Невидимые мальчики

Часть 1. Time bomb.

ЧАРЛИ

Есть два способа выбраться из этой жалкой дыры: уехать на
пике славы и ни разу не оглянуться, или умереть. Я не хочу
умирать. Я мечтал о славе с самого детства.
Когда мне было десять, по субботам я утром вскакивал и бежал
в гостиную смотреть мультики. Когда-то у нас был телек с плоским
экраном, но отец сдал его в ломбард, чтобы заплатить за аренду. В
итоге остался старый ящик с кривой антенной, кое-как держащийся
благодаря пластилину и резинкам.
Однажды утром я пришёл в гостиную, а отец уже сидел на
диване и смотрел что-то громкое. Он горбился, потягивая Emu
Export из большущей бутылки, глаза у него вылезали из орбит,
он щурил их, защищаясь от солнечных лучей, пробивавшихся
сквозь жалюзи. Я никогда раньше не видел его пьяным. Наверное, с
тех пор всё и пошло наперекосяк, но в тот момент я просто впервые
увидел в нём не отца, а мужчину. Мне он показался чертовски
крутым.
— Чарли, глянь, — сказал он. — Вот что значит показать миру
средний палец.
Он смотрел Rage — музыкальное видео какой-то панк-группы
девяностых, кажется, Rancid. Меня поразили их ирокезы,
разноцветные волосы, татуировки, пирсинг и одежда. Они
выглядели как диковинная армия, шагающая под собственный
бешеный ритм.
— А на работе им за это не влетает? — спросил я.
Отец усмехнулся и сделал глоток пива, будто запивая горечь.
— Им не нужно работать, сынок, — сказал он. — Они ничего не
делают, если не хотят. Они играют панк. Делают, что хотят, когда
хотят. Вот это — мечта, парень.
В то утро я перестал смотреть мультики. Следующий год или
около того я вставал по субботам и смотрел старые музыкальные
клипы в Rage вместе с отцом; в зависимости от дня недели, он либо
похмелялся, либо пил, не дожидаясь похмелья.
А когда ему выплатили компенсацию за то, что станок
размозжил ему ногу, мы подключили кабельное и могли смотреть
клипы когда угодно — из любой эпохи и любого жанра. То был
лучший год.
Отец рассказывал мне кучу всего, о чем я и не подозревал: про
панк-группы, гранж, металл и даже глэм-рок семидесятых вроде
Sweet и T-Rex.
И ещё говорил то, о чём в школе никогда не услышишь: как
правительство держит народ в нищете, чтобы один процент
богатых владел всем. И про заговоры. Отец никому не верил: ни
новостям, ни политикам; у него всегда была своя версия, и она
заставляла задуматься.
Однажды утром, после того как мы посмотрели клип Green Day
— «American Idiot», где Билли Джо Армстронг прыгает с гитарой,
как бог панка, — я сказал отцу:
— Я хочу так. Хочу быть как он.
— Не просто хоти быть как он, — сразу ответил отец, смешивая
виски с колой. — Будь им. Делай, парень. Только ты можешь это
осуществить.
После того дня он стал давать мне мелкие поручения по дому
то тут то там, и платил пару долларов. Несколько месяцев я полол
сорняки, смахивал паутину, помогал чинить барбекю, выносил
мусор, кормил собаку (пока нам не пришлось её усыпить). Даже
пепельницу мамину вытряхивал, чтобы она не отвлекалась от
сериала Соседи (или, скорее, не поднимала зад с дивана).
И отец всегда платил исправно: за каждое дело — монетка,
которую я со звоном бросал в старую коробку из-под мороженого
Peters.
Когда мне исполнилось одиннадцать, отец повёл меня в
единственный магазин в Джералтоне, где продавали гитары, и я
купил свой первый дешёвый Gibson.
Я понял тогда, в тот самый день, когда начал натягивать
струны и с многочисленными запинками и ошибками бренчать
Smoke on the Water, — это мой путь наружу.
 Мой билет к чему-то бОльшему.
К тому, чтобы стать новым Билли Джо Армстронгом, Декстером
Холландом или, может, Дэйвом Гролом.
