Не-Сергей

Дневники белокурого демона

Аннотация
Есть двери, которые одинаково легко открываются в обе стороны, но мы не всегда выбираем верное направление.
Это не вполне дневники в общепринятом смысле. Получилось нечто со сложной структурой, концентрат, выжимка из одной жизни.
 


Тетрадь первая

Привет.
Блин, кому привет? Идиотская идея вести дневник. Вообще не понимаю, нахрена это нужно? Кому я это всё пишу? Себе? Я и так всё знаю и помню. Даже слишком хорошо помню. А давать это кому-то читать… О, нет.
Этот долбаный психолог пытается убедить меня, что мне необходимо выговориться, хоть вот так, раз уж я не желаю с ним откровенничать. Выпустить из себя свои мысли, эмоции, воспоминания. Как будто после этого всё исчезнет, взмахом волшебной палочки. Ага! И я тут же стану прежним и сделаю вид, что со мной ничего не случилось. Не было этой страшной ночи, которая растоптала меня, сломала, похоронила внутри всё ещё подвижной оболочки. Зачеркнула всё, что было до этого. Сделала прошлое чужим и странным, пустым и никчемным. Как и меня самого.
Психолог говорит, что мне нужно зайти в воспоминаниях как можно дальше. Вспомнить побольше важных событий моей жизни. А потом заново пережить ВСЁ. Придурок. Я не хочу переживать это снова!!! Я хочу забыть! Перестать существовать. Ничего не чувствовать. Пусть этот узел внутри уже развяжется. Отпустите меня все. Сколько можно меня теребить? Я не знаю, что делать! Не знаю. Не умею жить дальше. Как раньше уже не смогу. Как сейчас - невозможно. Во мне гнойным нарывом пульсирует эта ночь, не позволяя вдохнуть больше воздуха. Мне всё ещё больно. До сих пор. Три месяца. Я издёргался от этой боли. Я устал. Смертельно устал. Хочу покоя. От всех. От самого себя.


Мне опять снился кошмар сегодня. Как и вчера, и позавчера. И каждую ночь. Я уже не помню, когда нормально спал. А было ли такое? Со мной ли? Это я – тот человек, который любил поспать и поваляться в постели? Уже не уверен. Как не уверен уже ни в чём. Я сплю не более четырёх часов в сутки, если суммарно. Урывками. Иногда просто выключаюсь почти мгновенно, там, где меня застал сон, но вскоре просыпаюсь с криком.
А тогда я не мог кричать. Из горла вырывалось только сдавленное сипение. Я не мог даже дышать. Очень странно в такой ситуации бояться задохнуться, но я боялся этого больше всего. И ещё очень пугало, что асфальт подо мной такой мокрый. Это ведь очень странно, когда жара, а асфальт такой мокрый, липкий и оглушительно пахнет железом.
Иногда мне снится произошедшее. Я вижу всё, до мельчайших подробностей. Снова и снова я переживаю этот ужас. И с каждым разом страх всё больше притупляется. Всё чаще мне хочется вернуться назад и всё изменить. И это кажется настолько возможным, что я начинаю подозревать себя в помешательстве.
А иногда мне снится просто пустыня. Она ничего не делает. В ней ничего не происходит. В ней просто ничего нет. И этот сон самый страшный в своей правдивой реальности.
Даже если не закрывать глаза, передо мной будто выжженная пустыня без конца и края. Она сверкает темным глянцем остекленевших прокалённых песков. А в ней отражается безликая пустота неба над головой. Только за спиной остались города и дороги. Уже не мои, чужие. Бессмысленные. И вернуться невозможно. Глупо. А куда теперь идти - непонятно. Некуда. Впереди только пустота и безысходность. Нет больше широких проспектов будущего. Потайных тропинок личной жизни. Воздушных замков с огромными витражными окнами. Мечты выглядят нелепо. Слишком ярко, до рези в глазах. Кому они нужны теперь? Смешные детские картинки с обложки прошлой жизни. Мне остаётся лишь лежать на твердой, горячей поверхности оплывших барханов и отчаянно скулить в поглощающую звуки пустоту безысходности. Безысходность. Такое странное слово. Никогда раньше не задумывался над глубиной его смысла. Это ведь не отсутствие выхода, это отсутствие исхода. Как это точно.


- Артур, прошу Вас, мы ведь уже обсуждали эту тему, - лысеющий полноватый мужчина устало опустился в крайне неудобное на вид дизайнерское кресло. – Почему Вы снова вынуждаете меня к этому возвращаться и тратить время – оплаченное Вами время! – на повторение того, что я уже говорил Вам? – психолог вздохнул и сомкнул кончики пальцев рук на объемном животике. – Этот дневник необходим не мне. Он нужен именно Вам. Вам необходим хотя бы монолог, если диалог Вас категорически не устраивает, - в его голосе едва угадывались нотки обиды. Или же разочарования?
- Но я чувствую себя глупо, Георгий Карлович, - снова попытался донести свою мысль до упертого дядьки Артур. – Это идиотизм какой-то. Я словно сам с собой разговариваю.
- Отчего бы и не поговорить с умным человеком? - заученно-доброжелательно улыбнулся собственной бородатой шутке мужчина. – Артур, либо Вы мне доверяете и в этом случае стараетесь следовать моим указаниям. Либо Вы отказываете мне в доверии, и я рекомендую Вашим родителям другого специалиста. Вот только сомневаюсь, что в нынешнем Вашем состоянии чьи-либо методы терапии покажутся Вам разумными. Поймите, Вы пока не можете в полной мере адекватно оценить эффективность того, что я предлагаю. Проблема весьма серьёзная. Нам необходимо применить комплексный подход.
- Я верю в эту Вашу эффективность и прочий профессионализм! – подскочил с дурацкого микродиванчика парень и принялся вышагивать перед Георгием Карловичем, больше не в силах выдерживать заумный спор. – Я говорю, что он не подходит мне!
- Артур, присядьте, будьте добры, - психолог твердо, но чуточку настороженно указал взглядом на то место, где минуту назад сидел пациент и, дождавшись, когда его просьба будет выполнена, продолжил: - Прежде чем делать такие выводы, давайте просто попробуем. И будем судить о том, срабатывает ли этот метод в Вашем случае, только после появления первых результатов или их отсутствия.
Артур глухо застонал и спрятал лицо между коленями, прикрыв голову руками.


Этот кретин-психолог, оказывается, собирается читать мой дневник. Жесть. Почему они все не могут просто оставить меня в покое? Зачем непременно нужно во мне ковыряться? Сдирать подсохшую корочку с гнойника, и без того болезненно дергающего нерв. Я уже дал слово, что не повторю попыток уйти. Что им всем ещё от меня нужно?
Извините, Генрих карлови… Простите, Георгий Карлович. Сорвался немного.
Пи**ец. Сижу и разговариваю непонятно с кем. То есть пишу непонятно зачем.



- Мне бы хотелось, чтобы Вы вспомнили всё, что имело в Вашей жизни наибольшее значение. Всё, из чего она состояла до того происшествия.
Сочувственный взгляд полный фальшивого понимания.
- Особенно то светлое, чем она была наполнена. Это ведь не слишком трудно?
- А Вы будете это читать? – Артур почувствовал, как подкатил к горлу истерический смешок, и едва удержал его внутри.
- Да, я буду это читать. Но обещаю Вам, что обсуждать ваши записи мы пока не будем.
Успокаивающие жесты, которые так раздражают, у Карловича их много. Наверное, им и учат столько лет. А сколько, кстати? Сколько нужно учиться, чтобы морочить людям головы? Лишь бы не оказалось, что они проходят двухнедельные курсы, потому что подчиниться придется. Хотя бы чтобы успокоить плешивого психолога и перепуганных попыткой суицида родителей.
- Хорошо. Я попробую, - долгий тихий выдох.


