Натали Бранде

Голубые шинели

Аннотация
Тимофей Истомин, простой паренек из деревни Черная грязь, прошел долгий путь от рядового Красной Армии до агента Интерпола. Теперь он возвращается домой, где его ждет мать. Рассказывая ей о своей жизни, он вспомнит все свои приключения, успехи и падения, унижения и боль от потери друзей, былую любовь и утраченную наивность.
Захватывающий роман для поклонников остросюжетных боевиков раскрывает тему гомосексуальных отношений в армии. 
 



Дорогому другу Микки Зуеву посвящается

Я ехал в купейном вагоне по той самой дороге, где каждую остановку я знал с детства, знал каждый телеграфный столб, каждую канаву — и вот теперь, спустя всего лишь несколько лет, я возвращался в родные края под чужим именем и в новом обличье, хотя, может быть, этого и не надо было делать… За окном мелькали бесконечные зеленые заросли сосен, пихт и берез. Не верилось, что после долгих странствий и мытарств я вновь вижу этот дорогой моему сердцу пейзаж. Неужели это моя земля, неужели именно из этих глухих таежных мест я когда-то отправился покорять мир…
Поезд неожиданно замедлил ход, лесной массив поредел, начали появляться маленькие кособокие домики — и наконец появился перрон, поезд дернулся и встал. На здании обшарпанного вокзала я прочитал название «ТОБОЛЬСК» — и память мгновенно унесла меня в мое далекое детство.
Это было в самом начале восьмидесятых годов Я, тогда еще пятнадцатилетний мальчишка, часто с друзьями на электричке зайцем ездил из своей деревни в Тобольск. Этот маленький городок казался нам настоящей столицей, здесь мы гуляли, покупая в киосках лимонад и вкусные сочники — такие специальные пирожки с творогом, которые — как мне тогда казалось — делали только в Тобольске, и еще мы разглядывали местных девчонок, казавшихся нам писанными красавицами.
В нашей деревне девчонок почти и не было совсем. Да и откуда, вся деревня-то тридцать дворов. И рождались у нас там почему-то почти что одни пацаны. Все особи женского пола были либо шибко младше, либо много старше. Вот в Тобольске мы и пялились на девчонок-одногодок, а те, проживая в таких же покосившихся избушках, как и мы, почему-то еще задирали нос обзывали нас дураками из Черной Грязи.
Черная Грязь — это моя деревушка, которой-то и на карте нигде не найти.
И вот однажды прошел слух, что должен приехать агитпоезд ЦК ВЛКСМ из Москвы и на нем к нам в Тобольск будто бы прибывает настоящий вокально-инструментальный ансамбль, а с ним еще какой-то фокусник, ну и, конечно, какие-то там лекторы с ненужными нам лекциями, а в одном из вагонов этого поезда якобы устроен специальный музей голограмм — и его, по слухам, можно будет посетить всем, даже и пацанам из Черной Грязи.
Такой поезд в наш стольный град Тобольск приходил раз в три года — и для нас это было событием просто-таки вселенского масштаба Думаю, если бы к нам тогда приехал сам «БОННИ-М» живьем — мы и то не могли бы радоваться больше.
И поезд с загадочным музеем голограмм действительно приехал. Помню как в первый же день на платформе собрался почти весь город. После торжественного приветствия москвичей повезли в местный ДОМ КУЛЬТУРЫ, где они сначала читали лекции, а потом устроили бесплатный концерт для всех желающих, а потом тут же, в фойе этого Дома Культуры, был устроен настоящий банкет, на котором и гости и встречающие их жители Тобольска упились совершенно одинаково.
В составе агитбригады приехала одна такая симпатичная девчоночка. У нее была умопомрачительная, как нам всем тогда показалось, фигура: очень узкие плечи, осиная талия и огромные широкие бедра. Я сегодняшний, повидавший жизнь и женщин, наверное и не взглянул бы на нее — эту коротконогую и низкозадую дурнушку, но тогда она была для меня принцессой — да еще и девушкой из Москвы.
Думаю, ей было года на два больше чем мне, и она была лидером какой-то там столичной комсомольской организации, а к нам в глухой Тобольск ее прислали обмениваться передовым опытом. Я пялился на нее весь вечер, а потом, выпив для храбрости стакан, подошел к ней и спросил срывающимся басистым голосом:
— Тебя как зовут?
Она игриво посмотрела на меня и, не отводя взгляда, вызывающе сказала:
— Тамара.
— Покурить хочешь? — галантно предложил я. Я просто хотел с ней выйти на воздух, отделиться ото всех, может быть даже поболтать о чем-то, но не знал, чтобы ей такое предложить. Сигарета из мятой пачки «ТУ» показалась мне тогда самым лучшим предлогом.
Удивительно, но она с радостью кивнула головой, и мы оба вышли на воздух.
Была осень, листва уже опадала и стелилась под ноги шуршащим разноцветным ковром, ветер дул пронизывающий и холодный. Мы стояли, глядя на звездное небо и потягивая мои сигареты. Как я был счастлив, что они у меня оказались с собой! Тамарка долго молчала, молчал и я, не зная как завязать беседу со столичной гостьей. Очень скоро от холода она начала стучать зубами.
— На, накинь мой пиджак, — сказал я, снимая свой школьный мятый пиджачок и протягивая ей. Она благодарно укуталась в него, прислонившись ко мне плечом.
— А теперь ты сам замерзнешь, — вдруг как-то очень нежно сказала она.
— Да ладно, я же мужик.
— Слушай, а пойдем ко мне, чаю попьем, — вдруг предложила Тамарка, — а хочешь, я тебе музей голограмм покажу.
— А можно? — я не верил своей удаче.
— Конечно можно, — засмеялась она, за руку увлекая меня к поезду.
В тот момент я забыл обо всем — и о том, что мои друзья остались в клубе и не знают куда я делся. И о том, что уже надвигается ночь, а надо бы еще добраться до деревни, а то мамка будет волноваться. Я шел в музей голограмм с роскошной московской шмарой — о чем еще можно было мечтать.
Тамарка провела меня в какой-то длинный вагон, с трудом отыскав выключатель зажгла свет — и я увидел какие-то очень маленькие прозрачные стеклянные коробочки с плавающими там фигурками.
— Ну гляди, — сказала скучным голосом Тамарка.
— Это че? — ошалел я.
— Да голограммы эти.
— Как, вот такие дурацкие коробочки и есть голограммы? — я был совершенно разочарован. Само слово «голограмма» казалось мне таким прекрасным и таинственным, а тут вдруг — нате вам — какие-то коробочки, что-то очень примитивное и скучное.
Тамарка рассмеялась:
— Конечно, дурь какая-то, я и сама не знаю, зачем они это в вагоне возят, да еще всем показывают, ну не расстраивайся, у меня еще есть чего тебе показать, пошли в купе.
Она утащила меня к себе в купе, где было как-то очень по-жилому уютно.
— Понимаешь, мы уже месяц ездим по всей стране — вот в этом поезде, можно сказать, и живем. Тоска страшная, — рассказывала Тамарка, возясь с кипятильником, а затем разливая чай по чашкам, — ну, а тут — смотрю — парень такой симпатичный стоит, а ты меня и покурить еще пригласил, ну я и обрадовалась — хоть поболтать с кем-то, кроме моих вечно пьяных комсомольцев…
Она еще долго чего-то говорила, и я был очень рад этому обстоятельству — сам я не мог вымолвить ни слова. Я только смотрел на нее во все глаза, как на какое-то невиданное чудо, и чувствовал, что от ее близости, от ее нежного девичьего запаха со мной происходит нечто диковинное. Мой член начал подниматься и стоял, как вкопанный, стесняя мои движения, не давая мне ни на чем сосредоточиться, кроме этого странного и балдежного ощущения собственного стоящего члена. Я просто не знал, что мне делать, если она заметит это мое безобразие в штанах. Можно представить, как она возмутится. Что мне делать — я действительно не знал, у меня еще никогда не было женщины.
И вдруг Тамарка посмотрела на мою ширинку все понимающим взглядом.
— Ой господи, — сказал она, — ну чего ты ждешь-то, я уже вся я замучилась, ну иди же ко мне, — и она первая прижалась ко мне своим горячим девичьим телом, впрессовывая свои губы в мой пересохший рот.
Я и не целовался ведь никогда до нее с девчонками.
После того, как ее первая попытка поцеловать меня окончилась неудачей, она с изумлением отстранилась и спросила:
— Ты что — не целовался никогда, что ли?
Я отрицательно помотал головой:
— Никогда.
— И что, с девчонкой никогда этого, ну, по-настоящему, ничего не делал?
Я опять помотал головой, не в силах произнести ни слова. Мой член уже распух настолько, что казался мне больше меня самого, казалось — он доставал уже мне до носа.
— Ну, что ж, — заявила Тамарка. — придется лишить тебя невинности, — и она умелыми руками расстегнула мою ширинку и погладила руками мой набухший затвердевший член.
— Да какой он у тебя огромный — я таких не видела! — восхитилась она. — Ну, не бойся, ты просто сиди и балдей — я сама все сделаю, — с этими словами она опустилась на колени между моих ног и принялась облизывать мой нервно пульсирующий и раскаленный как огонь орган, проводя язычком по всей его длине, заглатывая его своими мягкими губками, а я сидел и не понимал, что же это со мной такое происходит, не знал хорошо это или плохо, просто чувствовал какую-то неведомую раньше истому и блаженство.
— Подожди, не торопись, — приговаривала Тамарка, — и вот она уже подняла свою юбочку, сама стянула с себя трусики и вдруг уселась на меня сверху, и я почувствовал как мой набухший член погрузился во что-то нежно сладкое и влажное, не выдержав напряжения я дернулся несколько раз и почувствовал, как горячая струя исторглась из моего тела.
— Ну как, миленький, понравилось? — щебетала Тамарка, поглаживая меня ладошкой по щеке.
И вдруг она мне стала так омерзительна — эта чужая московская девчонка, которая трогала своими руками нечто только мое, нечто такое интимное, — я с брезгливостью вскочил и, оттолкнув ее от себя, выбежал из вагона, почему-то крикнув уже с улицы: «Спасибо!» Ответом мне был только ее заливистый хохот.
Да, именно здесь, в Тобольске меня лишила невинности распутная московская комсомолка. Сколько раз потом вспоминал о ней, сколько раз благодарил ее в мыслях, думаю, если где-то и когда-то она согрешила — то ей много зачтется богом за то, что она сделала для меня, ее дар был поистине бесценным. С ней я впервые узнал что такое женщина.
Потом я целую неделю во всех подробностях расписывал своим дружкам это чудесное приключение и с тех пор стал в их глазах непревзойденным секс-кумиром, специалистом по женщинам.
Эта шальная Тамарка разбудила во мне, а заодно — сама того не ведая — и в моих дружках-одногодках самую настоящую похоть, и вот уже всех баб нашей Черной Грязи мы стали рассматривать с точки зрения — можно ли у них урвать кусочек наслаждения или нет.
По вечерам мы собирались на завалинке покурить и обменивались всеми последними новостями. Однажды Петька, мой сосед, заявил что он слышал от дяди Паши тракториста, будто бы Нинка-молочница никому не отказывает — всем мужикам дает.
— Ну и что? — изумился Василий, самый правильный из нас, — подумаешь, кому ее молоко нужно то.
— Какое молоко? — не понял Петька.
— Ну то, которое она дает, — на полном серьезе ответил Василий, — у моей мамки и своя корова доится, на что нам Нинкино молоко!
— Дурья ты башка, она трахать себя дает, понял ты, а он — молоко!
Вся наша компания на завалинке залилась дружным ребячьим жеребцовым хохотом.
— Да ну, — восхитился я, — не может быть.
— Да точно говорю, — подтвердил свою информацию Петька, — говорят, она и пацанам не отказывает.
— А может — попробовать? — спросил я.
Так просто спросил, из озорства. Ну а чего б не покуражиться на завалинке. Но тут все с вниманием посмотрели на меня:
— Ребят, а правда, может она и Тимке даст, он же у нас сексуальный гигант? — задался вопросом Василий.
— А че, — сказал я, — надо попробовать. Как говорил Поручик Ржевский — можно, конечно, и по морде получить, а можно и впендюрить.
Ребята опять заржали. Для чистоты эксперимента было решено что я пойду к Нинке вдвоем с Петькой — он будет как бы свидетелем, что все состоялось, а не то чтобы просто так я натрепал.