Это будет мой пик славы.
Примерно через год наши утренние марафоны видеоклипов
закончились. Всё чаще отец просто валялся в беспамятстве на
диване. Я всё равно садился рядом с его храпящей пьяной тушей и
смотрел клипы один. И даже без его подначек я продолжал играть
на гитаре: бренчал, репетировал, пока не стал достаточно хорош.
В начале десятого класса соло-гитарист местной подростковой
группы Acid Rose уехал в Перт. Я пришёл на прослушивание и
получил место. Теперь Acid Rose — это вся моя жизнь. Я играю на
соло-гитаре и пою бэк-вокал, Ханна поёт и играет на басу, а Роки
бьёт по барабанам. Если бы только удалось уговорить их заняться
своими песнями, мы могли бы записать EP [3], потом полететь в
Мельбурн и показать его какому-нибудь менеджеру или лейблу.
Но Ханна и Роки, похоже, не понимают, насколько большими
мы могли бы стать, если бы просто постарались.
Теперь, когда мы в одиннадцатом, у нас остался только один
общий урок — биология. И это просто жутко бесит, потому что мы
почти не видимся и даже толком не репетируем. Поэтому мы
специально садимся на последнюю парту — используем урок как
неофициальное собрание группы.
Во вторник биология стоит последним уроком, и Ханна
заявляется в ужасном настроении. Лицо в красных пятнах, губы
надуты, глаза не поднимает ни на меня, ни на Роки, просто
отодвигает табурет и плюхается на него. Делает вид, что слушает
мистера Капальди, который рассказывает про вскрытие мыши. В
переводе с «ханновского» это значит: «Ты что, не собираешься
спросить, почему я тебя игнорирую?»
Я не ведусь, но Роки не выдерживает.
— Это из-за того, что в Фейсбуке написали? — спрашивает он,
тыкая пожёванным колпачком ручки в рукав её худи, чтобы
привлечь внимание. — Насчет комментария Ришель?
— Да она просто грёбаная тварь, — шипит Ханна, глядя невидящим
взглядом на доску, где мистер Капальди показывает, как правильно
вскрывать мышь. — Будто сама никогда волосы не красила! Зачем
выставлять меня посмешищем только потому, что я попробовала
что-то новое? Просто потому, что я не такая банальная
мейнстримная сучка, как она.
— Выглядит круто, — говорит Роки, проводя рукой по своей
короткой стрижке, будто проверяя, что его волосы всё ещё
выглядят лучше.
Ханна поджимает губы, поворачивается ко мне и встряхивает
волосами:
— А тебе как, Чарли? Что думаешь?
Если бы я был честен, то признал бы: её новая причёска —
тусклая зелёная окраска и неудачный боб — делает её похожей на
пухлую, нелепую версию Леди Гаги, которая так и не стала
знаменитой.
— Оригинально, — говорю я. — Очень в твоём стиле.
— А-а, — говорит Ханна, убирая за ухо прядь своих ужасных волос.
— Ладно, забудь про Ришель, — говорю я. — Поговорим об EP?
— А что обсуждать? — говорит Ханна, доставая красную ручку и
рисуя что-то на моём блокноте. — Мы же пока только на стадии
идей.
— Ну, я уже написал две песни, хотел узнать, как у вас.
Ханна морщит нос:
— Ты всё ещё пишешь это своё гранжевое дерьмо?
— Гранж — не дерьмо.
— Да ну, Чарли! Гранж — это не настоящая субкультура, как панк,
сечешь? Гранж умер вместе с Nirvana. Курт Кобейн сдох и был
похоронен ещё до нашего рождения! Смирись уже.
— Во-первых, Кобейна кремировали, а не похоронили. А во-вторых,
ты бы это знала, если бы читала мой блог, чего ты явно не делаешь.
— Гранж не вписывается в наш стиль, — говорит Ханна. — Acid
Rose — это пати-бэнд. Только поп-рок.
И это всегда один и тот же разговор.
— Давай, Роки, — говорю я, подталкивая его локтем.
