделю, когда каникулы закончатся.

– Сколько это неделя?

Поскольку он умел считать только до пяти, она поставила семь поленьев рядышком перед камином и вслух посчитала их.

– Вот сколько дней, семь дней – это неделя.

Глядя на выстроившиеся в ряд поленья, она вдруг подумала, что неделя – это очень долго. Неужели им придётся оставаться в хижине так долго, а может быть, ещё дольше? Хватит ли дров на неделю?

– Я выйду снова, принесу ещё дров, – сказала она решительно, – когда вернусь, мы что-нибудь съедим, хорошо? Я очень голодная.

Тоббел издал одобрительный возглас. Ревущее пламя и треск горящего дерева заняли всё его внимание, он по-прежнему как загипнотизированный вертел маленькими ручками взад и вперёд у тёплого огня.

Снаружи и небо и снег сияли в глубокой, напоминающей море, синеве сумерек. Самое позднее через полчаса стемнеет. Тем не менее Кора позволила себе минутку, чтобы с удовлетворением посмотреть на тонкий шлейф белого дыма, поднимающийся над крышей хижины, прежде чем подойти к поленнице, взять одно из тяжёлых брёвен и опустить его перед собой на землю. Она сняла топор со стены, крепко ухватила его обеими руками – так же как это делал отец – и подняла высоко над головой.

Это оказалось тяжелее, чем она думала. На мгновение её грозило отбросить назад, и она изо всех сил удерживала топор в подвешенном состоянии, чтобы сохранить равновесие. Затем она с размаху швырнула его вниз. Лезвие косо вошло в середину ствола и заклинило, пришлось потянуть и поддеть, чтобы освободить его.

В следующий удар она вложила меньше сил. С мрачной улыбкой наблюдала, как десятки щепок разлетаются во все стороны после удара по стволу. По вертикальной дуге лезвие вошло в то же место, что и раньше.  

На шестом или седьмом ударе, как раз когда она думала, что поймала правильный ритм взмахов и ударов, её правая нога потеряла опору на гладкой поверхности, и она поскользнулась, приотпустив топор и опасно повернувшись боком. Она почувствовала, как сталь дотронулась до джинсов, услышала отвратительный звук разрубаемой ткани и вскрикнула, когда острый металл полоснул по её левой голени, словно обжигающая рука.

Она в ужасе выронила топор и зажмурила глаза. Не истекать кровью, подумала она, только не истекать кровью! В её голове пронеслась совершенно безумная мысль о Белоснежке, о доброй королеве, которая в начале сказки уколола себе палец, когда вышивала – так, что три капли крови упали на снег у её ног, губы красные как кровь, кожа белая как снег…

«…волосы чёрные, как тёмное дерево» – прошептала Кора, а когда вновь открыла глаза, то увидела не кровь, а лишь широкую полоску содранной кожи между краями разрубленной ткани джинсов. Рана под ними была странной, гладкой, приобрела синюшный оттенок и распухла за считанные секунды.

«Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт!» – бормотала она. Никаких больше дров. Больше никогда. Даже не взглянув на наполовину утопленный в снегу топор, она стиснув зубы обошла хижину и толкнула дверь.

Огонь в камине почти погас, что-то едва тлело, из очага по полу растекалась удушающая липкая черная вонючая гарь. Посреди дымящегося бульона стоял Тоббель, у его ног – решётка садового гриля и опрокинутый котелок с холодным фасолевым супом. 

Кора задохнулась, ярость вспыхнула в ней так внезапно, что у неё закружилась голова и ей пришлось опереться на дверной косяк. В следующее мгновение она пересекла комнату, схватила Тоббеля, который защищаясь поднял руки, схватила его за плечи и встряхнула.

– Я хотел… – услышала она его робкое, но её ярость была похожа на тугую раскалённую докрасна сеть, которая всё туже и туже сжималась вокруг неё. Она едва могла дышать.

– Мне плевать на то, чего ты хотел, – закричала она срывающимся голосом. – Ты всё разрушаешь, ты всё разрушаешь, всё, всё ты разрушаешь!

Она рванулась и ударила его по лицу, резко развернулась и спотыкаясь с громко бьющимся сердцем вернулась к двери, которая оставалась открытой. Голень онемела.

Позади себя она услышала всхлипывания Тоббела. Она сделала несколько глубоких вдохов, затем закрыла дверь и занялась делами: зажгла свечи, расставленные по комнате, протёрла пол перед камином влажной тряпкой, подкладывала дрова, пока огонь снова не разгорелся как следует. Затем открыла банку тунца и не говоря ни слова сунула её Тоббелю в руки вместе с вилкой.