Воспоминания. Как можно отделить наиболее важные от мелких и незначительных? Как можно выбрать, что составляло основу моей прежней жизни, а что прошло мимо, лишь задевая краем?
Самое первое, что я помню, наверное, то, как меня учили держать ложку. Это многим кажется странным. Моя мать не верит, что я могу помнить такое. А оно врезалось в мою память яркой и отчётливой картинкой. Или это память о сне?
Я хорошо помню мой деревянный стульчик для кормления. Помню ощущение шершавой фанерки маленькой столешницы под пальцами. И то, что я сидел неожиданно высоко. Помню тарелку с коричневым мишкой и невзрачными цветочками на дне. Неудобную ложку, с которой так легко было управиться левой рукой, но мама и бабушка почему-то упорно перекладывали её в правую. Помню, как они пытались убедить меня, что ложку надо держать именно в той руке, в которой неудобно. А я не мог даже толком зачерпнуть вязкую кашу, настолько рука была неприспособлена к этому. Это казалось очень несправедливым, но выбора мне никто не предоставил. И я подчинился. Я научился держать ложку правой рукой.
Позже мне пришлось учиться правой рукой писать. Это было трудным испытанием. Но к тому времени меня долго приучали всё делать правой, и я уже не помнил, что левая рука значительно ловчее и пользоваться ей удобнее.
Мой корявый почерк очень огорчал родителей и учителей. Но ни они, ни я не понимали, почему мне так трудно научиться писать ровные буквы, попадая в строчки. А мне это казалось почти невозможным. Я исписал тонны прописей, прежде чем мои буквы перестали дрожать, вызывая рябь в глазах.
А в четырнадцать мой корявый почерк изменился внезапно. В одночасье. Вернувшись из летнего лагеря, я записывал свой адрес новому другу, у меня получилось неожиданно красиво и без лишнего напряжения. А друг восхитился и посетовал, что ему так не дано. Наверное, тогда я впервые подумал, что чудеса случаются, и я на них способен.
Как наивно.


- Арти!!! Артур!!! – громкий оклик издалека. – Артурище!!! Ты вернулся?!
Ураган счастливого позитива накинулся на мальчика и повалил на траву.
- Ты не представляешь, как тут без тебя скучно было!
Игорь оседлал поверженного друга и уперся поцарапанными ладонями с обкусанными ногтями в его ещё по-детски узкую грудь. А Артур внезапно залюбовался этой вытянувшейся за лето фигуркой, блестящими каштановыми завитками у лица и шеи, сухой травинкой у самого уха, просвечивающей теплым золотом на солнце, потрескавшимися губами и глазами цвета блеклой летней травы с жаркими выгоревшими прожилками.
- Ты почему так долго?! Ты же говорил, что на одну смену всего! А сам на всё лето меня бросил!
Короткий ощутимый удар ладонями по ребрам.
- Блин, Горе, там так классно было, я вообще бы не уезжал оттуда! Море - это… это обалдеть просто, что такое! – Артур взмахнул руками перед лицом друга, для убедительности, и тут же раскинул в стороны, вспоминая, как вот так же лежал на теплой соленой воде, и она его бережно поддерживала, покачивая, словно в колыбели.
- То есть… ты сам не хотел назад ехать? – как-то непривычно напряженно спросил Игорь, но разморённый воображаемым морем мальчик не придал этому значения.
- Ага!
- Ну ты и козёл, - друг поднялся на ноги и сплюнул в стоявшее над травой марево.
- Горе, ты чего? – удивился Артур и приподнялся на локтях.
- Я для тебя Игорь Вадимович.
- Да ну ты чего?! – Артур подскочил с резвостью, доступной только невычерпанной силе детства.
- Ничего, - хмуро бросил Игорь и, отвернувшись, пошел прочь.
- Да погоди ты!
Артур схватил друга за рукав, разворачивая к себе, но такого взрыва в ответ не ожидал.
На него набросился грозный смерч из кулаков и жестких кроссовок. От неожиданности мальчик даже растерялся и не сразу начал отбиваться. Оба повалились в жесткую траву и покатились, сплетаясь в отчаянной схватке непримиримого максимализма.
- Я ждал тебя! Ждал! А ты! – кричал сквозь мелькающие руки и растрепавшуюся длинную челку Игорь.
- Что тут происходит? – очень серьёзно спросил другой, уже не мальчишеский, но ещё не мужской, надломленный взрослением голос.
Горе замер, вцепившись в футболку Артура, втянул носом красную влагу. Медленным рваным движением, как на испорченной киноплёнке, повернул голову, спросил хрипло:
- Ты ещё что за хрен с горы? Пошел на х*й, е**ан. У нас тут свои дела, и тебя они не касаются.
Артур судорожно пытался восстановить дыхание, чтобы вставить хоть слово.
- Ошибаешься, козлина. Это мой друг, и это моё дело. И на х*й пойдёшь ты!
Сильные руки вздёрнули Игоря, с трудом оторвав его от добычи.
- Друг? – прищурился тот. – С каких это пор?
- А мы уже почти три месяца дружим, понял? Так что отвали от него, - предупреждающий толчок в грудь обеими руками. – Ещё раз тронешь, и я тебе е**ло с жопой сравняю.
- Олег, не надо, - просипел Артур, шатко поднимаясь на четвереньки и пытаясь сообразить, как спасти ситуацию, в которой даже не может толком разобраться. – Горе, это правда мой друг новый. Мы в лагере познакомились.
- Друг, значит, - тихо проговорил Игорь. – Новый. Ну-ну.
Арти выпрямился и неуверенно коснулся его плеча, но тот вырвался и отскочил с неожиданной прытью.
- Вот и целуйся со своим новым другом! А ко мне не подходи, урод! – на его глазах выступили крупные злые слёзы. Артур ещё подумал тогда, что никогда не видел таких огромных слезинок. – Ненавижу тебя, понял?! Ненавижу! Видеть тебя не хочу больше! – он так рванул с места, что вверх взмыло облачко пыли и, едва достигнув уровня колен, лениво опустилось на землю, надолго застыв между травинками пегой дымкой.
- Убежал, - растерянно сообщил очевидное Олег. – И что это было? Особенно та часть про поцелуи…
- Мы не целовались! – в панике выкрикнул мальчик, будто это и было самым важным оправданием произошедшему, полностью снимающим с него непонятную вину.
- Я так и понял, - кивнул новоиспечённый бывший друг и спокойно ушел, оставив Артура собирать осколки шокированного рассудка воедино.