Он как раз корчит рожу для тайного селфи, а его серьги-
гвоздики с циркониевыми кубиками эффектно сверкают на фоне
смуглой кожи. Но как только щёлкает камера, он качает головой:
— Не, чувак. Я вот думаю, может, нам стоит добавить больше
электро в наш звук. Я тут трип-хоп слушаю.
Я пинаю стул перед собой: Пьера О’Делл вздрагивает.
— Отлично, — говорю я. — Давайте сделаем панк-гранж-поп-рок-
трип-хоп EP и посмотрим, как это зайдёт.
Роки ухмыляется, добавляя фильтр к селфи:
— Зато никто такого ещё не делал.
— Заткнитесь, — шипит Ханна.
Слишком поздно: мистер Капальди уже стоит у нашей парты.
Видимо, эта чёртова Пьера настучала на меня за то, что я пнул её
стул.
— Чарли Рот, — произносит он с фальшивой улыбкой. —
Представь моё удивление, что мне снова приходится прерывать
урок, чтобы заняться тобой.
Он сует руки в карманы; я клянусь, он думает, что так выглядит
по-пацански и по-свойски. На деле — просто как жалкий тип,
который не знает, куда деть руки.
— Ну, вы ведь так и не ответили на мой вопрос на уроке
религиоведения, сэр.
— Потому что он был неуместным, Чарли.
Роки толкает меня в плечо:
— Давай, расскажи, что ты у него спросил?
— Он утверждал, что геям, типа, вообще нельзя заниматься сексом.
Как там это у вас было написано, сэр?
Губы Капальди сжимаются в тонкую змеиную линию:
— Гомосексуалы призваны вести целомудренную жизнь, Чарли. Это
позиция Католической церкви, не моя.
— Ну, вот я и спросил, умирают ли они тогда от синих яиц, —
говорю я Роки. — Ну а что, правда ведь?
Роки заливается хохотом. Капальди наконец вынимает руки из
карманов. Конец уличному Капальди.
— За работу, — говорит он. — Инструкции на доске.
— Но, сэр, мы же рок-звёзды, — говорю я. — Зачем нам вообще всё
это дерьмо знать?
— Ну, возможно, стать рок-звездой окажется не так просто, как ты
думаешь.
— Вы что, наезжаете, сэр?
— И в мыслях не было, Чарли. Просто говорю, что мечты, которые
у тебя в шестнадцать, не всегда сбываются.
— Ну, наверное, вы правы, сэр. Достаточно взглянуть на вашу
жизнь.
Лицо Капальди не темнеет, как у некоторых учителей, когда я
довожу их до предела, просто на мгновение он выглядит
уязвлённым. Мужику далеко за сорок, всё ещё холост, унылый
коричневый галстук болтается поверх жёлтой рубашки, каждое
утро приезжает в школу на своём древнем седане конца
девяностых. Да, я попал в цель.
Я люблю, когда попадаю в цель.
— Всё, — рявкает он. — Я вас разделяю. Чарли, пойдём.
Учителя в этой школе обожают меня ненавидеть. И это не
преувеличение, не жалоба. Я получаю минимум одно замечание в
неделю — будто это заставит меня держать язык за зубами.
Однажды мистер Мидер посадил меня за парту возле
учительской после уроков и заставил писать одно и то же
предложение целый час подряд. Скорее всего, остальные учителя
не знали, что я там, ну или просто забыли, потому что начали
болтать как обычно не при учениках, шутить и играть в «а ты бы
что выбрал».
И вдруг я слышу, как миссис Ву говорит мистеру Капальди:
— Ладно, вот тебе вариант, Джо. Только честно: ты бы предпочёл
получать удар по лицу каждый день до конца жизни или провести
один год, имея Чарли Рота в своём классе?
Учителя зашлись смехом.
А Капальди сказал:
— Думаю, я выбрал бы вариант С: просто убил бы себя.
Смех стал ещё громче.
Потом я услышал, как мистер Мидер что-то им прошептал.
Смех оборвался, но никто так и не вышел, чтобы со мной
поговорить.
Капальди не ненавидит меня так сильно, как некоторые другие,
но любит при первой возможности рассаживать нас с Ханной и
Роки как можно дальше друг от друга.