Затем он пробрался в их общую кровать и провёл остаток вечера, склонившись над своими книгами, прежде чем свернуться калачиком и заснуть, и они больше не разговаривали друг с другом.

Кора отошла от камина, где пыталась прочитать записи матери в одной из десятицентовых тетрадей. Это ей не удавалось, связи никак не выстраивались, каждое предложение распадалось на слова, каждое слово на отдельные буквы, которые расплывались из-за красной пелены перед глазами. Только после того как погасила свечи и легла спать, она почувствовала, что её гнев медленно, с неохотой, угасает, уступая место мучительному раскаянию. Она задавалась вопросом, ждал ли Тоббел примирения и обещанной истории про льва перед сном.

– Тоббел? – тихо позвала она.

В темноте она искала его руку. Когда ей ответило едва слышное ровное дыхание, она расплакалась. Устав от плача, она заснула.

Среди ночи она проснулась, точно зная – что-то не так. Она напряжённо вслушивалась в темноту, будучи уверена, что кто-то крадётся по хижине. Сохранять спокойствие, приказала она себе, сохранять спокойствие, но как, если, возможно, это некто, нашедший топор и вытащивший его из снега, причём этот топор ужасно острый…

Затем она почувствовала сырость на своей спине и поняла, что разбудило её. Когда она немного приподняла одеяло, в нос ей ударил едкий запах мочи. Тоббел спал. Надо ли ей встать, чтобы привести в порядок его и себя?

Учащённое дыхание Тоббела и тёплые кулаки, прижатые к её шее, подсказали ей, что он спит. Огонь в камине погас, и только небеса знали, как он отреагирует, если она разбудит его сейчас, чтобы вымыть его на морозе и сменить постельное бельё. В любом случае, вся моча уже растеклась по кровати и сохраняла тепло тела.

Она перевернулась на спину. Вот к чему привело, что их родители перестали понимать друг друга, размышляла она. Что они оставили своих детей на произвол судьбы, поселив их в неотапливаемом дачном домике на отшибе. Так ведь?

– Это всего на один день, – сказал отец, после чего погрузил их с Тоббелем в машину и после долгих часов дороги привёз сюда. Ему нужно время, чтобы подумать. – Завтра утром я вернусь и заберу вас.

Её не удивило, что он, как это часто бывает, не сдержал слово и в этот раз. И она ругала себя за то, что всерьёз поверила, будто он проделал долгий путь сюда, а затем столь же долгий путь домой, только чтобы снова вспомнить эти тяжёлые дни. «Один день» превратился в три дня и три ночи. Позавчера свежий снег засыпал следы автомобильных шин, которые прежде напоминали им о том, что Охененд расположен на холмах.

Не то чтобы она беспокоилась об отце или о том, что он забыл о них с Тоббелем. Она знала, что он словно парализованный лежит дома на диване в гостиной в окружении пустых бутылок из-под пива и переполненных пепельниц, окутанный облаком кислого пота, алкоголя и жалости к себе. Как только облако рассеется, как только у них Тоббелем снова появится место в его мыслях, отец приедет и заберёт их. Где находится их мать после того, как в очередной раз собрала чемоданы и ушла из дома, другой вопрос. Вероятно, в отеле на краю города, где она может задёрнуть занавески и тупо смотреть в экран телевизора, размышляя о том, почему её брак не сложился – чем она заслужила этого мужчину, без которого она, очевидно, не может жить. Так же как и с ним. Она тоже вернулась.

Тоббел вздохнул.

Кора повернулась к нему, успокаивающе погладила по лбу и посмотрела поверх его головы на светлый четырёхугольник окна, врезанного в противоположную стену. Первые морозы распустили свои цветы, сквозь них не было видно ничего, кроме призрачно-голубого снега, отражающего лунный свет, и от этой безмолвной расплывчатой картины она уснула.

Когда она проснулась на следующее утро, хижину наполняло уютное тепло. В первый момент она подумала, что отец вернулся и развёл огонь, и её сердце забилось чаще. Затем она увидела Тоббела, стоящего перед камином. Погружённый в свои мечты, она вертел перепачканными сажей руками перед весело пылающим пламенем, босые стопы окружены скомканной газетной бумагой и бесчисленным количеством сломанных спичек.

– Ты разжёг огонь? – спросила она.

Неуверенно и одновременно вызывающе он повернулся к ней. На нём не было ни брюк, ни трусов, только коричневый свитер грубой вязки, под резинкой которого виднелся крошечный, размером с арахис торчащий сморщенный пенис.