Горе. Горюшко моё. Как ты злился поначалу, когда я так тебя называл. А ведь придумал это не я, а твоя мама. Но только мне ты прощал дурацкое прозвище. Непоседливый магнит для неприятностей. Задорная хлёсткая волна позитива. Мне казалось, что мы всегда были вместе и всегда будем.
Почему я тогда ничего не понял? Почему до меня всё доходит задним числом? Изменило бы моё понимание хоть что-нибудь в твоём глубоко зашоренном гетеросексуальном мозгу? Как же я любил тебя. Наверное, никого и никогда я не любил так искренне и так чисто. Просто восхищаясь, любуясь, слушая голос. Впитывая всеми порами твои улыбки, твой смех, каждый жест, взмах ресниц. Я тогда ещё не понимал, что это такое. Я и сейчас не уверен, что понимаю.
Внешний мир для меня тогда ещё не нёс в себе чёткого сексуального подтекста. Я уже знал, что такое секс, но он ещё не имел для меня определённого физического значения по отношению к конкретным, реальным людям. В сущности, именно Олег показал мне, кто я есть на самом деле и как можно связать мечты и смутные желания с конкретным объектом. Да, я всегда был немного странным и никогда не жил полностью в этом мире.
Ты дружил со мной, Горе. Дорожил, как братом. А я тебя предал ради нового этапа в своей жизни. Ради неизведанных ощущений. И даже не осознал этого, взлетая на волне эйфории первой влажной влюблённости. Как ты был прав тогда насчёт поцелуев… Мы целовались с Олегом до одури, до черных мушек в глазах, до головокружения. Не решаясь зайти дальше из-за неуверенности и детского страха сделать что-то не так, ведь фантазии так эфемерны, а реальность так требовательна. И лишь однажды, уже перед отъездом из лагеря, всё-таки позволили себе большее – спонтанную неуклюжую ласку рук на трепещущих от несмелых прикосновений членах. Сладкую жадную истому и мокрые пятна на растянутых трусах. Олег старался держаться, как опытный и уверенный самец, но даже мне было очевидно, что и для него такое случилось впервые. Я поддержал его игру. Я почти всегда поддерживаю чужие игры, если это не требует излишних психологических затрат. Как ему нравилось чувствовать себя брутальным мачо передо мной. Если бы ты знал, Горе, каким счастливым я себя чувствовал рядом с ним. Счастливым от того, что могу прикоснуться к нему в любой момент. Поцеловать. Почувствовать тиски его рук на своих ребрах. Увидеть, какой гордостью горят его глаза и знать, что это моя заслуга.
Игра в отношения.
Может быть, именно тогда я начал превращаться в того, кем стал. Может быть, уже оттуда протянулась леска, об которую я споткнулся.
Три месяца в клинике. За такой срок многое можно передумать, а я думал о тебе, Горюшко. Я вспоминал тебя. И тогда это было самым острым, тоскливым и болезненным воспоминанием.



- Аааааа!!!! – разрывающий перепонки протяжный переливчатый крик. – Сына!!! Сыночка!!! Что ж ты натворил с собой, демон?! Да что же это?!!!
Слёзы в ее глазах, и больше ничего не видно в тошнотворной кровавой пелене. Мельтешат перед глазами странные пятна-вспышки, ощутимо вырезая целые куски зрения. Хвалёное блаженство смерти от вскрытых вен оказалось надувательством, превратилось в пьяный звон неумолимо пустеющего тела. Вязкий горячий привкус во рту противно, навязчиво опутывает непослушный язык.
- Отойдите. Отойдите от него, дайте персоналу оказать ему помощь. Женщина! Женщина, успокойтесь немедленно! – строгий, дребезжащий прожитыми годами женский голос. - Это больница, здесь, между прочим, есть и другие больные, и им необходим покой для выздоровления. И они его заслужили, потому что вены себе не резали. Они хотят жить и спокойно спать! И имеют на это полное право! Прекратите верещать. Спасём мы вашего… сына. Сейчас доктор Степанов подготовку к важной операции прервёт и придёт самолично спасать ваше сокровище, - неприкрытая злоба и презрение шуршат высушенными хрусткими листьями в каждом слове.


Зачем я это сделал тогда? Всё так просто, что даже странно объяснять. Я не мог этого не сделать. Мне кажется, нет более веской причины уйти.
Первые дни в клинике после той страшной ночи. Я понял, что меня заставят, вынудят жить дальше. Боль, то разрывающая, то саднящая. Изнутри. Не прикрыть, не прижать рукой, не заставить примолкнуть хоть ненадолго. Болело всё. От кончиков переломанных пальцев до самых глубин раскуроченной души. И было немыслимо найти повод для нового вдоха.
Меня уже не существовало. Моя смерть ничего существенно не изменила бы. Я просто хотел довершить её смертью бессмысленно страдающей оболочки.
Почему я сделал это? Потому что ты всегда был рядом, ждал меня за чертой, Горе, я чувствовал. Мне не было страшно уйти от тех, кто на меня давит одним своим присутствием, к тому, кто всегда меня прощал и принимал без условий и оговорок.
Вот видишь, Горюшко, как всё сложилось. А ведь ты меня бросил. Да так, что не вернуть, не докричаться. Квиты.



- Остынь, Арти! По-хорошему прошу!
- Что ты творишь, Гор?! Отдай мне мой телефон!
- Отвали, пидарас! Сказал же, ну! – неприкрытая злоба в искривлённой презрением усмешке.
- Я не пидарас, ушлёпок! У меня, между прочим, девушка есть!
- Это не отменяет того, что ты пидарас, - по лоснящейся оголённой коже торса стекает битый, многократно отражённый, свет фар, беспрепятственно залетающий в распахнутое окно. – Вот какого х*я ты на меня опять пялишься, коза?
- Ублюдок, - яростное шипение и новая попытка отобрать телефон.
Горячее тело жжёт руки, обжигает щёку. Тесное соприкосновение с ним встопорщивает тонкие волоски на спине.
- Уймись, сказал, - улыбка торжествующей силы. – Так что нам пишет благословенный Вадим? Отъ**ись, дай дочитать! Арт, бл**ь!
Крепкая рука болезненно выворачивает кисть. Следом тяжесть, прижимающая к жёсткому дивану. Его тяжесть. Столько раз испытанная собственными мышцами, проверенная на упорство.
- Ща, погоди. О, да ты у нас котик? - глумливый смех над головой. – "Котик, я так соскучился, что начинаю без тебя!" Бл**ь, это нечто! Пи**ец на улице голубых синяков! Он, бл**ь соскучился и теперь пыхтит там одиноко, и дрочит в одну харю на твой светлый образ. Или нет, он уже кого-то нашел и трахает его с твоим именем на устах. Романтика, мать вашу! Не, ну ты понял, что за чувак? Охренеть.
Артур леденеет, каменеет всем телом от густеющей в животе паники.
- Не, Арти, этот извращенец тебя не любит. Он недостоин такого сладкого мальчика, как ты. Удаляем. Не дёргайся, - острый локоть впивается в позвоночник, - Мы тебе получше найдем. Он, сука, вообще ох**вший был. Чё, жалеешь? Не жалей. На х*й их всех. Хочешь, я тебя сам трахну? Мне не в лом, - шершавые губы на пронизанной электрическими разрядами ушной раковине, пьяный смех на краю уплывающего сознания. - Ладно-ладно, не пыхти так, диван слюнями заляпаешь. Пошутил я. У меня не встанет на мужика.


А потом тебя не стало. Какая-то запутанная армейская история. Как было на деле, выяснить не удалось никому. Официально – несчастный случай при тренировочном взятии высоты в каких-то хмурых горах, сорвался на камни, страховка не выдержала. Ты сломал позвоночник в шейном отделе. Вряд ли тебе было больно. Наверное, ты даже не сразу понял, что умер. Ты ушёл на два года, а не вернулся никогда.