Он ведёт меня через весь класс, и я замечаю, что остальные
группки действительно делают эксперимент — с разным успехом.
Зубрилы вроде Сабрины Сефтон нацепили защитные очки и
аккуратно следуют схеме на доске. А популярные девчонки, закатав
рукава, фотографируют дохлых мышей и хихикают. Футбольные
качки в рубашках навыпуск уже успели располосовать своих
мышей. Когда я прохожу мимо, Хаммер насаживает что-то, похожее
на печень, на конец скальпеля и швыряет через стол в Рейзора.
Тупые болваны.
Но кто угодно из них был бы лучшим напарником, чем тот, к
кому меня сейчас направляет Капальди: Зик Калоджеро.
Зик — буквально воплощение всего, что я ненавижу в этой
школе. Классический ботан. И я имею в виду не только то, что он
получает одни пятёрки. Он тихий, застенчивый и извиняется
каждые пять чёртовых секунд, даже когда ни в чём не виноват. Я не
ненавижу его за то, что он умнее остальных. Я ненавижу его за
слабость. В любой компании он будто прижимается к стене,
стараясь в неё вжаться и исчезнуть.
— Зик, будешь работать с Чарли, — говорит Капальди. — Педро,
иди к Ханне и Роки.
Толстый Педро бросает взгляд на Зика и уныло плетётся прочь.
Как только Капальди уходит, я толкаю Зика в лопатки:
— Ты ведь всё за меня сделаешь, да?
— Всё нормально, — говорит он.
Я уже слышал, как он это говорил в раздевалке. Тогда Рейзор
схватил его за сосок, сжал и спросил, можно ли сцедить молоко из
Зиковых «доек». У бедняги худшие мужские сиськи, которые вы
когда-либо видели, что странно, ведь он даже не такой уж и
пухлый. Но когда я крикнул Рейзору, чтобы тот оставил его в покое
– и он так и сделал, потому что люди думают, что я псих, – Рейзор
притворился, что это всё шутка. А Зик выдавил улыбку и сказал:
«Всё нормально».
Как я и говорил — он слабак.
— Бьюсь об заклад, ты никогда не видел мёртвое животное, —
говорю я.
— Видел, вообще-то, — отвечает Зик. — У нас дома часто заводятся
полёвки. Мы живём у самой реки.
— Гадость, — фыркаю я. Разглядываю дохлую мышь. — Сама
виновата, не надо было попадаться, да?
 Дальше разговор не клеится. Зик — как Кларк Кент, только без
тайной супергеройской жизни.
Звонок в три.
Мы с Ханной и Роки идём вместе до стоянки, потом они
сворачивают к автобусу, а я прыгаю на свой скутер. После школы я
никогда не еду домой — чем меньше времени провожу с мамой и
Фитци, тем лучше, — так что направляюсь в центр города.
Моё любимое место, где можно убить время, довольно
случайно: крыша старой начальной школы в центре. Её закрыли
несколько лет назад — вроде бы нашли асбест в одном из классов.
Идеальное убежище: здание заброшено, никто не придёт и не
скажет «убирайся». Я провожу здесь минимум час в день.
Перелезаю через сетку, карабкаюсь по водосточной трубе на
крышу, усаживаюсь на красные черепичные плитки и смотрю, как
подо мной разворачиваются улицы Джералдтона.
Мне становится легче, когда я смотрю на город с высоты.
Наблюдаю, как люди паркуются на пару секунд, забегают в
магазин, хватают нужную вещь и мчатся домой — туда, где будут
потом удивляться, почему половина витрин заколочена. Слышу,
как прибой гремит у городского пляжа, заглушая крики работяг в
пивных забегаловках неподалёку. Чувствую запах соли, смешанный
с тёплым ароматом свежего хлеба из вьетнамской пекарни. Когда я
внизу, среди всех, меня душит это ощущение тесноты. А тут,
наверху, в одиночестве, всё иначе — будто я наблюдаю за городом
издалека, так, как буду видеть его, когда однажды вернусь
знаменитым.
Но долго просто сидеть не получается — я прихожу сюда не
ради этого.