– Мне было холодно, штаны были в моче.

Что ей было делать? Ругать его, продолжать вчерашнюю перепалку? Тоббел знал, что ему нельзя играть с огнём. С другой стороны, его логика его была столь же проста, сколь и обескураживающа, – когда ты замерзаешь, ты разжигаешь огонь.

– Всё в порядке, всё в порядке, – заверила она его, и его лицо осветилось гордой улыбкой, в которой сверкнули молочные зубы.

Ей пришло в голову, что сегодня особенный день. Охваченная внезапным восторгом, она встала с постели, надела шерстяные носки и направилась к буфету, где хранились запасы еды: хрустящие хлебцы и сухари, консервированный джем, консервные банки с тушёным мясом и равиоли, готовые супы в пакетах, – всё, что их родители складывали туда будто специально для неё. Они предвидели тот день, когда оставят своих детей на произвол судьбы.

Она намазала клубничным джемом сухари и хрустящие хлебцы, налила воду из одной из пластиковых бутылок в два стакана и поднесла их к камину. Села рядом с Тоббелем.

– Ты не хочешь надеть штаны?

Он покачал головой. Она обняла его, обхватив одной рукой бедро и маленькую ягодицу.

– Послушай, я очень сожалею насчёт вчерашнего вечера. Я разозлилась, потому что поранилась. Вот!

Она показала ему свою голень.

Глаза Тоббеля расширились. «Это перелом?» – сочувственно спросил он.

– Перелом? Нет, и уже не болит. Если только совсем немножко.

После того, как они дружно съели хлеб, она убрала постель, умылась и умыла Тоббеля, помогла ему одеться и вышла с ним на прогулку.

Они остановились на холме позади хижины и оглядели местность, которая уже год считалась зоной отдыха, но ещё не была полностью благоустроена. Кое-где под серым небом, припорошенным снегом, прятались ещё несколько маленьких, необитаемых в это время года домиков. Где-то позади лежало замёрзшее озеро, невидимое под белым покровом. Насколько хватало глаз, были видны только заснеженные просёлочные дороги, не трасса. В крайнем случае, размышляла она, двигаясь вперёд, они могли бы покинуть хижину, дойти пешком до ближайшей улицы и там остановить машину.

– Где летом прячется снег? – спросил Тоббел, когда холм остался позади.

– Там, где холоднее. Летом снег – это просто дождь. Зимой становится так холодно, что дождь превращается в снег.

– Мне нравится зима.

Кора ненавидела зиму. В городе она означала для неё только холод; грязно-серая слякоть, в которую за короткое время превращался свежевыпавший снег, окутывала её туманом отвращения.

– Зима отвратительна, – прошептала она.

Было время, когда она боялась зимы. Два года назад во время школьной поездки в Гарц, когда она наблюдала за вопящими одноклассниками, которые скатывались на беговых лыжах по опасно крутым склонам, уходящим в никуда, ей вдруг пришла в голову мысль, что весь мир умер и, превратившись в мерцающий кристалл, навечно лежит под снежным покровом. Эта мысль не давала ей покоя, она засела в голове и наполнила Кору таким ужасом, что она начала кричать и не могла остановиться, пока кто-то не взял её за руки и не прижал к себе. Когда она пришла в себя, то посмотрела в ясное лицо девочки, одноклассницы, с которой прежде не обмолвилась и словом. Диана. В начальной школе все боялись и её, и её брата-близнеца. Считалось, что Диана может одним взглядом заставить твои волосы вспыхнуть, а её брату стоит только прикоснуться к тебе, и твоя кожа превратится в камень. Детские фантазии. Однако мать этих двоих… Если верить слухам, которые ходили в городе, она была потаскушкой. Из-за этого к Диане плохо относились. А она у Коры была единственной. Однако её родители относились к Диане терпимо, у них были другие заботы.

– Зима не имеет ничего общего со смертью, она противоположность ей, – пыталась успокоить её Диана, в тот зимний день после истерики. – В это время природа отдыхает и набирается новых сил.

Благодаря словам, произнесённым так естественно, словно Диана точно знала о чём говорит, в Коре словно зазвучала струна, которая полностью не смолкала в последующие месяцы. Что-то в ней пробудилось, зашевелилось, стало сопротивляться, и страх не вернулся к ней даже сейчас, когда после внезапного похолодания в начале ноября в одночасье пошёл снег.

Оставалось только неопределённое ощущение, словно с ней что-то не так, но что именно, она не могла объяснить. Оставалась и Диана. Они подружились с этой странной, иногда вовсе не от мира сего девушкой, которая всегда рядом. Это была тихая, тёплая дружба, которая обходилась без лишних слов.