В тот же вечер мы с Петькой, вырядившись в чистые рубахи, отправились к Нинке. Я первым постучал в ее потрескавшуюся деревянную дверь.
Нинка открыла сразу, не спрашивая — кто. Увидев нас, радостно охнула.
— Кого я вижу, какие гости! За чем пожаловали, мальчики? — улыбчиво спросила она, как-то зацеписто спросила. С подвохом.
Мы с Петькой переглянулись. Как было сказать — мы пришли вот трахнуть вас, тетя Нина.
Пауза тянулась, а Нинка все стояла, опершись одной рукой о косяк, и усмехалась. Ей тогда не было еще тридцати, она уже не была хрупкой девочкой, но еще и не стала жирной расплывшейся бабой. Все у нее было на месте: сдобные мягкие груди, о которых мы, пацаны, между собой говорили: «Во у Нинки шары!», крутые, зовущие бедра, небольшой мягкий животик. Пахло от нее не потом, как от других теток из нашей деревни, а какими-то незнакомыми духами. Кажется это были модные тогда духи «Не может быть» или наоборот «Быть может», польские, кажется, духи в длинных таких флакончиках, стоили они два рубля 20 копеек, и все наши бабы убивались по ним, доставали их по великому блату у местной продавщицы. И душились из этого флакончика только по праздникам. А эта — поди ж ты — небось, каждый день душится.
Мы все так стояли и молча нюхали ее запахи, а она отступила от порога и сказала:
— Да ладно уж, заходите, в хате поговорим.
Нинка стала нашей с Петькой любовницей в тот же вечер. Она ласкала нас обоих, и мы оба отдавали ей все, что могли — весь свой юношеский пыл, всю свою молодую силу. Мы пропадали у Нинки по ночам целую зиму, и о нас уже судила-рядила вся деревня — ведь ничего же не скроешь в деревне на тридцать дворов, но моя мать молчала. Ни разу не сказала мне ни одного осуждающего слова. Мне даже казалось, что она втайне от всех была рада, что вот и у ее сыночка появилась наконец-то баба.
А однажды, когда я заболел и лежал трое суток дома, мать, выхаживая меня, села на краешек кровати, погладила меня по одеялу мозолистой, всей в натруженных венах рукой, и вдруг сказала:
— Ты не думай, сынок, я про Нинку все ведаю. Не таись от меня — я же мать. Тебе уже время пришло к бабам-то ходить, кто же виноват, что у нас на деревне нету девок для тебя. Пусть уж Нинка всему обучит — а там авось найдешь себе хорошую девушку. Вот и служить тебе скоро — может, где в новых краях твоя судьбинушка затаилась. Не ворочайся к нам в деревню, Тимка, нету тут для тебя жизни. Ты у меня молодой, поищи себе лучшей доли. А я уж как-нибудь и тут доживу…
Мама. Милая моя мама. Если бы ты знала, какая доля меня ждала на чужбине, может, ты бы держала меня дома, привязав веревками к той самой койке. Может быть, ты бы все двери заколотила крест-накрест и не выпустила бы меня. Но как ты могла знать, что меня ждет за порогом, ты ведь всю свою жизнь прожила в нашей деревне, ты может и в Тобольске-то была раз десять, не больше, мама, ты моя мама. Дорогая ты моя старушка. Узнаешь ли ты меня, такого смуглого, в таком дорогом заморском костюме — узнаешь ли ты меня, своего блудного сына, да и жива ли ты еще?
Поезд снова тронулся, и я наконец-то стряхнул с себя нахлынувшую волну воспоминаний. Мне надо было выходить на следующей, очень короткой, остановке Выскочив на платформу с одной лишь легкой дородной сумкой, я быстро прошагал к стоянке такси. Во всяком случае, здесь она когда-то была. Сегодня, понятное дело, вместо государственных машин с черными шашечками, на стоянке одиноко дежурили две замызганных частных машины. Водители стояли рядом, лениво перебрасываясь каким-то фразами. Завидев меня, оба водилы замерли, сделав, что называется, «стойку»: понятное дело — на горизонте замаячил клиент.
— Привет, мужики, кто в Черную Грязь подбросит? — спросил я, вытаскивая из кармана две бумажки по десять тысяч.
— Садись, — коротко скомандовал один из них, открывая мне дверцу своей машины.
По дороге водитель пытался завести обычный и даже обязательный, как ему казалось, разговор:
— Ты что ж это — в гости к кому, или так, на экскурсию, — полюбопытствовал он.
— Да можно сказать, что на экскурсию, — довольно резко ответил я, и мужик, недовольно что-то пробурчав, тем не менее заткнулся и больше ни о чем уже на спрашивал до самой деревни.
Дорога была все такой же плохонькой — в ямах и выбоинах, асфальт скоро кончился, и мы неслись по укатанному гравию на предельно возможной скорости 40 километров в дребезжащих «Жигулях» первой модели, а мне становилось все страшнее и страшнее — ну как я сейчас войду в свой дом, ну как я увижусь с матерью? Все-таки почти пять лет она не видела меня, пять долгих лет.
Когда на дороге появился указатель «Черная Грязь», я попросил водителя остановиться. Расплатился с ним и дальше пошел пешком — я чувствовал, что мне надо подготовиться к предстоящей встрече.
Дом свой я узнал еще издалека — он теперь казался мне как-то меньше, что ли, будто усох с годами, но двор был все такой же ухоженный и чистый, как обычно, — мать любила порядок. Во дворе размеренно гуляли куры, заливисто лаял пес, значит, все нормально у матери, значит, жива и здорова, раз хозяйство содержит как и прежде.
Я открыл калитку и по тропинке прошел к дому. Дверь была, как обычно, не заперта, я легко распахнул ее и застыл на пороге — мать сидела на своей кровати, накрытой праздничным покрывалом, вся какая-то торжественная и нарядная, в чистенькой белой косыночке, повязанной на голову, в красном цветастом сарафане и белой отглаженной блузочке. Сидела так спокойно и умиротворенно — как будто так и просидела все долгие годы моего отсутствия, положив на колени ладошками вниз свои натруженные руки. Конечно, она постарела, немного поправилась, но при этом как-то опала кожа ни лице, еще глубже запали глаза, но все так же, по-прежнему, они светились энергией и особенной, присущей только моей матери, жизненной силой.
Она повернула голову на скрип входной двери, глянула на меня и сказала просто так, словно ничего особенного не произошло, просто и тепло:
— Тимка приехал.
Потом встала, метнулась ко мне, обхватила за плечи и запричитала в голос:
— Тимка, Тимошенька. Сыночек. Я ведь ждала тебя, я знала…
Я гладил мать по спине и никак не мог понять, как же это она знала, откуда знала, что именно сегодня я приеду. Ведь еще два дня назад я и сам этого не знал.
Оторвавшись от меня, мать сказала, словно угадав мои мысли:
— Конечно знала, сыночек. Я же все чувствую, на то я и мать, сон я давеча видела, как будто гуляю я с тобой, маленьким, по полю, а рожь спелая такая, налитая, и колышется так на ветру… Все колышется, и вдруг оттуда как выпрыгнет воробей — и ты вдруг испугался, прижался ко мне — вот прям как сейчас — ну я и поняла — это знак, скоро ты и приедешь Видишь — в горнице прибрала, сама нарядилась — а ты тут как тут.
Мать говорила со мной так легко, словно и не было тех долгих лет моего отсутствия Наконец она немного успокоилась, снова села на свою кровать и сказала:
— Ну, рассказывай.
Я поглядел на нее, покачал головой:
— Может, сперва самовар вскипятишь, я ведь тебе и гостинцев привез, — я полез в сумку и начал доставать оттуда всякие шоколадные конфеты в блестящих импортных упаковках, коробочку с духами, платок шелковый на голову.
Когда я собирался, то и понятия не имел, застану ли мать в живых, как она тут, да и времени у меня было немного на сборы — все решилась как-то в один миг. Ну, вот я и пробежался по московским супермаркетам и схватил то, что, как мне казалось, всегда можно достать из сумки в виде гостинца. Хоть матери, хоть соседям.
— Спасибо, Тимочка, — ласково ответила мать, — да самовар-то, наверное, еще горячий — он все там же стоит Хочешь чайку — так и налей себе, ты ж не в гостях, а дома. Ну и будь хозяином.
Я так и сделал, налил чай себе и матери, устроился поудобнее за столом и начал рассказывать. Не обо всем — все я, конечно, не мог ей сказать, но я знал, что даже если я где-то не договаривал — мать все равно это знала, чувствовала: что-то не сказано, но молчала, понимая, что, раз я умалчиваю о чем-то, значит, так надо.
Я начал с того самого момента, когда мы с матерью расстались — с моих провод в армию.
Я уходил первым из всех моих друзей — так вот получилось. Васька, мой дружок, сломал ногу, и его не призвали, Петька был на полгода моложе меня и ему еще не исполнилось восемнадцати. Так что уходил я первым. На проводы собралась, как и положено, вся деревня — сидели и пили за столом, наверное, целый день, играли на гармошке, плясали. Потихоньку спускался вечер. Я ждал его особенно, не пил вместе со всеми тяжелый дурной самогон — я вообще не любил спиртного. А вечера я ждал, потому что должна была настать минута прощания с Нинкой — так у нас было условлено. Последняя ночка должна была быть нашей. А утром, на заре, тракторист дядя Паша должен был отвезти меня в Тобольск в райвоенкомат, на призывной пункт.
Нинка тоже ждала этой ночи, а пока еще сидела тут, за столом, вместе со всеми, нарядная, яркая, вальяжная. Я знал, что она привязалась ко мне, а, впрочем, и к Петьке тоже. Я даже чуть ревновал ее к Петьке — ведь когда я уеду, она останется с ним, и я уже не буду принимать участия в их любовных усладах. А впрочем, нельзя же Нинку и правда ревновать, не с одним Петькой она останется. Есть и еще мужики на деревне, которые захаживали к ней и в мою бытность, будут захаживать и после.
— Не кручинься, голубок, — бывало говорила мне она, когда на меня нападала минута тоски, — сколько еще девочек тебе ласкать, ты и не вспомнишь меня через год.
А вот поди ж ты — я ее и через десять-то лет не забыл — все стоит у меня перед глазами — молодая и красивая — какой была она в тот вечер на моих проводах.
Темнота уже спускалась на деревню — а конца застолью все не было. Я потерял всякое терпенье — этак они всю ночь, небось, просидят, а мне бы еще с Нинкой пообжиматься. И я, не выдержав, встал из-за стола.
— Ну, мужики, вы еще посидите, а я пойду, разомнусь, что-то ноги затекли. Да и на деревню свою еще взгляну напоследок — чтобы запомнилось.
— И то, — отозвалась мать, — ступай, Тимошка, ступай.
Я выскользнул из-за стола, чуть хмельной, веселый, с каким-то отчаянным задором в башке, следом за мной потянулся Петька.
— Пошли, друг, погуляем напоследок, — позвал меня он, и мы пошли с ним в обнимку по улице. Краем глаза я видел, как Нинка тоже поднялась из-за стола и вышла во двор.
Едва мы свернули за угол, я тормознул Петьку:
— Стой, видал, Нинка тоже встала. Сейчас появится, давай ее здесь подождем.
— Тимох, — сказал Петька, — хочешь, я пойду. Ну я ж понимаю — последняя ночь, может ты не хочешь чтобы я тут был, я не обижусь.
Я посмотрел на него, оценив все его мужское благородство, и ответил:
— Ты, Петруха, дурак, разве может быть баба дороже друга, да и потом мы с тобой ее целый год на двоих делили — с чего бы мне вдруг сегодня одному Нинку трахать. Нет, дружбан, вдвоем веселее. Давай мы такое устроим — чтоб нам всем запомнилось.
Петька понимающе посмотрел на меня и заговорщицки подмигнул:
— Как скажешь, друг, для тебя — ничего не жалко. Будет тебе потом, что в армии по ночам в казарме солдатикам рассказывать.
Мы оба с ним заржали, представив, как я буду описывать в казарме свои деревенские похождения, и в этот миг из-за поворота появилась темной тенью Нинка.
— Вот вы где, голубочки мои, а я то думала, бросили меня мои любовнички.
— Иди сюда, — сказал я ей, рывком притянув к себе ее желанное податливое тело, — дай-ка я тебя поцелую так, чтобы запомнилось, — и я впился своими губами в ее сочный рот, покусывая ее зубами, мучая ее своим настырным языком. Всему этому она именно она, моя дорогая, похотливая Нинка, именно она меня и научила.