Растягиваюсь на спине, солнце жжёт, дешёвые солнечные очки с
заправки едва спасают от слепящего февральского света. Достаю
телефон, включаю GPS и захожу в Приложение. То самое, в котором
бываю хотя бы раз в неделю, обычно чаще.
Сегодня — те же лица, что и всегда. В радиусе пятидесяти миль
— девять активных пользователей. Ни на одном фото профиля нет
лиц, несколько парней в очках Oakley или шлемах для мотокросса.
Один тип — просто кубики пресса. Другой — банка пива «Эму
Экспорт».
Я болтаю с парой чуваков, которые быстро сливаются, пока
вдруг не всплывает новое сообщение:
Привет m8, я тут новичок, как дела?
Хм. Этого я раньше не видел. Быстро набираю ответ:
Норм. Хочу трахаться. Что ты ищешь?
Похоже, у него пальцы летают по экрану:
Хочешь развлечься прямо сейчас?
У некоторых целые списки требований к партнёру —
внешность, позы, предпочтения. У меня всё проще. Один вопрос
решает всё:
У тебя есть где?
Пауза. Потом:
тебе есть 18?
Да, мужик, — вру я.
Ещё одна короткая пауза.
могу позже сегодня вечером… приходи после 8
*
Что-то не так с этим домом.
Живот скручивает ещё до того, как я слезаю со скутера. Дело не
в самом доме — обычная кирпичная коробка девяностых на
четверти акра земли, вроде бы безопасная. Ничего общего с
вонючим притоном, где я оказался на прошлых выходных.
Нет, дело в другом. Фара скутера выхватывает заросший
сорняками газон, на котором валяются детские трёхколёсные
велосипеды и пластиковый стул с выцветшими пони из My Little
Pony.
Это чей-то дом. Настоящий дом.
Я заезжаю на вымощенную кирпичом дорожку, ставлю скутер
на подножку, выключаю зажигание. Мгновенно вспыхивает свет на
крыльце. Он ждал меня.
Дверь открывается ещё до того, как я дотягиваюсь до дверного
звонка с эмблемой Fremantle Dockers.
— Быстрее, — шепчет он, приоткрывая дверь всего на пару дюймов.
Я даже не вижу его.
Я весь сжимаюсь, протискиваясь в щель. Он наблюдает, как я
мучаюсь, но дверь шире не открывает. Мерзавец.
Он захлопывает дверь за мной и поворачивает ключ в замке.
— Запираешь меня, да? — говорю я, пытаясь разрядить обстановку,
потому что его лицо мрачнее гробовщика. Но в основном — потому
что чертовски странно, когда тебя запирают в доме незнакомца.
Он смотрит прямо на меня мертвым взглядом. Белки налиты
кровью, радужки серые. Всегда ли у него такие глаза? Может,
потому-то он и был в шлеме на аватарке — чтобы не видно было,
будто им овладел демон?
Или он под чем-то, потому что, услышав мою фразу, он слегка
заваливается вбок, как Пизанская башня, и бормочет:
— Хочу — запираю, не хочу — не запираю. Это мой дом или твой?
Я сглатываю.
— Твой. Извини. Не хотел грубить.
Он обнажает зубы, вроде как пытаясь улыбнуться, но выходит
гримаса. Зубы желтые, но он вроде не стар — под сорок, может.
Небольшое пузо, но ещё держится в штанах. Лысина, обрамлённая
редкими прядями — и ни малейшей попытки ее прикрыть.
— Я Чарли, — говорю, протягивая руку. Мы стоим в душном
коридоре, шагов в двух друг от друга. Неудобно до ужаса.
Он хватает мою руку своими влажными ладонями и тянет, но в
пожатии нет силы. Мышцы у него такие же вялые, как волосы.
— А тебя как зовут? — спрашиваю я. Мы всё ещё держимся за руки.
Его глаза мутные.
— Неважно, — отвечает он. — Пошли. Спальня тут.
Он переплетает пальцы с моими, и я не сопротивляюсь.
 Мы идём вглубь дома. На первый взгляд — идеальный
загородный дом, но только если идеальная семья исчезла неделю
назад.
На обеденном столе стоит чёрная ваза с увядшими герберами
— цвета в них не осталось. На кухонной стойке блестит
кофемашина, резервуар пуст, лишь капельки конденсата внутри.