Кора огляделась по сторонам. Снежные кристаллы, сверкающая белизна, яркость, холод: мир был полной противоположностью всему, что приходило ей в голову, когда она думала о Диане. По крайней мере, у неё будет безопасное убежище, как только она вернётся из этого ледяного царства.

– Посмотри, что я умею.

Тоббел встал и пошатываясь опустился на снег, где лежа на спине, грёб руками и ногами как пёстрый попрыгунчик, привязанный к невидимому шнуру. Когда он осторожно поднялся, на снегу остался отпечаток ангела с распростёртыми крыльями.

– Он прекрасен, – сказала Кора. Она наклонилась к Тоббелу и поцеловала его, затем начала кружиться, всё быстрее и быстрее до тех пор пока ангел, земля, деревья, небо и Тоббел не слились в одну яркую, переливающуюся разными цветами картинку.

– Чудесно! – воскликнула она, – Чудесно, чудесно, чудесно!

Позже они пошли по своим следам обратно в хижину. Они перевалили через вершину холма, когда Кора заметила следы шин, издалека показавшиеся нечёткой двойной лентой. Медленно спустившись с холма, она увидела машину, припаркованную перед хижиной, и отца. Он стоял к ним спиной, опираясь на капот машины. Подол его тёмного пальто до колен утопал в снегу. Когда он повернулся и начал махать, она остановилась.

– Тобиас!

Тоббел высвободился из её рук и спотыкаясь побежал так быстро, как только могли нести его маленькие ножки, бросился в широко расставленные руки отца и в следующее мгновение уже парил в воздухе, крича и смеясь всем на зависть.

Кора хотела последовать за ним, но мёрзлая земля под ногами удерживала её как мощный холодный магнит. Раздражённая, она заметила, что боль в ноге, которую она почти не ощущала с утра, вернулась снова. Так она и стояла, напряжённо и недоверчиво, пока отец не поставил Тоббеля на землю.

– Ты разожгла камин, да? – он указал на сваленную кучу дров, присыпанную снегом. Под глазами у него залегли глубокие тени, он плохо выглядел, хотя был свежевыбрит. – Хорошая девочка.

Она так и не сдвинулась с места, когда немного позже он запер дверь хижины – с её спортивной сумкой на плече и грязным постельным бельём под мышкой другой руки. Если он и заметил резкий запах мочи, то не подал виду.

Тоббел, который ни на секунду не отходил от него, пока отец неуклюже укладывал сумку и постельное белье в багажник, забрался на заднее сиденье. Наконец отец открыл пассажирскую дверь и повернулся к ней. Она заметила, что он подстриг ногти.

– Ты идёшь?

Первые несколько километров проехали в молчании. Тоббел, который сначала засыпал отца вопросами, на которые получал только односложные ответы, в конце концов заснул. Кора сосредоточилась на пульсирующей боли в голени.

– Твоя мама вернулась домой сегодня утром, – наконец, сказал отец. – Мы объяснились, и тебе не нужно беспокоиться, мы, конечно, останемся вместе, так вопрос никогда не стоял, это связано с другими проблемами.

Он говорил слишком быстро и слишком громко.

– Она испекла для тебя торт и… – его руки так крепко сжимали руль, что костяшки пальцев побелели. – Я чуть не забыл. С днем рождения, Кора!

Гнев, который переполнял её прошлой ночью и который, как она думала, исчез, вернулся в одно мгновенье, накатил огромной волной.

– Вы свиньи, – ответила она тихо, но достаточно громко, чтобы отец услышал её. – Какие же вы свиньи!

Это было легко, намного легче, чем она думала. Она прислушалась к себе, но даже сердце не забилось чаще. Слова вырвались сами по себе, её голосовые связки, язык и губы были только инструментами, не более того.

Краем глаза она увидела, что его руки ещё крепче сжали руль. Он не возражал.

И вдруг она поняла, что они никогда не будут спорить, ни он, ни её мать. Что она всегда будет сильнее, потому что она права, а её родители неправы.

На заднем сидении Тоббел тихо всхлипнул. Она повернулась к нему, он всё ещё спал, щёки раскраснелись, волосы растрепались.

Затем она уставилась в окно на дремлющую в мутных сумерках землю. Повсюду лежал снег – на ветвях деревьев, на кустах и полях; он как саван покрыл промёрзшую твёрдую землю, осел на электрических столбах. Кора закрыла глаза и словно издалека увидела себя идущей сквозь бескрайний белый пейзаж; последняя загородная прогулка, последняя зима.