Тетрадь вторая

- Артур, Вы совершенно не желаете мне помочь, - демонстративно-усталый вздох умудрённого чужими бедами психолога.
- Совершенство – достойная цель, в какой бы области оно не достигалось, - привычный щит язвительности над размягчённой воспоминаниями уязвимой душевной плотью.
- Иронизируете? – искренний прищур на маске лица. – Что ж, чувство юмора свидетельствует о том, что у нас с Вами есть надежда на выздоровление.
- Вы тоже больны? Это печально. Может быть, Вам лучше обратиться за помощью к специалисту, а не к собственному пациенту?
- Оставьте это, Артур, - ленивый дружеский взмах рукой, отметающий лишнее, не задумываясь над его обособленной ценностью. – Давайте поговорим серьёзно? Я просил Вас записывать самые светлые моменты Вашей жизни. Что мешает Вам сосредоточиться на этом?
- Наверное, врождённый реализм, - столь же дружеская поза изломанного худого тела, прилюдно всё ещё хранящего гордую осанку.
- Хорошо, давайте попробуем разобраться, - Георгий Карлович откинулся на спинку своего кресла, зрелище жутковатое, конструкция не кажется достаточно надёжной для того, чтобы удержать на себе полный вес тела. – Что доставляло Вам наибольшее удовольствие ранее? В той жизни, которую Вы упорно называете прежней?
- Секс, - коротко и спокойно, обыденным голосом сообщил Артур, и это не было ложью. Он вообще не любил лгать, предпочитал изворотливо недоговаривать, заставляя собеседника самостоятельно заблуждаться на его счёт. – Секс с мужчинами, - важное уточнение.


Моя внутренняя сексуальность проснулась очень рано. Я не знаю, насколько это нормально вообще. Да и какое значение может иметь нормальность или ненормальность того, что уже произошло, что выбито в камне прожитых событий и никогда не сможет измениться. И можно ли назвать это сексуальностью или эротизмом?
Ещё в детском саду я осознал приятный эффект от прикосновений к себе. Моя извращённая фантазия кишела самыми темными картинками несвободы и унизительного сладострастия. Я болел ими. Дома, когда оставался один, я связывал себя шелковыми нитками из маминой коробки. Ласкал себя, сдавливая бедро потной ладошкой. Эти неосмысленные, смутные желания мутили мой рассудок. Лёжа под одеялом в кровати общей спальни в детском саду, я спускал трусы до колен, и мои нервы будоражило это прилюдное таинство. Я интуитивно чувствовал всю запретность моих бредовых фантазий и возбуждался от того, как они сплетаются с постыдными действиями. Это продолжалось до тех пор, пока заподозрившая неладное воспитательница не сорвала с меня это одеяло под всеобщий хохот. Было не так стыдно, как нестерпимо само постороннее вмешательство в интимную сторону моей жизни. И смех сверстников поселил в душе тогда ещё крошечную искорку непримиримой враждебности к непониманию. Зародилось, мерцающее пока, осознание того, что то, что для меня абсолютно приемлемо и обыденно, для других мерзко и смешно.
В детстве всё быстро забывается, но какие-то частички всё же неумолимо оседают внутри, покрывая слоем ила дно даже самого чистого водоёма. Дно моей души покрыто довольно толстым слоем вязкой мути.
Однажды, уже в подготовительной группе, я попросил своего друга собрать всех желающих в теремке на нашей уличной площадке и пообещал снять при всех трусы. Не спрашивайте меня, зачем я это я сделал, у меня нет ответа на этот вопрос. Спонтанное решение. И, да, я их снял. А потом пришла воспитательница и устроила скандал. Честно говоря, я тогда растерялся, потому что не понимал, что её так взвинтило. Даже, когда я почти откусил одногрупнику палец, чтобы проверить силу своих челюстей, такого ора не было.
Позже, когда я в туалете всё того же детсада дернул одного из своих наивных сотоварищей за свежеобрезанный член, маму попросили заняться моим воспитанием на дому. На её причитания и риторические возгласы «Ну, зачем, сыночка?!» я мог ответить только правду – я никогда не видел члена с яркими большими пятнами зелёнки, и мне было любопытно. Я же не знал, что это больно, а то бы непременно дёрнул ещё раз. Моя детская жестокость не знала предела в неистребимом исследовательском азарте. И эта жестокость была чистой и незлой. Хотите верьте, хотите нет, я не желал никому зла, я просто не понимал многих вещей. Как не понимаю многого до сих пор. Продолжая причинять боль и зачастую невольно наслаждаясь этим, даже не отдавая себе отчёта в том, что делаю. Однако, постепенно во мне поселилась навязчивая мысль, что многое я делаю не так, и большинство моих желаний постыдны, недопустимы, неприемлемы, ненормальны. Если от них невозможно избавиться, их нужно скрыть. Вот только помнить об этом постоянно слишком трудно.



- Артур! Да что же это за ребёнок такой?! Куда ты несёшься, бес безрогий?! Немедленно вернись в дом! Мы сейчас обедать будем! Вернись, оглоед!
- Ма, я недолго! – грязные пятки мелькают, выпирая из открытых сандалий, которые мальчишка слишком быстро перерос.
Несут быстрые ноги по пыльным дорожкам, по траве, через соседские заборы, к зелёным водам вовсю цветущей речки. К друзьям, дожидающимся отцовскую коробочку с крючками. Когда-то им бережно припрятанную, а теперь задорно позвякивающую в кармане шорт сынишки. За это, конечно, влетит, но потом, позже. Тому, другому, завтрашнему Артуру.


Мать никогда не умела быть по-настоящему строгой, её ворчание не воспринималось мной всерьёз, если не переходило в истерику. Вот тогда мне доставалось по полной программе, до синяков и ссадин от первого, что подвернулось под руку, до оглушающего шума в ушах от её крика. Я боялся её в такие моменты вулканических срывов, как боятся стихию. От того, что не понимал. От того, что такая мама никак не укладывалась в радужную картинку уже тогда выдуманного мной мира. 


- Это не ребёнок, это демон какой-то, - усталый вздох сквозь приглушенное платком всхлипывание. На тихой ночной кухне только мать Артура и его бабушка. – Что я не так делаю? В чем я ошиблась?
- Погоди огород городить, он тебе ещё не такую тыкву под задом вырастит. Терпения набирайся. Видишь ведь, в кого пошёл-то?
- Да вижу, - понимающий взмах платком и новый всхлип. – Демон и есть… А о Мишке то известно что?
- Окстись, на голову болезная, - короткий удар ладонью по столешнице. – О муже переживай. Не терпится снова в оборот к этому пройдохе чумазому попасть? Мало я тебя лупила по молодости. А теперь уж жопу отрастила такую, что коромыслом не перешибёшь.
- Ой, страшно мне за Артура, - сдавленное рыдание в голосе. – Кем вырастет, а? Ведь совсем без царя в голове.
- Кем растить станем, тем и вырастет, - твердый голос властной женщины не оставлял шанса возразить ей.



Всё своё детство я провел в почти непрерывном сексуальном возбуждении, и способы самоудовлетворения становились всё более виртуозными, хотя поначалу меня больше увлекало само состояние индуктивного тонуса. Возможно, именно поэтому к моменту становления сексуальности, направленной вовне, я уже изрядно перегорел. И не сразу активно включился в общую азартную игру во взросление.
У меня были определённые сомнения в том, что кому-то можно доверить собственное удовольствие, и этот кто-то справится лучше меня самого. Где-то внутри жил червячок, незаметно для всех точивший мою уверенность в себе, нашёптывающий мне, что я порочный и очень нехороший. Не думаю, что этот червяк издох, скорее с возрастом он перерос в упитанного удава. Но наружу я его не выпускал никогда.
Природа щедро одарила меня привлекательным лицом ангела, внешней раскрепощённостью и общительностью. Я легко шёл на контакт, и так же легко забывал через день только что приобретённых знакомых, попросту переключаясь на что-то более новое и непознанное. Для меня это был период поверхностного прощупывания окружающего мира, и мне пока не были интересны его глубины.