Петька обмял ее сзади и целовал в шею, там, где свисали на плечи аккуратные завитки мягких Нинкиных волос, а она стонала томно, пытаясь вырваться, но мы только крепче и крепче удерживали ее.
— Пусти, дурачок! Мы ж на улице стоим, — взмолилась она как только ей удалось перевести дух, — пошли ко мне.
— Нет, — я отрицательно замахал головою, — я до тебя не дотерплю, пошли в лес, вот сюда, — говорил я, увлекая ее и Петьку за собой в темневшую на обочине рощу.
Едва мы скрылись в тени деревьев от возможных нескромных взглядов, я начал расстегивать на Нинке ее красивую нарядную кофточку.
— Чумовой ты парень, просто чумовой, — шептала Нинка, ловя своими губами мои пальцы.
Тем временем Петька расстегивал молнию на ее юбке. Мы знали, как она любила, когда мы вдвоем раздевали ее — она всегда тихонько отбивалась, как бы в шутку сердясь, но потом ее податливое тело доставалось нам на растерзание — и это был настоящий праздник плоти, настоящее пиршество. Так было и в ту ночь.
Зацеловав Нинкины грудь и шею и справившись наконец-то с кофточкой, я прислонился к ее голому животу своим, торчащим как башенное оружие членом, и, потеревшись об нее, сказал:
— Я сейчас сделаю тебе так хорошо, чтобы ты запомнила меня на всю жизнь, слышишь, Нинка, — и, словно довольный тем, что предупредил ее заранее, чуть приподнял ее, раздвинув ей ноги, и насадил на свой член, вонзаясь в нее со всей доступной лишь молодости силой, а Петька в это же время вошел в нее сзади, проткнув ее твердую, налитую соком задницу, и мы так и стояли в том лесочке втроем: я, Петька и Нинка между нами, распятая нашими членами, — и мы долбили ее с обеих сторон, а она мычала что-то неразборчивое, обхватив меня руками, стонала, смеялась, и плакала, а мы салютовали в нее залпами своей молодой спермы, как бы знаменуя наступление нового периода в моей мальчишеской жизни.
А утром был военкомат..
Понятное дело — про Нинку я матери рассказывать не стал…
Зато подробно рассказал, как мы торчали трое суток на сборном пункте, и, пожалуй, за все время моей службы в армии это были самые лучшие три дня.
Держали нас в помещении огромного клуба, где уборщицей работала сердобольная Любаня — тетка лет пятидесяти. Она варила нам каждый день борщ, у ребят с собой, да и у меня, впрочем, было припасено немало всякой домашней снеди, а кое у кого — и бутылка водки была с собой заначена, — так что мы ели и пили до отвала до тех пор, пока не начали прибывать офицеры с разнарядками и забирать нас по очереди — кого куда. Не знаю, чем уж я таким странным отличался, но меня почему-то никто не забирал, и в конце-концов нас осталось всего лишь семеро из почти полсотни новобранцев. Наконец-то появился гонец и по нашу душу. Пришел какой-то офицер с молодым солдатиком, посмотрел на нас устало, махнул рукой, сказал:
— Ну, раз больше ничего приличного не осталось, сгодятся и эти, — потом, оформив все необходимые документы, забрал нас, и мы цепочкой — пьяные и сытые — поплелись к вокзалу.
Почти трое суток в душном вагоне понадобилось чтобы добраться до места назначения. Когда я вышел впервые на перрон — я подумал что в моей жизни начался период необыкновенных чудес и настоящего счастья — я стоял на платформе рязанского вокзала.
Рязань в тот миг представилась мне огромным городом, наверное такое ощущение бывает у наших граждан, когда они впервые попадают в Нью-Йорк. После же нашего Тобольска Рязань для меня была больше чем Нью-Йорк — она была для меня пределом мечтаний, верхом совершенства и цитаделью цивилизации. Меня поразили огромные проспекты, высокие дома, роскошные церкви — все казалось большим и великолепным. И я шел пешком в первую в своей жизни воинскую часть, радостно озираясь по сторонам и думая о том, как мне повезло.
Служить мне выпало в пехоте — и первые полгода были как бы не слишком обременительны. Для начала — месяц расслабухи, пока не приняли присягу. Мы строем ходили в столовку, потом нам читали какие-то лекции, ничего страшного, того, чем пугали нас на гражданке, ничего такого не происходило. Ну и мы, молодняк, расслабились, думая, что армия — это бесконечная прогулка в столовую и занятия по самоподготовке.
Наши казармы были отделены от действующей воинской части, и старослужащих мы видели только издалека. По сравнению с нами, обычными восемнадцатилетними пацанами, они казались нам просто Шварценеггерами, такие у них были накачанные бицепсы, мускулистые руки, огромные, какие-то просто по-бычьи толстые шеи. При виде нас деды, как мы уже научились их называть, радостно улюлюкали и кричали:
— Духи, вешайтесь!
— Чего они орут? — спросил меня как-то мой друг по учебке Сашка Новиков.
— Да сам не знаю — пожал я плечами, — духи какие-то, и почему-то вешайтесь.
— Дураки, — пренебрежительно отозвался о них Сашка.
Мы тогда не знали, что духи — это мы, салабоны. А вешаться нам действительно стоило уже тогда — потому что впереди нам предстояло еще полтора года службы, из которых как минимум год деды будут измываться над нами так, как наверное издевались над людьми только в эсесовских застенках.
И вот — славные полгода курса молодого бойца закончились, и нас всех направили уже на настоящую, без дураков, службу по разным частям.
Наверное, от того что мне так долго везло, я уверовал, что я и есть самый настоящий везунчик, во всяком случае когда мы с моим другом Сашкой попали в одну и ту же часть, мы от души пожали друг другу руки:
— Один за всех! — торжественно произнес я.
— И все за одного! — поддержал меня Сашка.
Мы радовались, что будем служить вместе, тем более что наша часть находилась в Апрелевке, совсем недалеко от Москвы. Я, прожив всю свою сознательную жизнь в деревне Черная Грязь, за сто верст от самого крупного районного центра, города Тобольска, и мечтать никогда не мог попасть в Москву, а тут все сбывало как-то разом — и хороший друг, и служба под Москвой.
— Тимка, — горячо шептал мне Сашка в нашу последнюю ночь в учебке, — Тимка, вот мы с тобой будем отрываться, когда пойдем в Москву в увольнительную, вот кайф!
С кайфом мы конечно просчитались.
Попали мы в роту где из 60 человек 40 были старослужащие. В первую же нашу ночь на новом месте, едва сыграли отбой и все улеглись по кроватям, деды устроили нам подъем.
Выстроив всех молодых в шеренгу, самый главный дед — мы прозвали его Буряком за вечно красный цвет лица — здоровый, двухметровый, накачанный детина, прохаживаясь перед нами, преподавал нам азы армейской науки.
Для начала порасспросив нас — кто откуда и выяснив, что среди молодых никаких земляков для дедов не обнаружено, а, значит, мы — ничейные, и с нами можно делать что угодно, Буряк сказал:
— Вы, суки, запоминайте — каждый молодой про каждого деда должен точно знать — сколько тому до дембеля. Мне вот шестьдесят три дня осталось — и если я любого из вас хоть ночью разбужу и спрошу: «Сколько мне до дембеля?» — вы должны точно и четко мне ответить: «Шестьдесят три дня!» Ясно?
Молодые, дрожа босиком на холодном полу, выстроенные в шеренгу прямо в нижнем белье, угрюмо молчали.
— Понятно, я спрашиваю? — уже злобно рявкнул Буряк.
Мы молчали, с ненавистью глядя на его бордово-красную харю.
— Так, вижу, что непонятно, — усмехнулся Буряк, — ну ничего, это мы сейчас поправим.
Другие деды, сидя здесь же поодаль в развязных позах, с интересом наблюдали за происходящим.
Буряк же, прохаживаясь вдоль нашей шеренги, с какой-то звериной ухмылкой вглядывался в лицо каждому. Заглянул он и в мои глаза. Я, затаив дыхание, замер, не отводя взгляда. Буряк усмехнулся и перевел взгляд на Сашку.
— Ну, ты, умник, — сказал он обращаясь к нему, — сколько мне дней до дембеля?
— Пошел ты, — тихо, но твердо, глядя прямо ему в глаза, ответил Сашка.
И не успел он закончить эту фразу, как Буряк с размаху ударил ему в живот своим огромным кулачищем. Сашка со стоном согнулся пополам, а Буряк уже добавлял ему ногой в пах.
— Ты что делаешь, сука, — заорал я, кидаясь на Буряка, но тут же получил от него страшный удар в челюсть и отлетел чуть ли не в самый угол казармы.
Эта стычка послужила для дедов как бы сигналом — они просто-напросто накинулись на молодых и начали нас избивать кулаками, ногами, бляхами от ремней. Побоище продолжалось минут пятнадцать — потом, устав от махания кулаками, деды угомонились, Буряк подошел к одному из избитых солдат, приподнял легонько его голову и спросил:
— Сколько мне дней до дембеля?
— Шестьдесят три, — с трудом выговорил бедняга. У него уже были выбиты два зуба, нос кровоточил, огромная ссадина сияла на виске.
— Умница, — похвалил его Буряк, — ты у нас теперь главный ЧМО: с завтрашнего дня мыть сортиры — твоя святая обязанность.
Так и началась наша служба.
Избиения продолжались практически регулярно. Особенно доставалось Сашке — Буряк не взлюбил его с первого же дня и поклялся, что тот живым из армии не уйдет.
— Ты не думай, — шептал он по ночам Сашке на ухо, одной рукой прижимая его к койке, — ты не думай, что я на дембель уйду, а ты тут праздновать будешь, у меня еще тут дружки останутся, они проконтролируют процесс, — и заливался гнусным омерзительным смехом, — ты у нас еще петушком кричать будешь.
Я конечно защищал Сашку, как мог. Мы оба знали, что если сломаемся в первые же дни, то потом до конца службы будем ЧМО. В переводе с солдатского — это «человек, мешающий обществу» или «черный человек». С ЧМО можно обращаться, как с последним дерьмом, его можно бить, его можно посылать на самую грязную работу — и он не имеет права возражать, более того, никто не может за него заступиться — сам попадет в чмошники.
В разряд ЧМО автоматически зачислялись те, кто ломался, кто позволял посылать себя мыть сортиры, даже те, кто ел например перловую кашу в столовой.
Со столовой была отдельная история — молодые солдаты все время жили впроголодь. Чувство голода было просто мучительным. Но ничего поделать было нельзя — старослужащие забирали всю еду себе, а если молодой от голода начинал преступать всякие дурацкие законы и есть еду для черных: например, кашу из перловки или из пшенки, то он немедленно зачислялся в ЧМО со всеми вытекающими отсюда последствиями. Нельзя было есть даже черный хлеб, кто его ел — тот сразу становился «черным человеком».
Понятия не имею кто и когда придумал эти идиотские законы — но соблюдались они из поколения в поколение солдатских жизней. По сути разрешенной пищей, по неписанному этикету, были макароны и гречка. Был и еще один запрет — нельзя было хлебать из миски — надо было есть ложкой и вилкой. А поскольку часто руки у нас были разбиты до черноты после ночных побоищ, то пальцами просто невозможно было удержать ни вилку ни ложку, даже миску приходилось держать запястьями, понятное дело, что наедаться просто-напросто не приходилось.
Мне повезло — как-то так получилось, что я попал в медчасть и начал там помогать, сначала на добровольных началах, а потом мой талант был замечен, и меня прикрепили туда уже официально.
Сашка же у нас был водителем и очень радовался этому — ему удавалось чаще чем кому бы то ни было выезжать из части, бывал он и в Москве, особенно часто начал Сашка выезжать из части после того, как его прикрепили личным водителем к нашему командиру части, товарищу полковнику.
С этого момента Сашка стал как бы армейской элитой — ведь только его можно было попросить, чтобы он привез из Москвы пачку сигарет, батон колбасы, а то и бутылку чего-нибудь горячительного. Сашка с удовольствием выполнял все эти просьбы, отчего немедленно стал любимцем казармы. За исключением, конечно же, Буряка и его команды, а было их пять человек дедов, держались они ото всех особняком.
Буряку оставалось чуть более 20 дней до приказа и он начал по-настоящему беситься, видя как Сашка приобретает авторитет среди солдат.