Кресла перед телевизором откинуты, но никто на них не лежит. В
раковине — бонг, под креслами — куча упаковок от фастфуда, по
детскому коврику перекатываются пустые банки из-под коктейлей.
Он отпускает мою руку и открывает холодильник. Мне в нос
бьёт запах прокисшего молока.
— Пиво или бурбон? — спрашивает.
— А… ничего.
— Хороший ответ. Что возьмёшь?
— Серьёзно, я не буду.
Мёртвые глаза упираются в меня.
— Тут можно делать всё, что хочешь.
— Я просто не пью особо.
Он снова качается и опирается на дверцу.
— Слабак. В твои годы я бы за халявное бухло что угодно сделал.
Ну ты и кекс, да?
Он вытаскивает две банки и одну протягивает мне.
— Я не кекс, — говорю я и открываю банку назло. Газы, бьющие в
нос, пахнут лаком, которым мы пользуемся на уроках столярного
дела.
— А сколько натуралов, по-твоему, красят ногти? — говорит он,
расплёскивая половину напитка, пока безуспешно пытается
обхватить губами край банки, как младенец, который не может
понять, как сосать из папиной груди.
— Это не из-за ориентации, — говорю я. — Чёрный цвет, панк-
тема. Я играю в группе.
Он щурится на меня в полумраке.
— Ага. Теперь вижу. Твои волосы… ясно.
Я откидываю чёлку.
— Почему ты меня кексом называешь, если ты сам гей?
Он делает ещё глоток бурбона. Его когда-то белая заляпанная
футболка обогащается новым оттенком коричневого.
— Я не гей, — говорит он, вытирая рот. — Я натурал.
— Но как…
— Ты слишком много болтаешь. Иди в кровать.
Он ведёт меня по коридору. Коридор украшен девчачьими
штучками: на стене постер с надписью «Живи, смейся, люби»;
увеличенное фото пары в день их свадьбы с печатными буквами
«Кевин и Алисия» на заднем плане (ха! узнал твоё имя, придурок);
и профессиональный портрет этого парня с женщиной со светлыми
волосами и двумя маленькими девочками.
Я выдергиваю руку из руки Кевина, как раз когда мы заходим в
спальню.
— Что теперь? — ворчит он, толкая дверь ногой.
— Вот это.
Я стучу по стеклу одной из семейных фотографий. — У тебя
есть дети.
— Не смотри на это.
— Но… ты всё ещё женат?
— Как это тебя касается?
Невольно сжимаю кулаки. Банка хрустит; холодный алкоголь
шипит на костяшках пальцев и капает на винил.
— Потому что изменять кому-то — это самое отвратительное, что
ты можешь сделать.
Кевин смотрит на меня все еще остекленевшим взглядом.
— Скажи это моей жене, приятель. Это она сбежала с моим
подмастерьем.
— О. — Я слизываю шипучку с пальцев. На вкус как смерть. —
Извини. Это ужасно. Ты в порядке?
Он смотрит на меня с открытым ртом.
— О чём ты? Просто ложись в постель.
Спальня грязнее, чем остальная часть дома. Помимо банок и
недоеденных гамбургеров, на полу разбросана грязная одежда.
Часть ящиков открыта, из них торчит женская одежда. Некоторые
открытые ящики пусты. Кевин опускает задницу на неубранную
кровать, но мой взгляд притягивает куча компакт-дисков,
разбросанных по комоду. Nirvana, Pearl Jam, Hole… столько всего
классного. Некоторые альбомы я пока не смог купить, потому что
мне больше нравятся физические копии, чем цифровые, а в городе
ни у кого нет достаточного запаса музыки 90-х.
— О, кайф! — говорю я. — Ты любишь гранж?
Кевин гребёт свой бурбон и допивает его.
— Ага.
— Это моя любимая музыка, — говорю я ему, взглянув на обложку
альбома Smashing Pumpkins. — Гранж, альтернативный рок. Все
эти 90-ые. Это гораздо глубже всего, что сейчас крутят по радио,
да? Клянусь, я родился не в том поколении.