- А я тебе нравлюсь хоть чуточку? – тёплый шепот у самых губ и детский запах дыхания.
Щекотная прядь, выбившаяся из тонкой косички, невесомо касается шеи Артура, но он боится сделать лишнее движение, спугнуть, обидеть. Он и так уже до дрожи в коленях боится показать настоящее отношение к её неинтересному несмелому поцелую в гладкую мальчишескую щёку, пока лишённую даже нежного пушка.
- Да…
- Давай встречаться?
- Если хочешь…


Девочки, девушки, женщины. Сколько их было и, по сути, не было ни одной. Были, потому что так принято, потому что так должно быть, потому что так можно выглядеть не слишком странным. Потому что сначала я пытался через вас реализовать всё то, что мучало меня всю жизнь. Найти то, о чем сам до сих пор имею лишь смутное представление. Мне было интересно с вами говорить и проводить время. Мне было страшно оказаться с вами наедине, а тем более в постели. Поначалу. А потом это стало немного скучным. Простите меня за это. За все дурацкие шутки, отпущенные сразу после секса. Я лишь пытался скрыть неловкость от собственной неудовлетворённости. Меня радовало только то, что у меня получалось. И получалось, без ложной скромности, неплохо. Сама возможность подарить кому-то максимально концентрированное или тягуче выверенное удовольствие была для меня много большим, чем возможность получить его самому. Я заигрался. 


- Я думала, ты не такой! – слезы, перемешанные с синими разводами туши. – Я думала, что ты меня любишь…
- Я не говорил ничего подобного. Прости, если заставил так думать, - искреннее раскаяние на лице, комок нетерпеливого томления под ребрами. Финальная сцена этого фантасмагорического жизненного спектакля про абсурдно романтических героев. Ожидающий в буфете запотевший фужер манит больше, чем наскучившее действо.
- Прости?! Что мне с твоих извинений? Я хочу быть с тобой. Объясни мне, что я делаю не так? Почему ты меня бросаешь? Нам же хорошо было… Мы так смотримся вместе, - проманикюренная лапка втирает некрасивые разводы в нежную кожу лица.
- Я не хочу ничего объяснять. Ни мне, ни тебе это не доставит удовольствия. И уж точно ничего не изменит. И покончим с этим. Прошу тебя, просто не звони больше, - легкий хлопок двери, пустой коридор, поднимающееся изнутри, раздражающее до бешенства, чувство вины.
Побег из почти захлопнувшейся ловушки нескончаемых обязательств.


Она отравилась таблетками. Театрально, с эффектным появлением на сцене в роскошном красном пеньюаре, в окружении лепестков от последнего подаренного мной букета. Даже в милиции быстро признали, что умирать она вовсе не собиралась, просто не смогла предугадать всех случайностей.
Видимо, по её плану прекрасную умирающую принцессу должны были обнаружить родители и немедленно спасти своё чадо. Но отец заехал по дороге с работы за матерью, а на проспекте они встали в неожиданной пробке из-за аварии. Да и принятая девушкой по незнанию доза снотворного едва ли оставляла хоть один шанс выжить. Если это был способ наказать или вернуть меня, то крайне неудачный.
Я не испытываю сожалений о потере бывшей «возлюбленной». Я даже не помню её имени. Единственными пострадавшими в этой истории стали её родители. И их мне всегда было непритворно жаль.



Я очень долго полагал себя бисексуалом. Я уступал себе по капле. Самообман, как он есть. Сначала мне казалось, что секс с парнями некая острая изюминка, дополняющая мою скучную жизнь запретными удовольствиями. Потом, когда пришло некоторое пресыщение игрой в таинственность, что это просто нормальный способ удовлетворения потребностей. Гормоны. Просто девушки недостаточно. Просто недостаточно одного партнёра и вторым приятнее сделать парня, для полноты разнообразия. И лишь к окончанию института я решил для себя, что и это - ненужная мне утомительная игра. На деле же, вероятно, начал понимать, что жизнь во лжи и самообмане слишком тяготит.


Прямоугольные лучи утреннего солнца опираются о белую спину с рассыпанными по ней нитями - поблескивающей паутиной длинных тёмных волос.
Наталья ещё спала и во сне казалась милым доверчивым ребёнком, но Артур уже знал, что это марево иллюзии рассеется, стоит ей только открыть глаза.
Они стоили друг друга. Ангельская бестия и белокурый демон. Они закрывали глаза на похождения друг друга. Они соприкасались оболочками. В изрядно растресканной картине мира им одинаково не находилось места.
- Прекрати, - сонное мурлыканье в подушку.
- Что прекратить? – холёные пальцы убирают нежную паутинку с шёлка кожи.
- Смотреть на меня и всякую фигню думать. Думаешь, я не чувствую? – она медленно переворачивается на спину и потягивается, словно кошка в томительной неге полусна. – Я тебя знаю, как облупленного. Опять позвонил Олег, и ты сейчас умчишься к нему сломя голову. Исчезнешь на неделю, а потом приползёшь ко мне побитой собакой. Изрядно затраханной, надо заметить.
- Перестань, - легкий поцелуй в уголок губ. – На этот раз всё кончено.
Скептический смешок. Тонкие руки ложатся на плечи.
- Сделай мне приятненько, красавчик, - капризно надутые губки и холодный прищур глаз. – А я за это сделаю приятно тебе… как я умею…


Наташа – маленький последовательный эпизод о так и не заполненной пустоте, о неудачной попытке избежать одиночества. Если два одиночества соединить, получится одиночество, помноженное надвое. Понимания недостаточно. Родственности душ слишком мало. Особенно, когда навязчиво выдергивает вновь и вновь из любого омута один и тот же канат. Удерживающий от падений и не позволяющий взлететь выше забора. Олег. Только Наталья смогла выносить его шлейф, растянутый на всю мою жизнь. Умудрившаяся вписаться в непрерывное кружево моих метаний.
Но я снова ушёл к нему. Как уходил всегда, чтобы снова его покинуть.
Ангельская бестия улетела.
Пустота. Безбрежная безымянная пустота. Чего я искал? Любви? Вряд ли. Постоянства? Смешно.
Права на то и другое. Наличие справедливости важнее её практического применения.
А может, я подспудно искал то, что сможет заставить меня остановиться в моих поисках. И что я нашел? Разве это не остановило меня? Разве это не наказание за причинённую другим боль? Разве это не есть воплощенная справедливость?



Мокрый асфальт под щекой. Обдирающее кожу движение. Артур не мог подняться. На это не было сил, и левая нога явно сломана. Пальцы на правой руке перебиты, кажется, до последней косточки. Но в общем кровавом облаке пульсирующей боли, окутавшем тело, отдельные вспышки почти незаметны. Лишь иногда, при резком движении или попытке преодолеть хоть небольшое препятствие, они бьют особенно сильно. В самое сердце, останавливая его, заставляя на миг захлебнуться в паническом неровном биении жизни.