— Сука, тварь смазливая, ты у меня еще попляшешь, — злобно шипел он, когда Сашка проходил мимо него, а по ночам продолжал методично избивать моего друга.
Однажды, после очередного такого издевательства Сашка попал ко мне в медсанчасть. У него оказались сломанными два ребра, была отбита печенка и свернута челюсть.
— Слушай, друг, — говорил я ему, накладывая повязки, — почему бы тебе не рассказать все полковнику, которого ты возишь. Он вроде неплохо к тебе относится, в конце концов можно же как-то найти управу на этих ублюдков.
Сашка иронически улыбнулся.
— Эх ты, деревня ты деревня, неужели ты еще ничего не понял? — невесело улыбнувшись, ответил он.
— А чего я должен понять-то?
— Да ты что слепой, ты не видишь, что тут, кроме службы, еще кое-чего происходит, и наши деды потому так борзеют, что повязаны с офицерами крепко-накрепко своими делишками.
— Да какие ту могут быть делишки? — изумился я, — Ну армия — она и есть армия, причем тут делишки?
— Козел ты, Тимочка, — усмехнулся снова Сашка, — ты что не видишь, сколько у наших дедов денег?
Я задумался — действительно, в последнее время деды особенно как-то шиковали. Покупали из сигарет только «Марльборо», пили только армянский коньяк, закусывали сервелатом. Я, честно говоря, думал, что просто эти парни из богатых семей — и им много чего подкидывают из дома. Да и, поскольку никогда на чужое не зарился, то просто заставлял себя не замечать этого, но тут вдруг, когда Сашка мне об этом сказал, я действительно удивился размаху солдатской роскоши.
— Да это еще что, — подтвердил Сашка, — я ведь видел, как наш полковник в Москве с такими братанами встречался — ну вылитые бандиты. Знаешь — затылки бритые, уши торчком, носы ломаные, на шеях цепи из золота с палец толщиной. И одного из них я узнал — он как раз брат Буряка, помнишь — они тут как-то на проходной встречались?
Опять Сашка был прав — мы оба с ним случайно видели брата Буряка на проходной — здорового такого лоха в джинсовом прикиде.
— Так это что получается, — оторопело зашептал я, — получается, что они с полковником как-то связаны? А деньги-то откуда?
— Ну, ты дурак или нет, — начал злиться Сашка, — неужели ты не видишь, что из армии тащится что ни попадя. Все продается — и бензин, и запчасти, не говоря уже об оружии.
Я застыл пораженный. Мне как-то и в голову подобное не приходило — я был вообще озабочен только одной мыслью — выжить и дождаться дембеля. Мне было как-то не до окружающих. А тут вдруг будто пелена спала с моих глаз.
— Да не может быть!
— Может, — сказал Сашка, — и вот когда полковник поговорил с этими братанами — он в машину вернулся и так, не глядя на меня, произнес: «Пока будешь молчать — будешь жить, слово скажешь — ты труп, понял?» Я в ответ ему: «Да я вообще ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, товарищ полковник.» А он мне: «Добре.» И все — больше ни слова. И ты хочешь, чтобы я ему на Буряка жаловался?
Да, получалось, что жаловаться было некому. Теперь мне стало ясно, почему Буряк ведет себя так развязано и уверенно. Перевязав Сашку, дав ему таблетку анальгина — других у нас в мед части отродясь не было, не считая конечно пургена, — я ушел, а на следующее утро нашел Сашку валяющимся на полу, всего в крови, со следами ожогов на лице.
— Кто это сделал? — кинулся я к нему.
Сашка был в забытьи, а когда пришел в себя, то рассказал, что вскоре после моего ухода появился Буряк с дружками, они подвесили Сашку за ноги к потолку и держали так часа два, глумясь над ним, прижигая его лицо сигаретами, а потом, обрезав веревки, дали его телу упасть и ушли, оставив на полу. Несколько часов Сашка был между жизнью и смертью, кроме того, от падения он получил сотрясение мозга. Когда он рассказывал мне о тех издевательствах, которым подвергся, он не мог сдержать слез, и я, пожалуй первый раз в жизни, видел, как парень плачет, размазывая слезы по щекам.
Стоя в тот день у его кровати, я поклялся себе, что никогда не позволю так издеваться над собой, и если мне придется попасть в такую ситуацию, то я лучше убью Буряка, лучше пойду под трибунал, чем дам им над собой глумиться. И еще я понял, что мои опасения на этот счет не безосновательны, да и Сашка сказал:
— Они пытали меня, спрашивали с кем я видел генерала. Спрашивали, кому об этом рассказывал…
— И что ты? — замер я.
— Ну я, — Сашка всхлипнул, — я им сказал, что рассказывал тебе. Тимка, прости, но он хотел сигаретой мне выжечь глаз.
— Брось, — коротко сказал я.
Я уже понимал, что события развиваются по нарастающей, и теперь надо бороться за свою жизнь в прямом смысле этого слова.
— Слушай, — сказал я, — тебе надо бежать. Я же ухожу на ночь, тут никого не остается, понимаешь, они ведь еще придут — и тогда, тогда… — я не закончил фразу.
— Я знаю, — сказал Сашка, — я все знаю, но куда я убегу в таком состоянии, да и потом я думаю, что сегодня они не придут.
Я сел, обхватив руками голову. Надо было немедленно что-то предпринимать. Как-то я слышал сплетни, что якобы наш замполит пользуется немалым авторитетом в части, и при этом он берет себе под покровительство хорошеньких мальчиков за определенные услуги.
Я особенно не верил во все это, но понимал, что если у нас с Сашкой есть какой-то шанс выжить — его надо использовать до конца. И в тот момент я осознал, что человеческая жизнь — слишком драгоценная штука, и нет такой цены, которая была бы чересчур велика, чтобы уплатить ее за право остаться в живых, просыпаться каждое утро и видеть рассвет.
Я уже знал, что я готов на все, лишь бы остаться в живых, я чувствовал, что страх, предательский страх перед Буряком начинает разъедать мой мозг, мое тело, начинает превращаться меня в тряпку, в кусочек трепещущего дерьма, я, державшийся так долго и не пускавший эту проклятую бациллу страха в свою душу, несмотря на все издевательства дедов, сегодня, при виде изуродованного Сашкиного лица понял: я боюсь, и раз я боюсь, значит, все — моя песенка спета, я уже не смогу ничего преодолеть, во мне уже не осталось силы.
Наверное, всю оставшуюся жизнь я буду проклинать себя за тот день минутной слабости. Из-за чего я, собственно, тогда разнюнился? Я ведь был до этого момента вполне достойным мужчиной. Во всяком случае, ощущал себя таковым, так почему же я дрогнул тогда, почему? И может быть, если бы остался тверд, может быть, еще мог спасти Сашку. Но я не рассуждал тогда, я помчался со всех ног к майору и попросил его выслушать меня.
— Да? — с интересом и неподдельным участием сказал Вадим Георгиевич, наш замполит, — да Тимофей, слушаю тебя.
И в этой обманчивой теплоте его голоса, в этом минимальном проявленном участии, в этом неформальном обращении по имени я увидел надежду на помощь. Я рассказал ему все, что знал, все до мельчайших деталей.
По мере того, как я углублялся в детали, лицо Вадима Георгиевича становилось все мрачнее и мрачнее, и когда я закончил, он и вовсе посерьезнел.
— Понимаешь, Тима, если все, что ты мне рассказал — правда, то ты в большой опасности. Насчет твоего друга — даже не знаю, что и сказать, думаю, что для него мы уже ничего не сможем сделать. Но теперь кроме тебя еще и я в опасности — ведь ты мне все рассказал, и я знаю столько же, сколько и ты. Я ведь не могу теперь сделать вид, что ничего не слышал.
— Но неужели ничего нельзя предпринять? Ведь есть же вышестоящее руководство, ведь вы же можете доложить по инстанции, ну как же так! — в отчаянии вскрикнул я.
— А ты успокойся и подумай — я всего лишь майор, а тот, кто встречался с братом Буряка, как вы его называете, по званию полковник. Как ты думаешь, кому я должен доложить о неприятностях в подразделении? Правильно — старшему по званию. То есть товарищу полковнику. Если я буду докладывать кому-либо вышестоящему, перепрыгивая через голову старшего начальства — я нарушаю воинскую дисциплину, и не известно, чем это может для меня кончиться. А если все так серьезно, как ты говоришь, и возможно — я повторяю, возможно — то есть мы не знаем наверняка — что речь идет о хищении оружия, значит, здесь наверняка крутятся большие деньги, и наверняка полковник действует не сам по себе, его, скорее всего, покрывают те самые вышестоящие, кому ты предлагаешь пойти и нажаловаться на полковника. Ну так как — картина ясна? Я ведь — при плохом повороте событий — могу и под трибунал попасть. А мне этого не хочется, мальчик, ох как не хочется.
Я стоял, слушая его, и последняя надежда на счастливый исход таяла в моей душе. Все казалось слишком безвыходным, слишком безнадежным. У меня было ощущение, что я обеими ногами стою на мине и стоит чуть-чуть пошевелиться — я взлечу на воздух.
— Ну а я — как же? — задал я дурацкий вопрос.
— Ты? — майор с сомнением посмотрел на меня, — Для тебя пожалуй я еще смогу что-то сделать. Во первых, думаю, что сегодня ночью тебе опасно находиться в казарме — ведь Буряк уже знает, что ты обо всем в курсе. Он может попытаться, хм, произвести обработку, чтобы заставить тебя молчать. Так что ты находишься в прямой опасности.
Я мысленно представил себе огромного Буряка с его дружками — и мне стало дурно от одной только мысли, что эти подонки могут сделать со мной. То, что никто из молодых за меня не заступится, у меня не вызывало никаких сомнений.
— Товарищ майор, помогите мне, я вас умоляю! — вырвался у меня крик.
— Ну что ж, Тима, я с тобой ввязываюсь в очень серьезное дело, — покачал головой майор, — без сомнения, полковник узнает о моем вмешательстве, и мне предстоит еще как-то объяснить свои действия.
«Все, — мелькнуло у меня в голове, — все, надежды нет, майору хочется дослужить спокойно до пенсии, он и так все знал об этих безобразиях, но молчал, закрывал глаза, а теперь вот я свалился на его голову и одно это грозит ему неприятностями, а может быть и трибуналом. Какого черта ему ввязываться в эту историю, какого черта ему покрывать меня, нет, видно, придется просто взять заточку, которую я давно приготовил на крайний случай и хранил у себя в медчасти, и с ней идти сегодня ночевать в казарму.»
— Не отчаивайся, парень, — сказал майор, — голос его потеплел, — ведь в даже в самых безвыходных ситуация всегда можно найти выход.
Я с надеждой посмотрел на него.
— Давай так, ты побудь пока здесь, я пойду на разведку, узнаю что к чему, ну а ты посиди тут, на вот пока, книжку почитай, — и сунув мне какой-то детектив, он вышел, закрыв за собой дверь своего кабинета на ключ.
Я остался один в майорской каморке. Это для меня была настоящая передышка. Воля моя была парализована полностью. Если бы еще в тот момент я мог хотя бы чуть-чуть спокойно раскинуть мозгами — не исключено что все в моей жизни сложилось бы иначе, может быть, даже Сашка остался бы жив. Может, и я бы не попал никогда в такие передряги, которые меня еще ждали впереди, но, к сожалению, я уже был полностью деморализован.
Майор вернулся минут через пятнадцать, серьезный, мрачный, произнес как-то резко:
— Собирайся, я получил разрешение уехать с тобой на семинар по обмену опытом, который проводится в Одинцово на трое суток. К нашему возвращению товарищ полковник обещал разобраться с Буряком, я думаю, все тут уже уляжется. Во всяком случае, твою безопасность он мне гарантировал, — майор передохнул, — не думай плохо о полковнике, все совсем не так, как ты предполагал, у нас был с ним настоящий мужской разговор, тебе незачем знать детали, но главное — это то, что сейчас мы уезжаем. Кстати, у тебя ведь есть водительские права?
Я кивнул головой.
— Вот и отлично, значит, машину поведешь ты, — сказал майор.
Потом, поглядев на меня, с сомнением покачал головой:
— Эй, парень, очнись, все в порядке! Или ты и вести машину не сможешь от страха?
— Ну что вы, товарищ майор, конечно могу! — устыдившись, браво отрапортовал я, не в силах поверить, что все уже как-то разрешилось, что сегодня не придется ночевать в страшной казарме, что кто-то взял меня под свое крыло и что теперь я не одинок. Сердце мое наполнилось радостью — в этот момент для майора я готов был сделать все что угодно.