— Ты собираешься мне отсосать или как?
Я провожу пальцем по обложке альбома Smashing Pumpkins.
Интересно, если бы он не был так возбуждён, мы бы могли больше
говорить о том, что нам обоим нравится одна и та же музыка?
Должно быть, он чувствует ту же связь с гранжем, раз в его
коллекции столько его пластинок. Должно быть, у него те же
чувства. Не будь он намного старше меня, возможно, мы бы
подружились.
Я делаю глоток бурбона и оставляю его на комоде. Он горький.
— Ага, ладно, — говорю я, поворачиваясь к Кевину. — Я буду
сосать, но без поцелуев.
— Круто, — говорит он, потягиваясь и расстегивая штаны. — А как
насчёт…
— Нет. Я не трахаюсь, — твёрдо отвечаю я.
Мы погружаемся в процесс на несколько минут. Вот он на
кровати, он совершенно расслаблен — и пьян, и, возможно, под
кайфом — так что требуется целая вечность, чтобы у него встал. Я
продолжаю попытки. Он всё время говорит «да, парень», хотя его
член почти не реагирует.
Странно. Как только он наконец-то приподнялся, всё его тело
внезапно напряглось. Я поднимаю голову, чтобы глотнуть воздуха.
— Что? Зубы? — спрашиваю его. — Извини.
— Нет! — кричит он. В этих мёртвых глазах сейчас жизни больше,
чем когда я пришел. – Вставай!
Я сажусь. Он двигается быстрее, чем следовало бы в его
состоянии, и, как и ожидалось, спотыкается о ковёр и летит на пол.
— Ты в порядке? — зову я.
Кевин выпутывается из покрывала и поднимается на колени.
— Нет! — выдыхает. — Это моя жена! Она дома.
Сердце начинает стучать в ушах.
— Твоя что? — выдавливаю из себя. — Ты же сказал, что больше
не женат! Ты сказал, что она тебя бросила!
— Всё сложно! — рычит он, натягивая штаны и запихивая в них
полувозбужденный член.
В ушах звенит, словно рядом со мной выстрелили из
дробовика. Я знаю, что должен исчезнуть, но в голове слишком
много всего, все это орет и отвлекает внимание. Ужас. Отвращение.
Ярость.
— В шкаф! Сейчас же! — кричит Кевин, толкая меня с большей
силой, чем показывал за всё время нашего визита.
Он вылетает из комнаты, и прямо перед тем, как дверь спальни
щёлкает за ним, я слышу женский голос из гостиной:
— Отлично, Кевин. Чей это скутер?
Я втискиваюсь в гардеробную, но дверь не закрывается. В щели
застряли какие‑то грязные джинсы. Я пинаю их, откидывая в кучу
шмотья на полу, и наконец закрываю за собой дверь, погружаюсь в
чёрную тишину.
Сердце колотится неровно, будто кто-то сбил ритм — гул в
ушах, сбивчивый и дикий. Я ненавижу Кевина за то, что он сделал
меня плохим в этой истории. Ненавижу Алисию за то, что
вернулась домой. Ненавижу себя за то, что вообще сюда пришёл.
И ненавижу то, что теперь буквально нахожусь в шкафу. Хотя,
строго говоря, в гардеробной. Получается, я «гей в гардеробе».
Неподходящее время для шуток.
Крики эхом разносятся по коридору, становятся громче, когда
дверь спальни распахивается.
— Да ну, Кевин! — кричит женщина. — Здесь явно есть девушка!
Её джинсы всё ещё на нашей кровати.
Господи. Мои джинсы. Точно. На мне только рубашка и
боксеры.
— Ты сказала, что между нами всё кончено!
— Я сказала, что мне нужно время подумать — вот и всё! — кричит
Алисия. — И вообще, речь не о тебе! Мы всё ещё женаты. Боже, не
говори, что она прячется в шкафу?
Дыхание застревает в горле. Самое предсказуемое место, где
только можно спрятаться.
— Ну же, дорогуша, — зовёт Алисия. — Дай хоть взглянуть на тебя.
Давай, ты ведь не стеснялась спать с моим мужем — нечего
краснеть теперь, когда я тебя застала!