- Вам кажется, что Вы пострадали из-за того, что Вы – гей?
Артуру хватило одного взгляда на этого надутого индюка Карловича, чтобы понять – сейчас будут разубеждать.
- Нет, это от того, что Красная шапочка разговаривала с незнакомцами в опасном лесу, - неприятным писклявым голосом манерно пропел он. – При моём образе жизни такой исход меня не удивляет, только и всего, - уже со спокойным холодом в будто вырезанных из газетного заголовка словах.
- Вы искренне считаете, что такого не могло случиться с кем-то другим? – снисходительность улыбки психолога покачивается в водяной плёнке стремительно затягивающей глаза.
- Я искренне считаю, что умею считать. А полагаю я, что к любой беде ведёт цепь событий. В моём случае всё взаимосвязано.
- Я не силён в философии. Я всего лишь психолог, - ложно-виноватая улыбка. – Конечно, Вы по-своему правы, и ничто не происходит просто так. Но стоит ли винить себя? Это жизнь, в ней иногда происходят неприятные и страшные вещи. Со всеми.
- Ага. Случается, и черепаха попадает под поезд, и рыба тонет, и злодеи получают по заслугам.
- Артур! – неожиданно неподдельный смех в глазах психолога, наверное, первая настоящая эмоция. – Простите. Но какой же из Вас злодей?
- Обычный, - отстраненная замкнутость в стиснутых руками плечах.


Моим первым мужчиной стал Алик - худощавый музыкант с вечно засаленными волосами. Он играл на саксофоне, и сам этот факт мне казался божественным.
Это произошло в загородном доме моего отца. Фамильном гнезде многочисленной родни. Родители к тому времени уже развелись, и я приехал погостить. Случился какой-то праздник, и всех детей отправили заранее за город, чтобы самим нормально отметить и прибыть утром. С нами поехал мой дядя – умственно отсталый калека, который, тем не менее, имел среди нас, недорослей, непререкаемый авторитет и вполне мог управиться с растопкой новомодной системы обогрева.
За стеной спали мои двоюродные, троюродные сестры и ещё менее близкие родственники. А в, одной из многих, отдельной спальне меня оглаживал Алик. Не сказал бы, что меня очень заводили его неуклюжие ласки. Но я почему-то так решил. Решил, что лишусь анальной девственности в восемнадцать лет и этот странный парень с раздутым самомнением ничуть не хуже, чем кто-либо другой.
Инструмент у него был огромным. А может просто казался мне таким. Было чертовски больно. Я жалобно скулил и рвался соскочить с терзающего меня члена, но Алик уложил меня так, что это оказалось затруднительным. Предвидел он, что ли? Может и нет, но держал крепко, уже не в силах остановиться. Из всего этого полукошмарного-полусмешного опыта я вынес немного слабого дискомфортного удовольствия и неплохой жизненный урок.
Дня три я паниковал от невозможности сходить в туалет без боли и вида крошечных капелек крови на трусах, которые старательно застирывал.
На тот момент я уже пару месяцев встречался с Олегом. Мне очень везло всегда на это имя. Олегов было много, но лишь один насквозь прошил мою жизнь бесноватым пунктиром.



- И ты мне так просто об этом говоришь? – холодная голубизна глаз вторила маленькой острой льдинке в груди Артура.
- А что в этом такого? – искренне не понял он.
- Ты издеваешься?! – короткий бросок, и Олег схватил парня за грудки. – Я обхаживаю тебя уже третий месяц. Жду, когда ты, наконец, решишься на секс. Даю тебе время созреть. Сдуваю с тебя пылинки. Заглядываю в рот. Исполняю малейшее желание. А ты едешь погостить к отцу и отдаешься первому встречному, как шлюха! - изо рта вылетают крошечные капельки слюны, оседая на лице Арти.
- Я же не знал, что для тебя это так серьёзно.
- Не знал?! – жесткие руки встряхнули так, что в глазах на миг закружились стены маленькой кухоньки. – Не знал?! Ты не знал?! – ощущение падения и резкий, неожиданный удар под ребра. – А по-твоему, взрослый человек может тратить столько сил и времени, чтобы несерьёзно попи**еть за жизнь с малолеткой? – выплюнутые вместе с яростью слова больно били по самолюбию, унизительно отражались эхом от собственных сомнений. – Раздевайся.
- Олег, не надо, пожалуйста, - почему-то казалось вполне правдоподобным, что вежливый и деликатный мужчина, который так красиво ухаживал, сейчас подавит силой тренированного тела и подомнёт под себя хрупкие гордость и достоинство.
- Раздевайся и иди в душ, - Олег потерянно опустился на табурет. – Иди, - он налил себе полную рюмку водки и залпом выпил.
Артур медлил и всё смотрел на его напряженные смуглые руки в выпуклом плетении вен, с черной полоской часов на запястье. Он любил смотреть на эти руки. Это был своего рода фетиш. И сейчас эти руки должны были прикоснуться к нему. Не как раньше, в невинной полуслучайной ласке через ткань одежды. А по-настоящему.


Странно, что до этого момента я ни разу не задумался о сексе с Олегом. Ведь это же очевидное и вполне предсказуемое развитие отношений. А чего я хотел? Шляться по кабакам за его счёт? Получать подарки? Нежить в его восхищенном горячем взгляде своё самолюбие? О чём я думал? О чем я всегда думаю? Почему так часто не замечаю очевидного? В каком из миров я обитаю?
Я до сих пор не знаю, почему он не прогнал меня тогда. Так и не решился спросить. Олег даже не стал дальше выяснять отношения. Просто отвёл в спальню и там, как следует отматерив «косорукого припи**ыша с плоским х*ем», который всё сделал неправильно, кое-как уговорил меня не дергаться. В этот раз мне было страшно. Теперь я уже знал, чего бояться, и моя несчастная перепуганная задница ни за что не желала повторного вторжения. Он провозился со мной битых полтора часа и влил несколько рюмок водки, прежде чем мне удалось расслабиться, а ему показать, ради чего вообще всё это затевалось.
Не буду врать, что распробовал с первого раза. Но этот первый, а по сути второй раз вызвал во мне знакомую жажду нового, голод по ощущениям плоти, по физиологическому воплощению всего, что я мог нагрезить. И я очень быстро подсел на секс с Олегом. На его спокойную уверенную властность. На его подчиняющую волю. Я вбирал в себя его жесты. Я отражал собой каждое движение. Я заболевал этим человеком.



- Арчи, не забивай себе голову всякой дурью, - сквозь смех – Любовь до гроба, внуки-правнуки, умерли в один день. Всё это такая по**ень! Не уподобляйся юной безмозглой пи**е. То, как я использую твою задницу, не отменяет того, что ты родился мужиком. Вот им и оставайся. Хорош пускать сопли. Хочешь чего-то – добейся, но ставь нормальные цели. Карьера там… ну, достижения какие-то, я не знаю. Научиться виртуозно играть в покер, например.
- То есть играть в карты более достойно, чем любить? – надулся Артур, в глубине надеявшийся, что, подняв такую тему, услышит признание.
- Любить достойно, малыш. Недостойно играть в любовь. А ты именно этим и пытаешься заниматься, - жёсткая рука взъерошила только что с трудом уложенные в убогой Олеговской ванной волосы. – Любовь не нуждается во всех этих атрибутах, поверь мне.
- А ты любил? - последняя надежда ощутить себя не только желанным.
- Да, но тебя это не касается. Есть хочешь?