Вместо какой-то неведомой части в Одинцово мы поехали прямо к майору домой. До этого я никогда не был в гостях ни у кого из городских жителей вообще, поэтому его однокомнатная квартира в московских Черемушках показалась мне настоящим дворцом. Для начала меня приятно поразила небольшая, но очень уютная прихожая, вся обитая деревом — видно было, что майор отделывал свою квартиру собственными руками, занимался этим с любовью и удовольствием. Нарядной и удобной была и кухня, куда он сразу меня и пригласил. Я тогда еще не знал, что вся московская жизнь происходит обычно на кухне, поэтому очень удивился, что меня не пригласили прямо в гостиную, и подумал было, что просто завел меня майор минут на пять водички попить, и сейчас куда-то там еще поедем. Но нет — он начал доставать из холодильника всякие банки с маринованными огурчиками, помидорчиками, потом нарезал колбасы, поджарил яичницы. Можно себе представить, что было со мной, вечно голодным солдатом, боящимся съесть даже кусок черного хлеба, чтобы не попасть в позорные списки чмошников. Я отъелся в тот день наверное за все голодные месяцы службы.
Мне было дико стыдно — а я все ел и ел, до тех пор, пока не почувствовал, что мой живот сейчас лопнет, а майор сидел напротив меня, смотрел на меня добрыми глазами и говорил:
— Да ты не торопись, сынок, никто не отнимет, я же живу тут одиноко, понимаешь, бабы нет у меня, да и к чему они, бабы — от них одна морока. Может ты выпить хочешь?
И он выставил на стол запотевшую, прямо из холодильника, бутылку настоящей столичной водки. Господи, как я мог отказаться! Мне казалось, что бог наконец-то вознаградил меня за все мои лишения, и было страшно, что сейчас это пир кончится и надо будет тащиться опять в голодную казарму, где ждет меня не дождется дикий зверь по кличке Буряк. Я выпил сразу полную рюмку водки, выпил, даже не дождавшись тоста, не дождавшись, пока майор нальет себе, и заметил это, лишь когда он с укоризной посмотрел на меня.
— Ой, Вадим Георгиевич, — испугался я своей неловкости, — вы простите меня, ради бога, я прям тут обнаглел, нажрался от пуза да еще и выпил без хозяина. Вы даже не представляете как я вам благодарен!
— Да ладно, чего уж там, — добродушно хмыкнул майор, налил себе и мне еще водки, поднял рюмку и сказал, — давай за нас. За мужиков, которые умеют помочь другу в тяжелую минуту.
— С удовольствием, — поддержал его я и снова выпил рюмку.
Через несколько минут, когда алкоголь уже начал свое действие, мне стало так тепло и спокойно, что приятная истома растеклась по всему телу, но каким-то еще последним соображающим кусочком своего сознания я заволновался:
— А нам не надо все-таки возвращаться?
— Успокойся, Тимоша, — ласково и терпеливо сказал майор, — спать будешь здесь. Сейчас я тебе постелю, — и он ушел в комнату, а потом вернулся за мной, потянул меня за локоть, — пойдем сынок, пора уже и на боковую.
Я поплелся за ним, слабо держась на ногах и плохо соображая — что же вообще происходит, совсем даже не удивляясь, что замполит моей части, перед которым еще вчера я стоял не иначе, как навытяжку, нянчится со мной, как с малым ребенком.
В комнате мне было постелено на полу — я повалился прямо на матрас, покрытый чистой простыней, но майор сказал осуждающе:
— Так не годится, надо бы раздеться, Тимоша, — и поскольку я уже буквально не в силах был пошевелить ни рукой, ни ногой, майор принялся сам раздевать меня — сначала снял сапоги, портянки, потом стал стаскивать брюки. И когда, уже раздетый, я потянул на себя простыню, майор вдруг улегся рядом со мной, прижимая меня к своему грубому волосатому телу, и провел рукой по моей спине, задержав ладонь на ягодицах.
Честно говоря, я был слишком пьян, чтобы сразу сообразить, что тут что-то не так, но, видимо, чисто инстинктивно я попытался оттолкнуть его, и он удержал меня.
— Не надо сынок, не обижай меня, дай я просто сделаю тебе приятное. А потом и ты мне — ведь я же не бросил тебя в трудную минуту, и впредь не брошу — у тебя нет другой защиты, кроме меня. Понимаешь?
Смысл его простых слов дошел даже до моего пьяного сознания, и, кроме того, я был настолько уже сломлен сегодня, что не мог, да, наверное, и не хотел противостоять происходящему.
Майор начал ласкать меня своими руками — он гладил меня, как женщину, вернее, он ласкал меня, как меня могла ласкать бы Нинка, он целовал меня в губы, он нежно перебирал пальцами мои яйца, целовал взасос мой член — и, как это было ни странно для меня самого, я возбудился, мой член поднялся, уперевшись в толстый майорский живот, и тогда майор попросил меня:
— Сынок, трахни меня тихонько сзади, ну, пожалуйста, просто сделай мне приятное. Ведь ты же не откажешь мне, Тима? — он просил меня так нежно, так заискивающе, что я, мало чего уже соображая, сам не понимая как, оказался вдруг сзади стоявшего на четвереньках майора и уже вонзал свой член ему в задницу так, как Петька любил это делать с Нинкой. И тут со мной что-то случилось — я, как бы внезапно протрезвев, вдруг почувствовал, что все мои мужские инстинкты, придавленные и притушенные солдатской жизнью, страхом перед Буряком, голодом и физическими нагрузками, проснулись с новой невиданной силой. Еще бы, несколько месяцев я не имел вообще никакой интимной жизни, и сейчас вся моя нерастраченная сила, все мои самые сокровенные сексуальные желания вспыхнули с дикой, просто-таки неистовой силой — я входил и входил в майорскую задницу, и мне было совершенно наплевать, кто это там подо мной, в кого это я втыкаю свой горячий, пылающий от нетерпения член, я просто вонзался и вонзался во что-то мягкое и теплое, все сильней и сильней, удар за ударом, вымещая в каждом движении все свои обиды, накопленные за последние месяцы. Я долбил майорскую задницу с таким же наслаждением, как я с наслаждением двинул бы в зубы своему мучителю Буряку, я трахал его с таким же вожделением, с каким я несколько минут назад вонзал свои зубы в кусок розовой настоящей вареной колбасы.
Майор стонал подо мной:
— Вот так, вот так Тимоша. Еще, еще, — приговаривал он, и, наконец, когда я, совсем озверев, с неимоверной силой кончил в него, выпуская пенящуюся струю спермы с такой же силой, как льется вода из пожарного брандспойта, майор застонал вместе со мной и тоже кончил, а я с удивлением почувствовал на своих руках что-то терпко-липкое и странно пахнущее. Когда я понял, что это была майорская сперма — мне стало дурно, и меня тут же вырвало прямо ему на спину.
— Ничего, сынок, это ничего, — обтираясь, бормотал майор, — ты же просто гигант, мальчик, ты просто гигант, — продолжал причитать он, волоча меня в ванную и обмывая губкой мое обессилевшее испачканное блевотиной тело…
Вот с этой ночи все и началось. Так я стал самым настоящим гомосексуалистом, если говорить по научному, а по-нашему, по-армейски, я стал пидором.
Трое суток, отпущенных нам на семинар в Одинцово, мы с майором провели не выходя из его квартиры — благо водки и жратвы у него было запасено в достатке. Мы ели, пили и трахались. Потом спали, снова ели и снова трахались. И с каждым разом я чувствовал, как отвращение уходит, а остается чувство простого физического кайфа и облегчения всех моих страданий, утоления всех моих сексуальных фантазий. Майор показал мне такое, о чем я не слышал никогда, да и думать не мог. И кроме того — трое суток я просто до отвала жрал. Эти трое суток показались мне целой вечностью — и тем не менее они тоже кончились Пора было возвращаться в часть.
Перед выходом из квартиры майор посадил меня за стол, уже протрезвевшего, сытого, довольного, и сказал:
— Теперь слушай меня внимательно, сынок. Конечно же никто не должен знать — что тут было между нами. Я постараюсь взять тебя к себе в актив, будешь плакаты рисовать, на конкурсы всякие ездить, газету полковую издавать, будешь все время под моим присмотром. Буряка не бойся — тебя он больше не тронет. Но имей в виду — любое твое лишнее слово может стоить жизни не только тебе, но и мне — мы теперь с тобой повязаны. Никаких действий или шагов, не посоветовавшись со мной, ты не предпринимаешь. Ясно?
Я кивнул головой.
— Нет, сынок, ты должен мне дать слово — это все слишком серьезно.
— Даю слово, товарищ майор, — по военному четко ответил я. Жизнь уже казалась мне раем.
Когда я вернулся в часть, был уже вечер, и я пошел прямиком в казарму. Ребята встретили меня как-то тихо, молчаливо. Буряк не сдержал ухмылки:
— А, прилетел голубок, теперь он у нас уже топтаная курочка, да только нам его пальчиками трогать нельзя. Но, может, оно и к лучшему — не замараемся.
Мой сосед по койке, Виктор, высокий молчаливый парень из Иркутска, посмотрел на меня как-то исподлобья, осуждающе, но я сделал вид, что не заметил этого его взгляда. Только, покрутив головой и не найдя Сашки, я спросил Виктора:
— А Сашку еще не выписали из медчасти?
— Выписали, — хмуро ответил он, отвернувшись от меня.
— А где он? — продолжал настаивать я, ничего не понимая Виктор повернул ко мне гневное лицо и сказал свистящим шепотом:
— Вперед ногами его выписали из лазарета, понял? Удавился он ночью на веревке. В ту самую ночь, как ты отбыл на семинар.
— Что? — не поверил я своим ушам, — что? Ты что сказал? — я бросился к Виктору, схватив его за грудки.
— Ты убери от меня свои задроченные ручки, — сказал он, стряхивая с себя мои пальцы, — ты, пидор, друга предал, чего тебе еще надо?
— Ах я — пидор? Это с какой же стати?
— Ты что думаешь, про майора тут никто ничего не знает? Да он к каждому смазливому солдатику подкатывает, только вот никто не соглашался, ты что думаешь — никто не знает, зачем он тебя увез? И почему это вы три дня пропадали?
— Да какое твое дело? — взъярился я, — А с Сашкой — это правда?
— Правда, — грустно ответил Виктор, — кстати, говорить между собой на эту тему нам запрещено строго-настрого, так что я тебе все сказал, ты все слышал — дальше сам додумывай.
Я улегся на свою койку, пытаясь осмыслить услышанное. Я не сомневался что Сашку убили, я, конечно же, знал — кто. И еще я знал точно — дело это замнут, докажут, что он не выдержал тягот службы и покончил жизнь самоубийством. И я не мог, не мог ничего уже поделать. Самое противное — я догадывался, что Буряк знает, что я уверен в том, что это он убил Сашку. И покуда это так — моя жизнь в постоянной и вечной опасности. А, значит, майор — моя единственная надежда на спасение, единственная гарантия моей жизни, и пусть говорят обо мне все что угодно — я должен остаться живым, дождавшись конца своего срока службы в армии. Я должен остаться в живых и выйти отсюда невредимым — а там мы еще посмотрим, чья возьмет. Мы еще поквитаемся…
Так я тешил себя мыслями о будущей мести, но одна заноза на давала мне покоя — меня неприятно резанула та фраза Виктора, когда он сказал, что майор приставал ко всем. Мне стало обидно, что, оказывается, я был не единственным, что майор помог мне не потому что я ему понравился, а просто потому что я был еще один трахнутый им солдатик. Что это было — ревность? Можно сказать и так, потому что неожиданного я понял, что майор мне внезапно стал очень дорог, и что я не прощу ему измены. С этого дня я ревностно следил за каждым, кто приближался к майору, и резко выговаривал своему любовнику за любые разговоры с другими солдатами. Он смеялся мне в ответ, но я чувствовал, что ему льстит моя ревность.
За мной накрепко закрепилось прозвище «майорской курочки», но я плевать на все хотел — я теперь находился в таком привилегированном положении, что ни один из моих сослуживцев не смел даже словом обидеть меня.
Майор различными способами добивался разрешения забрать меня из части на субботу или на воскресенье — и мы оттягивались в его квартире, где он кормил и поил меня досыта, а потом мы предавались наши порочным мужским утехам.