Она знает, что я здесь. Я знаю, что она найдёт меня. Но
принципиально не сдаюсь судьбе до последнего. Я остаюсь на полу
гардеробной, обнимаю себя за плечи. Это реально худшая ночь в
моей жизни.
Дверца распахивается.
— Ну, покажись, дорогуша, — говорит Алисия, щёлкая
выключателем.
Наши глаза встречаются.
— О, — выдыхает она. Кровь уходит с лица. Её взгляд скользит по
моим голым ногам, боксерам, виноватой улыбке, застывшей на
лице. — Ты… мальчик, — говорит она глухо.
— Он сказал, что вы расстались, — выдыхаю я. — Если бы я знал, я
бы никогда…
— Придурок, — бормочет Кевин из дверного проёма.
Глаза Алисии как-то по-звериному расширяются.
— Боже мой, Кевин, ты больной, — кричит она. — Он… он же
парень! И сколько тебе лет? — оборачивается ко мне.
— Шестнадцать.
— Чёрт возьми, — говорит Кевин.
И потом случается худшее. Алисия смотрит на меня, и время
будто замирает. В её глазах вспыхивает узнавание, и она зажимает
рот рукой.
— Ты сын Надин Рот, — шепчет она сквозь побелевшие пальцы. —
Чарли.
 Если во мне и оставалась хоть капля крови, она мгновенно
стекает в пятки. Голова кружится.
— Не говорите никому, — говорю я сразу. — Вы не можете никому
рассказывать. Вы не можете сказать моей маме.
Алисия делает шаг вперёд. Почему‑то в руке у неё мои
джинсы. Она нависает надо мной, хотя сама ниже меня ростом.
— Это мою жизнь ты разрушил, — шепчет она. — И мне теперь
наплевать. Мне плевать, узнает ли твоя мать. Надин должна знать,
куда по ночам ходит её сын. Ты всего лишь подросток!
Она резко поворачивается к Кевину, будто не может решить, на
кого кричать первым.
— Он подросток, Кевин! — визжит она. — Что ты с ним сделал?!
— Я ничего не делал! — защищается он. — Это всё в интернете
началось! Он сам хотел! Это он мне написал!
Да, отличное оправдание, идиот.
Алисия садится на кровать и бросает в меня джинсы. Её руки
впиваются в лоб.
— Господи… Сколько это уже продолжается?
— Я… я впервые сегодня пришёл, — заикаюсь я.
— Я не с тобой разговариваю! — взрывается Алисия, глаза
сверкают зелёным бешенством. — Просто собирай свои вещи и
убирайся!
Она снова набрасывается на мужа. Тот жалкий: из глаз течет,
пока жена разносит его на кусочки. Ему почти сорок, а он рыдает,
как ребёнок с разбитой коленкой. Всё повторяет:
— Не говори никому, Лиш…
— Я скажу, кому захочу! — рычит Алисия.
Я пытаюсь натянуть джинсы, но руки дрожат. Всё во мне
дрожит. Обувь и носки — на другой стороне комнаты. Я не могу до
них добраться. Не могу застегнуть молнию. Не могу думать. Не
могу дышать.
 Я сминаю джинсы в комок, прижимаю его к груди и в панике
выбегаю из спальни босиком в одних боксерах. Пробегаю через этот
помойный дом и выскакиваю на улицу, где свежий воздух слишком
холодит обнажённую кожу, мотор скутера слишком долго
заводится, и фара слишком долго задерживается на трёхколёсных
велосипедиках тех маленьких девочек, чей дом я только что
разрушил.
Слова Алисии звучат у меня в ушах всю дорогу домой: «Я
скажу, кому захочу».
Если она не послушала своего мужа, то уж точно не станет
слушать мои мольбы никому не рассказывать.
А значит, уже к завтрашнему дню весь город обо всём узнает.
сорт австралийского пива круглосуточная австралийская
музыкальная программа музыкальный релиз, который короче
полноценного альбома, но длиннее сингла, и обычно содержит от 4
до 6 треков Профессиональный австралийский футбольный клуб.

Полный текст романа в файлах для скачивания