Мы были вместе ещё три месяца. Потом я сбежал искать свободы. И не раз ещё сбегал от Олега, чтобы вернуться. Снова и снова.
В промежутках были Вадимы, Лехи, Ани, Саши, Вали… они расцвечивали мою жизнь многообразными эпизодами, но рано или поздно я возвращался к Олегу. Рано или поздно, он сам приходил за мной. Мы снова встречались. Вновь сшивали наши жизни неравномерными стежками. Первые недели, как правило, тонули в долгожданном полноценном сексе, забывая обо всем, а потом он хватал лишку в своей мрачной решимости пригнуть меня под, одному ему видимый, уровень над полом. И всё бы ничего, но долго гнуться мне не удавалось, и я начинал истерить. Я уходил, хлопнув дверью, а он оставался ждать, когда я остыну. Мне было больно, ему никак. Одна история, протянутая через годы.
Я взрослел, отращивал перья на едва прорезавшихся крыльях, и всё труднее становилось пригибаться под его силой. Всё больше тянуло оторваться от него, от земли, от привычного городка, от пут привычного круга.



- Я уезжаю, Олег, - Артур неспешно одевался, поглядывая на расслабленно развалившегося на постели мужчину.
За окном шумели люди, взрывались петарды, вспыхивали огоньки дешёвых гирлянд и разноцветных фонариков.
- На Новый год? К четвёртому вернёшься? У меня будет несколько дней отгулов, можем провести их вместе, - он сладко потянулся и обнял подушку, на которой недавно лежал разморённый сексом парень, и игриво подвигал бровью, намекая, что им будет не до праздничных фейерверков.
- Я навсегда уезжаю. Во всяком случае, надолго, - Артур натянул узкие джинсы, молния громко вжикнула, скребя металлическими лапками по наступившей тишине. – Борзов предложил переехать к нему в Москву.
- И ты согласился, - кивнул Олег.
- И я согласился.
- Шлюха.
- Твоими стараниями.
- Не обвиняй меня в том, каким сделал себя сам! – Олег подскочил разъярённым зверем, и на мгновение Артуру показалось, что тот его ударит, но мужчина остановился в полушаге от него. – Я не этого от тебя хотел, - болезненно спокойный шёпот.
- А чего ты хотел?
- Теперь уже не важно.


Теперь не важно. Что для тебя было важным, Олег? Почему ты никогда не говорил со мной о себе? Почему держал на расстоянии? Почему отпустил? Я ведь ждал, хотел, чтобы ты остановил меня. Не отпустил в Москву с этим бородатым уродом. Мне не так уж нужна была красивая жизнь. Мне нужно было жить с тобой рядом и не бояться, что однажды ты меня сломаешь. Просто иметь повод тебе доверять. Такая скучная малость. Формальность. Три слова, в которые хочется верить.
После смерти Гора, ты стал единственным, перед кем мне не приходилось носить свою ангельскую маску. Горе говорил, что есть только один мужик в мире, которому он мог бы меня доверить и это - ты. Правда, прибавлял при этом, что ты не дашь мне скатиться в бездну порока.
Смешно. Нет там никакой бездны и грязи тоже нет. Всё так же скучно и обыденно, как и у других. Всё то же неутолимое пресыщение и апатия, когда привыкнешь.


 
Тетрадь третья

- То есть как уезжаешь? Куда? С кем? – мать обессиленно опустилась на шаткий стул.
- В Москву, с любовником, - сцепленные от напряжения зубы, до болезненной немоты в челюстях.
- Дожили, - бабушка привычно выместила злость на неповинной столешнице. – Пидараса вырастили.
- Я гей, - несмелые возражения сквозь желание сбежать.
- Гавно ты малолетнее! – безапелляционное заявление с высоты почти уже прожитой до донышка жизни.
- Я имею право быть не таким, каким вы хотите меня видеть! Это моя жизнь! – выкрик на грани душевных сил, как быстро он выдохся.
Бабушка поджала губы в тонкую линию.
- Сыночка, ты же пошутил, да? Скажи нам, мы не будем ругаться, - у матери дрожали руки, а в глазах было столько надежды, что невыносимо хотелось солгать.
- Нет, - нерешительное покачивание головой.
- Ублюдок! Знала ведь, от кого рожаешь, дура! Говорила, аборт делай!
- Уходи сейчас, сынок. Уходи, пожалуйста, - мольба сквозь слёзы.
- Уедешь с этим извращенцем, семью опозоришь, не возвращайся! Нам такой родственничек не нужен!


В тот день я узнал, что отец мне не родной. Разозлённая моим непослушанием бабушка, желая ударить побольнее, рассказала всё. Её не волновали бледность моей матери и потоки её слёз. По мнению бабушки, меня должно было унизить то, что я нагулянный ублюдок от негодяя и проходимца, у которого «даже отец был цыганом», да и вообще «колдуны они все, а этот пуще многих». Который «всех девок в округе перепортил, а по слухам и мужиками не брезговал, да кто ж в таком сознается». Который наверняка и был тем маньяком, что убил соседскую слабоумную девку Соньку, потому как больше то и некому, а за «этим чудовищем в виде человеческом любая шла не раздумывая, только в глаза глянет». Который в конце концов закончил свои дни в тюрьме, загремев по статье за растление несовершеннолетних, и благополучно «очистил землю от своего скотского присутствия», умерев в тюремном лазарете от тяжёлой болезни сердца, которую не было возможности нормально лечить в тамошних условиях. Ещё я должен был быть безмерно всем благодарен за то, что меня, чёртово отродье, всем помотавшее нервы, земля носит и родня не гонит. И коли не ведомо мне, как жить правильно и честно, так спросить есть у кого. А коли не желаю по-человечески, так вольному воля, и я могу ступать жить по-скотски, как мой родной отец, чтобы сдохнуть в грязи, где и место таким, как я. «Я истину тебе говорю».
Некстати вспомнилась дурацкая детская ложечка в правой руке.
Я ушёл, не взяв ни одной вещи из этого дома, и поселился в гостинице в номере любовника. Отец неожиданно разыскал нас за день до отъезда. Тот, кого я считал и продолжаю считать своим отцом. Отец. А был он или не был в моей жизни? Полупрозрачная тень, прикрывающая другую, более густую и загадочную, о существовании которой я всегда смутно догадывался, но узнал только теперь. Бледная тень в ярком слепящем свете двух женщин: матери и бабушки. Тебе ведь тоже с ними было нелегко, правда? И тебя стирали, чтобы нарисовать заново более удобным и правильным?



Борзов чинно произвёл официальное знакомство, уверил, что будет всячески беречь, как положено, холить, лелеять, и всякое такое, а затем уехал по своим делам, давая нам возможность попрощаться.
- Неплохой мужик…
Чувствовалось, как отцу неловко от всей этой ситуации. Он опустил глаза и нервно теребил свою вечную неубиваемую кепку, привезённую когда-то из Англии.
- Солидный такой…
- Пап…
- Вроде и правда заботиться будет, - нервное дрожание губ выдало боль и растерянность.
- Пап, посмотри на меня.
Влага стояла в глазах, таких непохожих на глаза Артура. Таких неангельских, блеклых и тщательно протёртых с песком печального опыта.
- Всё хорошо будет. И… прости, что я такой у тебя, - предательский ком перекрыл горло, не давая дышать.
Отец как-то неловко махнул рукой.
- Да ты то в чём виноват? Знать бы, кто тебя таким сделал… удавил бы, - руки сжались на дорогой английской шерсти, сминая её.
- Никто не делал, пап, - навалилось усталое безразличие от очередного витка непонимания.
- Да много ты понимаешь, мелочь! Это извращенцы эти всё. Это они вас, красивых таких, с малолетства портят, - громкий шлепок по колену зажатой в ладони кепкой. – Артур, а… ну, может не поздно ещё как-то… ну, исправить… мы с мамой тебе врача найдём хорошего… Ты же знаешь, мы вот всё для тебя сделаем, мы же любим тебя.
Артуру с трудом удалось сдержать неуместный смех. Из каких-то немыслимых глубин поднялся восторженный кураж.
- Нет, пап, поздно уже, ничего не исправить, - сокрушённо вздыхая, парень мысленно корил себя за то, что откровенно издевается над родителем, но остановиться было выше его сил. – Не могу я с девушками больше. Вот прям совсем не могу. А врачей я боюсь, особенно психов этих.
- Психиатров, - машинально поправил отец.
- И, пап, тебе лучше уйти сейчас. А то Борзов у меня извращенец строгий очень, не любит, когда я бездельничаю. А ведь он мне вещи наказал собирать, - доверительный шепот на грани фарса.
- Засранец, - констатировал мужчина, тяжело поднимаясь на ноги. – Над родным папкой глумишься. Я виноват, что нифига в этом не понимаю? Оно мне как-то и не надо было раньше-то. Мне ж как мать с бабкой твоей, скромной прелестницей, сказали, так я и говорю… А ладно, звони, коли нужда будет.
Отец вздохнул, потерянно развёл руками и ушел. А сын сжался на диване в плотный комок, подтянув к себе колени и обняв шёлковую подушку. Артуру очень хотелось заплакать, но слёзы словно предали его, отказываясь пролиться и принести хоть каплю облегчения.