Вспоминая тот период, я понимаю, что был совсем наивным пацаном — как мог я не понимать, что такие поблажки майору разрешались начальством не просто так. Ведь не бывает бесплатных пирожных, за все в этой жизни приходится платить. И мне, и майору еще предстояло заплатить высокую цену за этот коротенький период относительного счастья.

* * *

Буряк уже месяц назад ушел на дембель, в казарме стало как-то спокойней жить, даже меня уже редко кто задевал обидным словом, меньше деды стали цеплять и молодых, хотя, конечно же, развлекаловка в виде ночных избиений продолжалась.
Но наступило вдруг какое-то такое странное спокойствие у нас в роте, которое настораживало. При всей своей недальнозоркости, интуитивно я чувствовал — что-то зреет, готовится какая-то новая неприятность. И вот — она пришла.
Однажды днем, когда в красном уголке я рисовал очередную стенгазету, ко мне вошел майор. Лицо у него было напряженное:
— Тима, тебя вызывает полковник, он хочет с тобой лично переговорить.
— Полковник — меня? — ошалел я, — А что ему надо?
— Тима, ты помнишь, как в самый первый день я тебе сказал, что мы с тобой теперь повязаны — и твоя жизнь зависит от меня. Помнишь?
— Конечно, товарищ майор, о чем речь.
— Я обещал тебе твою безопасность? — Да.
— И я, Тима, сдержал свое слово, хотя мне это, может быть, и стоило много — тебе обо всем знать необязательно.
Я молча кивнул.
— Ну а теперь, — продолжал майор, — теперь настала твоя очередь расплачиваться за то, что я сделал для тебя. Теперь от того, как ты правильно себя поведешь, зависит и моя карьера, и, может быть, моя жизнь. Не хочу пугать тебя, но у полковника есть для тебя одно, так сказать, щекотливое поручение.
Я вопросительно посмотрел на майора.
— Да, Тима, к сожалению, не все так просто в этой жизни. Больше я тебе ничего не скажу, я надеюсь на тебя, мой мальчик. Помни, ты мне не совсем чужой, ты знаешь, как я к тебе отношусь, и если я тебя сам посылаю к полковнику — значит — больше я уже не могу тебя прикрывать. Вот и все — а теперь иди, и сам думай — как нам дальше с тобой выбираться из этой ситуации, — и майор, похлопав меня по плечу, легонько подтолкнул к двери.
У полковника в кабинете обстановка была поистине роскошная — по армейским понятиям. Кроме обычного стола там стояла кожаная тройка — диван с двумя креслами; перед диваном стоял небольшой столик, весь из стекла, с ножками на колесиках. На столике стояла початая бутылка коньяка, лежал нарезанный дольками лимон и стояло блюдечко с кусками отварного свежайшего мяса. Я с удивлением воззрился на этот натюрморт. Полковник приветствовал меня, встав из-за стола, потом прошел мимо меня, заперев дверь своего кабинета, и сказал:
— Присаживайся, Тимофей, чувствуй себя свободно, — и указал мне рукой на одно из мягких кожаных кресел.
Я осторожно уселся на краешек. Полковник сел на диван, широко расставив ноги, налил себе рюмочку коньяку, потом посмотрел на меня:
— Ну а ты, Тимоша, ты составишь старику компанию? — и, заметив мою нерешительность, добавил, — не стесняйся, если я что-то предлагаю — значит можно.
С этими словами он налил коньяк во вторую рюмку и протянул ее мне.
— Ну, будем, — он опрокинул коньяк прямо себе в глотку, занюхав выпитое тонким кружочком лимона.
— Ох, хорошо.
Я повторил его маневр.
Полковник внимательно посмотрел на меня:
— А ты знаешь, Тимоша, ты меня удивил. Когда ты у нас появился — я и внимания не обратил на тебя, мало ли у нас солдат, еще один парень из деревни — и только. Но ты оказался умником — вон как майора нашего околдовал! Говорят, ты мастер своего дела! — он довольно захохотал.
Я непонимающе смотрел на него.
— Да полно тебе целку-то строить, — усмехнулся он, — ты что думаешь, я слепой. Да мне по чину положено все знать о своих подчиненных. Ты у нас умница, и язык за зубами держать умеешь — вот такой помощник мне и нужен. Есть у меня к тебе, Тима, одно интересное предложение — но это не значит, что я тебе скажу, а ты можешь отказаться. Нет у тебя никакого выбора, кроме как сказать: «Есть, товарищ полковник, будет сделано.» Не забывай, Тимоша, ты в армии, тут власть моя.
Я кивнул головой, показывая, что понимаю, о чем идет речь. Хотя на самом деле я ничегошеньки не понимал — к чему же он клонит?
— Дело в том, Тимоша, — продолжал он, — что есть у меня определенные интересы, связанные, скажем так, с повышением собственного благосостояния. Я тебе ни в чем не должен объясняться — просто принимай все так, как я говорю. В связи с этим есть у меня интерес к определенной группе людей, гражданских людей, более того, некоторые из этих людей — иностранцы. Понимаешь?
Нет, я ничего не понимал.
— Вижу, вижу, не понимаешь. Так вот, эти люди, в услугах которых я, можно сказать, заинтересован, они любят, как бы тебе сказать, с мальчиками баловаться. Понимаешь?
Теперь я понял — глаза мои округлились.
— Нет, Тимоша, не пугайся, я тебя не заставляю лично всех их обслуживать — но есть определенные заказы, понимаешь, и мне нужно подготовить ребят из числа наших солдатиков, чтобы периодически их отправлять на мои, скажем так, задания. Вот. А ты у нас, как наиболее опытный товарищ, будешь этой работой руководить.
— Товарищ полковник! — начал было я, но он резко оборвал меня.
— Молчать! Во-первых, Тима, это не бесплатно. Каждый такой «выход в люди» будет для вас, мальчиков, неплохо оплачиваться. А, скажем так, каждый, отправленный тобой по моему распоряжению солдат, будет стоить тебе сто долларов. То есть пятьдесят долларов ты можешь отдать солдату, а пятьдесят оставить себе Это раз. Второе — особо важные задания, которые я не смогу доверить простым солдатам, я буду доверять тебе. Скажем — если у меня будет очень важный партнер — к нему будешь ездить ты. Это будет тебе стоить двести долларов. Тебе лично. Понял.
Я молчал, соображая, что же хочет от меня полковник. А он, судя по всему, хотел, чтоб я ему сформировал коллектив солдатских проституток и руководил им Так что ли? И при этом сулил мне неплохие деньги? Я не верил своим ушам. Надо сказать что для солдата 50 долларов в то время были невероятно большой суммой. Я просто не мог себе представить, кто бы из наших солдатов отказался бы от таких денег — ведь на них можно было нажраться на целую неделю! А если еще такие деньги бы перепадали периодически, то можно было бы и домой что-то отправлять. Ведь у многих остались молодые семьи, некоторых ждали жены с детьми — материальное положение у всех было просто-таки неважнецким Да что там говорить — я сам держался за майора не в последнюю очередь из-за возможности постоянно наедаться и отмываться в его ванной. Я знал, что ребята, осуждая меня, втайне завидовали мне. Что ж, подумалось мне, если от этого, как сказал майор, зависит моя жизнь и его карьера, мой прямой долг — сделать все, о чем просит полковник.
— Да, товарищ полковник, я все понял правильно, — спокойно ответил я. И сразу почувствовал, что тон моего ответа его успокоил.
— Думаешь, справишься, сынок? — уже по-отечески обратился он ко мне.
— Думаю, справлюсь товарищ полковник, дайте мне пару дней разведать обстановку — я все вам доложу в наилучшем виде.
— Да, ты, парень, того, не переусердствуй. Говорить с солдатами разрешаю тебе только от твоего собственного имени. Если где-то, хоть каким-то боком, всплывет, что за этим стою я — то знаешь, что бывает.
Фраза прозвучала недвусмысленно. Я немедленно вспомнил кончину Сашки — дело тогда, как я и предполагал, замяли, объявив официальную версию о самоубийстве. Да, мне было все слишком хорошо понятно, и я давно уже определил, что нет тех пределов, которые бы я не преступил, оплачивая свою жизнь. Тому, кто читает эти мои строки, может быть, я покажусь омерзительной тварью, циничным подонком — что ж, судить обо мне — право каждого. Но я хотел бы посмотреть на этого строгого судью, окажись он в моей ситуации.
Я просто жил одной единственной надеждой — что вот надо дождаться конца службы — и тогда, тогда все получат по заслугам. Ну, а, кроме того, мысль о том, что я смогу посылать своей матери какие-то деньги, наполняла меня огромной гордостью — это ж вся деревня будет знать, какой я хороший сын. Я действительно любил свою мать. И кроме того — может быть здесь было важным и другое обстоятельство: у меня не было девушки, в которую я был бы влюблен. Может быть, если бы меня ждала какая-нибудь Таня или Маня, как ждали девчонки других солдат, может быть, если бы она посылала мне надушенные письма — я бы сто раз подумал, стоит ли развлекаться с майорской задницей. Но я был свободен от любовных страданий, сердце мое не принадлежало никому. А секс я еще со времен моих встреч с Нинкой привык рассматривать просто как способ удовлетворить простые и естественные физические потребности.
Может быть поэтому моя роль в данной ситуации не казалась мне особенно неприятной, более, того я был уверен, что и других солдат я спокойно сумею склонить на свою сторону.
Так оно и получилось. Как ни странно первым моим «завербованным» агентом оказался тот самый строгий Виктор, мой сосед по койке. Когда я ему сказал, что во время своих увольнений в Москве набрел на неплохую жилу подзаработать — он просто вцепился в меня, что называется зубами и ногами, и не отпускал до тех пор, пока я не поделился с ним «тайной» — как это сделать. То, что надо было кого-то трахать, не вызывало у него никакого внутреннего сопротивления.
— Да я, после года-то воздержания, думаю, что отдрючу с удовольствием все, что шевелится — хоть осла! — с энтузиазмом воскликнул он.
Конечно, обратная ситуация, когда надо кому-то подставлять свою задницу, его слегка огорчила, но после некоторых вопросов типа:
— А это не больно?
И после моих сердечных уверений, что больно только первый раз, а потом — еще как приятно, Виктор махнул рукой и сказал:
— Да плевать, лишь бы деньги платили! А ты уверен, что заплатят?
— Слушай, мужик, у меня там все отлажено, так что не боись, но мне еще парочку ребят надо.
Вместе с Виктором мы сколотили бригаду добровольцев. Вот что странно — никто из тех, к кому мы обращались, не отказался.
И понеслось — заказы от полковника начали поступать сразу же. В мои функции входило вывести в город очередного солдата и в условленном месте передать его заказчику. Среди клиентов полковника немало было новых русских, были и банкиры, попадались даже супружеские пары — они обычно просили, чтобы солдатик отодрал их обоих, а еще — и такой вариант был очень популярен — мужики любили, чтобы солдаты трахали их жен у них на глазах. Рота наша начала жиреть. Солдаты стали сытые, вальяжные.
Деньги полковник выдавал мне строго по договоренности, ни разу не обманул и был мной очень доволен. Так получалось, что я сам еще ни разу не выступил в роли мальчика на заказ. То ли он меня действительно берег по просьбе майора, то ли не было такого важного клиента — не знаю, но меня это обстоятельство вовсе не печалило. Я уже смог несколько раз отправить матери домой вполне приличные переводы — и это наполняло мою душу гордостью.
С майором мы продолжали поддерживать наши отношения — и они стали, можно даже сказать, более теплыми. Майор очень хорошо понял, что я сделал для него — ведь если бы я тогда отказался, то, вероятно, и его, и меня ждала бы незавидная участь. Так мы и жили, пока, в один прекрасный день, товарищ полковник не вызвал меня снова:
— Ну что, Тима, — дружелюбно обратился он ко мне, — настало и твое время.
Я вопросительно посмотрел на него.
— А что, появился настоящий клиент?
— Ну ты прямо в точку попал, приятель. А теперь садись вот и слушай. Человек ты у меня теперь доверенный, знаешь обо мне уже немало, а сейчас еще больше узнаешь — с этой вот минуты считай, что ты со мной связан навек. Теперь ты и не мечтай обо мне когда-нибудь забыть. Я имею в виду — забыться настолько, чтобы мое имя где-нибудь, когда-нибудь, даже на гражданке всуе упомянуть.
— Товарищ полковник, да я ж глух и нем, как рыба! — обиженно воскликнул я.
Действительно, за несколько месяцев совместной «работы» с полковником, я нигде ни разу не засветил его — мои ребята понятия не имели, кто поставляет мне таких обеспеченных клиентов.
— Знаю, знаю, — оборвал меня полковник, — знаю, что ты не дурак. А если и напоминаю о чем — так это для профилактики, никогда не вредно еще раз проверить бдительность. Ну, а теперь вот слушай. Завтра в девять часов вечера ты должен появиться в молодежной дискотеке «Попугай», недалеко от Маяковки. Знаешь это место?
Я усмехнулся — еще бы мне его не знать — там собиралась вся голубая Москва. Все педерасты из числа художников, артистов, дипломатов — все толклись там. Женщин в этом диско-клубе почти не было. Достопримечательностью этого заведения был огромный аквариум, в котором, начиная с одиннадцати вечера, мог поплавать любой из гостей с одним единственным условием — плавать там можно было только голышом.
Голубая публика радостно обсуждала достоинства плавающих смельчаков, прикидывая вслух, сколько могут стоить услуги того или иного пловца — и практически каждый, кто вылезал из воды, был тотчас же ангажирован кем-то из присутствующих — мокрого еще юношу заворачивали в полотенце, сушили, одевали, поили и кормили, а потом увозили куда-то. Ставки мальчикам за ночь в этом клубе доходили до двух тысяч долларов.
Мне, правда, самим полковником было строго настрого запрещено работать где-то на стороне без его разрешения — и я ни разу не окунался в эту мутно-зеленую жижу, хотя не скрою — иногда мне даже хотелось обнажиться при всех — хотелось увидеть, как на меня будут реагировать люди, но никогда за все время я не отвечал на приглашения незнакомых мне мужчин в этом клубе, хотя ко мне подходили не раз. Тем не менее мы с ребятами из моей роты в свободные минуты с удовольствием ходили туда — может быть потому, что там не надо было особенно стараться кому-то понравиться, здесь достаточно было того, что ты мужского пола — и это уже вызывало к тебе массу симпатий. Те же наши солдаты, которые любили приударить за девушками — они, как правило, вечно мучались — понравится ей то или се. А что делать если он вдруг ей не понравится? Мы же не знали этих мучений и даже боялись их. В какой-то степени мы были страшно закомплексованы. Нам казалось, что нормальная девушка никогда не обратит на нас внимания, что мы какие-то неполноценные, что ли, меченые. Ну да ладно. Важно было другое — именно в этот голубой притон и направлял меня полковник.
— Слушай дальше, — настойчиво продолжал он, — итак, ты пойдешь туда один, сядешь за столик, закажешь себе бутылку пива, причем сядешь вот за этот столик, — тут полковник выложил передо мной план кафе, на котором было размечено месторасположение всех столиков, сцены и самого аквариума, — итак, ты сядешь вот сюда, — он ткнул пальцем на план, — будешь сидеть, ни на чьи приставания не реагировать, по сторонам не смотреть. Около десяти часов в кафе появится вот этот человек, — полковник выложил передо мной фотографию симпатичного мужика. В строгом костюме, с серьезным взглядом холодных серо-голубых глаз, он был похож на какую-нибудь голливудскую кинозвезду, словно это фото — кадр из фильма об американских бизнесменах.
— Да. Крутой мен, — протянул я, — кто будет?
— Это — торгпред посольства Англии, — спокойно ответил мне полковник.
Я с недоверием посмотрел на него:
— Да ну, не может быть.
— Раз я говорю, значит так оно и есть, — усмехнулся полковник, — зовут его Кевин Олдридж. Он в это кафе захаживает частенько — и садится обычно за соседний с тобой столик. Вот сюда — палец полковника снова опустился на карту. — Господин Олдридж неплохо говорит по-русски и очень неравнодушен к молоденьким мальчикам. Ты как раз в его вкусе. Но сразу он к тебе не подойдет. Если будет смотреть на тебя — отводи взгляд в сторону, не заигрывай, делай вид, что ты тут случайно, что ты им совсем не заинтересован. Ближе к одиннадцати тебе надо подойти к администратору и сообщить, что ты сегодня хотел бы быть в числе купающихся.
— Да, но ведь там очередь на месяц вперед расписана, — возразил я.
— Знаю, администратор — наш человек. Он в курсе. Ты пойдешь под номером первым. Поплаваешь там маленько, ну, а когда вылезешь, я очень удивлюсь, если господин Джон не попросит тебя выпить с ним бутылочку пива. Ты соглашайся, но как бы с некоторой опаскою — мол только бутылочку, не более того, да и вообще — ты торопишься, ну и все такое прочее. Твоя задача — сделать так, чтобы он тебя пригласил к себе — и более того, чтобы он захотел с тобой встретиться еще раз. Если будет спрашивать, в какой части ты служишь — отмалчивайся, скажи только что охраняешь склад с боеприпасами. На первый раз — это все. Если он будет деньги тебе предлагать — сначала согласись. А после того, как обслужишь его, скажи что денег не хочешь, что такого, как он, ты еще не встречал, что будешь скучать по нему — ну, всякую такую лабуду. Платить тебе буду я лично. За каждый визит к нему получишь по двести баксов. Но предупреждаю — не вздумай играть со мной. Если я тебя поймаю хоть на какой-то мелочи, хоть в чем то ты мне соврешь — пеняй на себя. Понял?
Я согласно кивнул.
— И вот еще что, — добавил полковник после некоторой паузы, — майору твоему об этом ни слова. Все.
Закрыв за собой дверь полковничьего кабинета, я медленно побрел в казарму. Было у меня какое-то чувство — не знаю как его даже описать — было у меня какое-то нехорошее чувство опасности, будто бы мой второй голос как бы говорил мне — не надо, не делай этого. Никуда не ходи. Но дело зашло уже слишком далеко — я действительно был доверенным лицом полковника, и, более того, я вполне сознавал, что я полностью в его власти. Мне до дембеля оставалось несколько месяцев, я был уже вполне уважаемым старослужащим, за время службы я не только хорошо узнал Москву и столичные нравы, я и заработал немало, даже на книжку отложил денег, не считая того, что каждый месяц по пятьсот долларов отсылал матери. У меня еще и на книжке скопилось порядка трех тысяч долларов. У себя в деревне я и мечтать не мог о таких деньгах.
Я был уже совершенно не похож на того наивного мальчишку, который ушел из деревни Черная Грязь однажды утром на сборный пункт. Я стал — как бы это сказать — более жестким, более собранным и совсем уж нельзя было назвать меня наивным. Конечно, я не допускал никакой подлости по отношению к молодым Хотя и числился уже дедом, и, вроде бы, имел право на всякие низости. Но в то же время, если кто-то вставал мне поперек дороги — с ними я расправлялся безжалостно. Таков был закон армии: или ты — или тебя.
Был однажды такой случай — мне донесли наши же ребята, что солдат из моей роты заметили в Москве недалеко от выхода из метро «Проспект Вернадского» — они кокетливо гуляли вечерком по тропинкам, предлагая себя всякому встречному и поперечному. Задницу свою ценили пацаны недорого — их можно было отдрючить, кому не лень, всего за десятку баксов. Едва я узнал об этом, как участь их была решена — с такими самовольщиками надо было расправиться и немедленно. Я не мог допустить, чтобы наш тайный, хорошо налаженный бизнес был разрушен из-за какого-нибудь нелепого случая: если бы, скажем, этих юных добровольных блядей задержала бы милиция за их занятием или если бы из-за этого началось разбирательство коснувшееся нашей части — бог знает чем это могло бы для нас окончиться.
В принципе я понимал, что толкнуло этих ребят на панель — они не входили в число тех, кого я приглашал для обслуживания полковничьих клиентов. Однако о возможностях левого заработка с помощью собственной задницы они были наслышаны и решили тихо браконьерничать в одиночку.
Этих юнцов целую ночь по очереди дрючили все деды из моей казармы. Вообще-то я не поощрял половые контакты я казарме. Более того, я их преследовал как мог — у нас вообще был образцовый порядок, дедовшина присутствовала в самом минимальном виде, каждый из солдат старался показать себя наиболее дисциплинированным и послушным в надежде, что ему перепадет из мои рук неплохой заработок. Все настолько были увлечены зарабатыванием денег, что на всякие прочие глупости времени и сил уже не хватало. Надо заметить, что и не было никакого смысла, ведь благодаря подработке солдаты могли вполне сносно питаться, подкупая себе и колбасы, и хлеба, не было недостатка и в куреве. Да и майор наш все время получал поощрения за отличную дисциплину в нашем подразделении — поэтому все вроде бы были довольны. Так что позволить кому-то разрушить такую идиллию — это надо было быть последним идиотом.
Расправа над самовольцами закончилась только под утро — несколько дней потом они передвигались с большим трудом, но больше ни разу не рискнули отправиться в автономное плавание, а я, выдержав приличную паузу, стал подкидывать потом работенку и им, и надо честно заверить — у меня не было более надежных ребят, чем эти двое. И все же нельзя сказать, что у меня были настоящие друзья в казарме — все завидовали мне и побаивались меня. Нет — поделиться своими опасениям или посоветоваться, как быть — мне было не с кем. Даже с майором, который был все это время моим единственным настоящим другом, даже с ним я не мог перемолвиться словом, потому что полковник сказал вполне однозначно — никому, а особенно майору — ни слова.
Я был уже достаточно хорошо знаком с методами полковника и понимал, что он мог послать кого-то и проследить за мной, мог даже поставить у майора подслушивающее устройство — а почему бы и нет? Ведь если он отправляет меня на встречу с английским дипломатом — видимо тут кроется какая-то серьезная интрига, надо попробовать самому разобраться — с чем это может быть связано. То, что кроме нашего сексуального бизнеса у полковника были еще каналы заработка я знал наверняка — как то раз я был у него на даче и помогал там его жене по хозяйству — надо было починить забор, что-то там прибить. Что-то там вскопать — обычная лабуда.
Сначала я удивился, что полковник не вызвал к себе на дачу взвод новобранцев, которые все перепахали бы просто в секунду — но, побывав там, понял, что к чему — дача ломилась от роскоши. Да это была и не дача в нашем обычном понимании, это был огромный трехэтажный кирпичный коттедж, с резными окнами, с мраморными полами, с дверями красного дерева, хрустальными люстрами, коврами и прочими признаками роскошеств. Излишне говорить, что кухня была оборудована так, как я и представить себе не мог — видел такую технику только в дорогих цветных журналах. В гостиной стоял огромный телевизор, а жена полковника, между прочим, сама очень грамотно рулила на новеньком джипе «НИССАН-ПАТРОЛЬ» немыслимых размеров. Так что ж, предположим даже, что полковник имел что-то там от продажи наших задниц — этого бы никогда не хватило даже на полмашины, не говоря уже обо всем, что я там увидел. И конечно, такую роскошь показывать взводу солдат нельзя ни под каким видом — видимо, поэтому работами по хозяйству был озадачен именно я, как наиболее доверенный человек.
На чем еще мог зарабатывать полковник? Да на чем, как не на продаже армейского имущества. Кое-что говорил мне майор, сетуя, что побаивается серьезной проверки, ведь у нас в части мало чего осталось непроданного. Что ж — пожалуй, я на верном пути — полковник хочет что-то продать англичанину. Что бы это могло быть? Наверняка не мелочь какая-то — из-за мелочей затевать такую рискованную и дорогостоящую игру никто бы не стал. Значит… Вывод был для меня совсем не утешительным. Значит, я вляпался в дерьмо по самые уши — значит, я вынужден буду играть центровую роль в какой-то сделке, которая вполне может заинтересовать не только наши финансовые органы, но, возможно, и ФБР, не говоря уже об ИНТЕРПОЛЕ. А мне, в лучшем случае, будет светить дисбат, а, в худшем случае, я не переживу того дня, когда эта афера раскроется. Что делать? Отказаться?
Но я еще слишком хорошо помнил, как в самую первую нашу встречу полковник мне легонечко дал понять, что выбора у меня нет — отказ не принимается, он выбрал меня — и уже по одной той причине я должен всегда отвечать:
— Есть, товарищ полковник, будет сделано, товарищ полковник.
Я не страдал провалами в памяти, чтобы забыть, что стало с Сашкой.