Москва разглядывала меня с неприветливым равнодушным любопытством. Новый образ жизни затягивал медленно и неохотно. Моя семья никогда не жила в большом достатке, и свалившиеся на меня роскошь и вседозволенность не столько радовали, сколько приводили в замешательство и заставляли испытывать неловкость от собственной неуклюжей неполноценности. Впрочем, это быстро прошло. И на смену им пришла злость. На себя, на всех, на пустоту, которую все эти излишества не могли заполнить.
Борзов то и дело опускался до рукоприкладства, вытаскивая меня из СИЗО или грязных борделей, гордо именуемых закрытыми VIP-клубами. Его всё меньше устраивало отсутствие энтузиазма в редкие моменты снисходительного предоставления ему моего тела. Всё более крупные скандалы вызывало моё развязное поведение на людях.
А я сходил с ума. Меня выбешивала необходимость часами торчать в салоне красоты, чтобы выглядеть достойным своего владельца. Достойным потери достоинства. Меня выматывало обилие слюнявого внимания в спортивном центре, которым меня поливали многочисленные приятели Борзика. Меня истощала бессмысленная каждодневная череда повторов пустых событий.
Первый серьёзный срыв случился, когда ему вздумалось поделиться мной с владельцем конкурирующей фирмы. К этому мероприятию прилагалась такая слёзная речь о тяготах среднего бизнеса и о том, какая сволочь этот Найдёнов, что потребовал меня в постель в обмен на невмешательство в важную сделку. Я не проникся, но дал согласие. Было противно от дешёвых попыток меня развести и почему-то показалось, что «на, подавись» будет наилучшим ответом на этот сопливый спектакль. Ошибка. Как и всегда.
Страницы:
1 2
Вам понравилось? +82

Рекомендуем:

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

7 комментариев

+ -
0
Planeta Офлайн 6 марта 2014 19:52
Прочитала.... Читать быстро не получилось..
Если бывает крик души, то это по моему мнению - стон души... Почему то засело в голове, мысли которые всплывают:
- Мы сами кузнецы своего счастья или по новомодному - Всё в твоих руках..


Мне очень интересен процесс написания литературных произведений, если это не автобиографично, а выдумка чистейшей воды, ведь всё равно это пропущено через сердце? Тогда сколько же корвалола на кухне авторов? Или я не права...
--------------------
Готовлю хорошо, говорю мало, голова не болит.
+ -
0
Не-Сергей Офлайн 6 марта 2014 22:13
Цитата: Planeta
Прочитала.... Читать быстро не получилось..
Если бывает крик души, то это по моему мнению - стон души... Почему то засело в голове, мысли которые всплывают:
- Мы сами кузнецы своего счастья или по новомодному - Всё в твоих руках..


Мне очень интересен процесс написания литературных произведений, если это не автобиографично, а выдумка чистейшей воды, ведь всё равно это пропущено через сердце? Тогда сколько же корвалола на кухне авторов? Или я не права...


Некоторых вещей об авторах лучше не знать, особенно про их кухни)))
А если серьёзно, у автора восприятие может быть другим, как бывает разным порог боли. Особенно когда автобиографично, потому что в этом случае речь идёт об остывших углях, а не о костре, который описывается. Впрочем, это моё мнение, я не настаиваю.
--------------------
В моей старой голове две, от силы три мысли, но они временами поднимают такую возню, что кажется, их тысячи. (Фаина Раневская)
+ -
0
natasha takeshi Офлайн 12 марта 2014 21:16
еще раз спасибо за ваш труд.
очень понравилось....столько чувств.
отражение внутреннего мира и души....это превосходно.
последняя строка рассказа очень порадовала.
оставляя недосказанность и тем самым подстегивая домыслить самому.но при этом не теряя смысла завершенности. спасибо.
+ -
0
Не-Сергей Офлайн 12 марта 2014 21:45
Цитата: natasha takeshi
еще раз спасибо за ваш труд.
очень понравилось....столько чувств.
отражение внутреннего мира и души....это превосходно.
последняя строка рассказа очень порадовала.
оставляя недосказанность и тем самым подстегивая домыслить самому.но при этом не теряя смысла завершенности. спасибо.

Спасибо, за мой законный процент с Ваших переживаний)
А если серьёзно, очень тронул отзыв, искренне благодарен и верю, что не зря это писал.
--------------------
В моей старой голове две, от силы три мысли, но они временами поднимают такую возню, что кажется, их тысячи. (Фаина Раневская)
+ -
0
Алекс Блек Офлайн 30 мая 2014 07:03
переписываю уже третий раз. чувств буря. спасибо.
+ -
0
Не-Сергей Офлайн 1 июня 2014 21:02
Цитата: Алекс Блек
переписываю уже третий раз. чувств буря. спасибо.


Надеюсь, что опечатка а не попытка изменить сюжет? ;) Спасибо)
--------------------
В моей старой голове две, от силы три мысли, но они временами поднимают такую возню, что кажется, их тысячи. (Фаина Раневская)
+ -
+2
AZRIS Офлайн 29 октября 2017 01:03
С удовольствием и интересом прочла многое ,и даже большинство из опубликованного автором на этом сайте . Напугана . Я уже давно не то что не наивна и доверчива , я почти цинична ,как многие под влиянием времени ... И потому напугана надеждой на то , что хоть малую часть чего то светлого в душе сможет сохранить в себе герой рассказа .Конечно , странно ставить себя на место Артура .И вы улыбнётесь , услышав , что это пытается сделать немолодая кавказская мусульманка , мать двоих сильных и добрых мужчин ))) Но именно это желание и вызвало необходимость написать этот комментарий . Прошу принять мой искренний респект автору . У меня совсем не маленький читательский опыт . Я знаю , что значит перелистывать страницы в страхе , что их осталось уже слишком мало . Гей литература для меня в новинку , но и здесь было тоже самое , за некоторыми особенностями при чтении "дневников белокурого демона". Здесь мне понадобилось подсознательно требовать от автора (ради меня ))) не забыть дать своему герою ещё один шанс . И кстати , в отличии от автора одного из предыдущих комментариев- последняя фраза о желании встретится с Олегом меня напрягла как предстоящая новая опасность ...Кажется , я стала слишком многословна , старею что ли ? ))) Но хочу повториться о своём удовольствии , полученном при чтении всех вещей автора .
Наверх