Получалось, что выбора у меня нет. Ну — была не была, я решил ввязаться в эту рискованную игру, но, на всякий случай, все время быть готовым на самые решительные меры вплоть до… Я еще не знал вплоть до чего, но понимал, что, возможно, в результате всех этих игр мне просто придется спасать свою шкуру, а мое чутье, настоящее звериное предощущение опасности, которое сохранилось у меня, может быть, в нетронутом виде именно потому, что корнями я был очень близок к природе — я же простой деревенский парень — и жить, больше подчиняясь инстинктам, для меня вполне нормально, итак, на всякий случай я решил принять некоторые меры предосторожности, и, как впоследствии выяснилось, был прав.
Как ни странно, но наша с майором близость, ставшая для меня такой уже привычной, была, наверное, все же и для него, и для меня чем-то большим, чем просто грубый секс.
Во всяком случае в тот день, когда я должен был отправляться на задание товарища полковника, как ни старался я держать себя в руках, все же какая-то нервозность была заметна. Во всяком случае, майор сразу понял, что со мной что-то неладно.
Он отозвал меня в сторону.
— Тима, мальчик мой, я ведь тебя неплохо знаю — скажи мне, что случилось? У тебя неприятности?
— Нет, Вадик, нет, все в порядке, — я давно уже майора звал просто по имени. Долгое время, правда, никак не мог к этому привыкнуть, а потом он сам упросил меня.
Чувствовал я себя в этом момент отвратительно. Как ни странно — до этого времени я не задумывался, как много майор для меня значил — а ведь мы с ним были вместе уже более года, и за все это время я ни разу не соврал ему, ни разу от него ничего не скрыл — наша степень доверительности была максимальной. Да и он отвечал мне тем же — я о нем знал практически все — знал все его прошлое и настоящее, все его мысли. Все его заботы. Знал, что у него из близких людей действительно никого не осталось — несколько лет тому назад он похоронил мать.
Жена у него когда-то была, но и та сбежала почему-то с каким-то прапорщиком. В то время он служил в Чите, на границе с Китаем, условия были самые что ни на есть походные — деревянный дом с печкой, которую надо было топить с утра. Обстановка на границе была неспокойная — в то время китайцы отрабатывали своеобразную тактику — они выстраивались вдоль границы длинной многосотентысячной толпой и, потрясая книжечками МАО, выкрикивая что-то непонятное на своем языке, перли на нашу территорию. Стрелять в них запрещалось — поэтому солдаты и офицеры выстраивались также цепочкой вдоль границы, сцепляли руки в замок и пытались своими телами удержать накатывающуюся, как морской прибой, толпу. Короче, обстановочка не для слабонервных. Плюс к этому, молодая жена еще заразилась каким-то там лишаем от кошки, забежавшей случайно в дом погреться у печки. Ну и то ли не выдержала подруга лишений, то ли, действительно, вша под хвост попала, и она влюбилась в какого-то залетного красавчика — история об этом умалчивает — но факт остается фактом — сбежала с прапором ветреная подруга, написала только письмо — прости не ищи не зови не поминай — и была такова. Заочно развелась с ним и больше ни разу в жизни не замаячила у него на горизонте. После этого дам у моего майора было: раз — два — и обчелся. И все как-то неудачно он с ними попадал в разные неприятности, ну вот он и отчаялся. А потом так уж случилось, что перешел он на рельсы обычной мужской любви. Между нами говоря, я, конечно, понимал, в чем там было дело — у майора с потенцией были большие проблемы. Ну, будем так говорить, не стояло у него и все тут. Поэтому, конечно, получить удовольствие он мог только одним, вполне определенным путем, и научился сам от этого кончать. Но, в конце концов, кто может осудить его за это — ведь любой человек имеет право хоть на какие-то минимальные удовольствия в жизни. А у майора никаких иных удовольствий не было. Пил он в меру, если не сказать мало, особенно для военного. То есть, даже со мной, если он выпивал две — три рюмки водки, то это был предел. Никто о нем не заботился, да и ему заботиться было не о ком. Такой длительной связи, как со мной, у него тоже прежде не было — все перебивался от случая к случаю. Понятно, что он привязался ко мне, я был для него всем — и женой, и мужем, и сыном одновременно.
Ну, а я, между нами говоря, такой заботы, какую мне давал майор, тоже не помнил в своей жизни. То есть, у меня, конечно, была мать — но она старалась растить меня без всяких там сюсюканий. Отец ведь умер рано, помнил я его плохо. А мать боялась, что если она меня будет жалеть и лелеять, как девчонку, то и мужика из меня настоящего не получится. Может быть, именно ласки-то ее я не добрал. С женщинами у меня, сами знаете, как было — что называется, перепихон. В кайф, конечно, со смаком перепихон — но чувств, простите, никаких. И так уж получилось, что самые теплые, самые нежные минуты в моей жизни были связаны с несчастным, ласковым и одиноким майором-извращенцем. Одним словом, мы привязались друг к другу.
Да и, кроме того, так уж получилось, что я, действительно, при всех моих усердных занятиях по развитию солдатских секс-услуг населению, сам за все это время так и не изменил майору. А теперь вечером я должен был пойти и переспать с кем-то другим. Если бы я все это время развлекался с разными солдатами, как делали порой мои деды, то, может быть, эта ситуация была бы для меня привычной и ничего не значащей. Но тут я сознательно шел на обман ставшего мне близким человека — и чувствовал себя очень неуютно. Видимо, майор уловил что-то необычное в моем настроении, но настаивать не стал.
— Нормально все, говоришь, — грустно повторил он мою фразу, — ну что ж, смотри. Ты ведь не дурак, сам знаешь, что к чему, — и, повернувшись, ушел.
А я почувствовал его обиду. Хотел было броситься за ним. Но тут же одернул сам себя — стоп. Салага! Не распускай нюни — ты же мужик. Ну давай, расквасься сейчас. Кинься на шею к своему майору, расскажи ему все, что знаешь — глядишь, и завтра майора найдут в петле, как когда-то Сашку, а, может, и тебя самого, дурака болтливого, утром недосчитаются в живых. Стой, ведь не в бирюльки играешь — влип в серьезное дерьмо, ну и будь мужиком, сам расхлебывай, а майор не девочка — разберется.
В таком тревожном и подавленном настроении я отправился на дискотеку «Попугай». Пришел я туда ровно в девять — как и указывал полковник. Оглядев зал, припомнил показанный мне план и без труда нашел тот столик, за который мне велено было сесть. Я специально исполнял инструкции полковника до мелочей. Я был уверен, что кто-то проверяет меня, пока только не мог определить кто. Но чувствовал кожей чужой, следящий, холодный взгляд.
Я заказал себе пива и сидел, скромно уткнувшись в свой бокал, практически не глядя по сторонам, изображая вселенскую меланхолию.
Дальше все развивалось по сценарию, описанному мне полковником. Около десяти часов вечера в зале действительно появился тот самый человек с фотографии — я узнал его мгновенно по его какому-то пустому, отстраненному взгляду. Он уселся за столик рядом со мной. Оживленно переговорил о чем-то с официантом, тот был с ним предельно вежлив, так что было ясно — мой герой здесь давний и любимый посетитель. Однако когда он остался за столиком один — показная улыбка слетела с его лица — а бегающий взгляд показывал, что гость находится в постоянном напряжении и внимательно следит за ситуацией вокруг себя. Внезапно его взгляд встретился с моим — это была явная оплошность с моей стороны. Я немедленно отвел глаза, уткнувшись в свое пиво и больше не проявлял к нему никакого интереса, хотя он явно показывал мне, что не прочь бы познакомиться. Выждав еще немного, я подошел к администратору и сказал:
— Я бы хотел сегодня быть «номер один» в вашем аквариуме. Это возможно?
Он внимательно посмотрел на меня.
— Ваше имя?
— Тимофей, — спокойно сказал я, понимая что это своеобразный пароль. И действительно — сработало. Администратор немедленно расплылся в улыбке:
— Как же, как же. Меня предупреждали, мы вас ждем — можете пройти в артистическую — это комнатка за сценой — и там разденьтесь — не беспокойтесь, за вашими вещами я пригляжу.
Пораженный той простотой, с какой все устроилось, я пошел раздеваться. В голове неотступно свербела мысль — неужели у полковника действительно все так круто схвачено — и даже этот администратор у него на жалованье? Это было действительно круто. Я знал, что за право выступить в этом чертовом аквариуме надо дать приличную взятку — долларов, может, двести, не меньше. Да и то приходится очереди ждать порой неделю, во всяком случае, так мне рассказывали местные ребята, когда мы болтали в курилке.
Я раздевался медленно, все время думая о том, насколько же все это серьезно, если тут для обеспечения моего как бы случайного знакомства с этим английским дипломатом уже затрачено столько денег и усилий. Впрочем, мне надо было играть свою роль до конца — то есть быть наивным в меру, беззаботным в меру и абсолютно глупым на первый взгляд. Я подошел к зеркалу, с удовольствием оглядел свою фигуру и подмигнул сам себе. Мол: не робей, парень. То ли еще будет! А фигура моя мне самому очень понравилась. Из зеркала на меня смотрел этакий молодой, рослый атлет. Что и говорить, до армии у меня не было таких сильных плеч, не было таких накачанных бицепсов. Ноги как-то тоже налились, и при этом размах плеч стал шире бедер. Волосы, коротко стриженные по армейской моде, хорошо очерчивали контур черепа, который тоже был вполне удачной формы. Короче, Аполлон бы мог позавидовать мне. Ну что ж — я в хорошей форме и вполне готов.
В этот момент в комнату проскользнул администратор:
— Молодой человек! Если вы готовы — следуйте за мной. Вам надо будет подняться по лесенке наверх, и когда вы услышите, как я вас объявлю — вы распахиваете шторы и прямо с лесенки ныряете в воду. Ваше отведенное время — пять минут. Все это время будет играть музыка, когда она закончится — можете вылезать. Там, откуда вы будете прыгать, найдете поручни и лесенку, подниметесь наверх — я вас уже буду ждать. И пожалуйста, вы, думаю, знаете наши правила — постарайтесь показать себя посетителям с лучшей сторон — и если у вас, извините поднимется ваш член, ваши шансы получить хороший контракт на выходе из аквариума. Обычно вы знаете — мы берем комиссионные, но ваш случай исключительный — вы, молодой человек, ничего нам не будете должны. Готовы? Ну тогда вперед — и администратор потащил меня за собой.
Надо честно сказать, что пятиминутное плавание в этом огромном прозрачном бассейне оказалось одним их самых сексуальных впечатлений в моей жизни. Представьте себе десятки глаз, которые смотрят на тебя абсолютно голого и ты точно знаешь, что каждый из смотрящих на тебя сейчас мысленно проделывает с тобой все то, на что только хватает его фантазии, то есть все они, обладатели этих жаждущих глаз, имеют тебя как хотят, мысленно, конечно, но все-таки это ощутимо почти физически. Я просто не представляю, как себя ощущают стриптизерки в стриптиз-барах, но может быть им это ощущение — когда тебя глазами имеют одновременно десятки мужиков — привычно, не знаю, для меня же это было чем-то совершенно невероятным — и я возбудился так, что еле сдерживал себя, в какой-то момент даже начал дрочить свой член прямо в воде, но тут же опомнился и прекратил — под бурные аплодисменты и возгласы: «Браво, еще!» В этот миг я прижался всем телом к стеклу, как бы давая им всем прикоснуться ко мне сквозь стекло своими ладонями, и тут же я снова натолкнулся на уже знакомый мне холодный взгляд.
На меня в упор сквозь стекло смотрел тот самый человек, ради которого все это происходило На этот раз я выдержал его взгляд и не отвел глаз. Он еле заметно кивнул мне головой, как бы приглашая последовать за ним, и я еле заметно махнул головой в ответ — мол, да, жди меня, дорогой. В этот момент музыка остановилась, снова раздались бурные аплодисменты, но я уже вылезал из воды, прямо с лестницы попадая в объятия администратора, ожидавшего меня с огромным махровым полотенцем.
— Прекрасно, молодой человек. Просто прекрасно, у вас настоящий артистический талант! — восхищался он.
В комнате в этот момент появился мой новый знакомый. Он немедленно извинился за вторжение, сообщил что знает о том, что нарушил правила, но просит его понять — он не мог позволить кому-то еще перехватить меня. Говорил он очень приятным бархатистым голосом с сильным иностранным акцентом.
— Что вы, что вы, — залебезил администратор, — для такого уважаемого гостя, как вы, мы всегда готовы на исключение, — и тут же после этих слов буквально куда-то испарился.
— Меня зовут Кевин Олдридж, — представился мой гость, внимательно наблюдая как я одеваюсь, — а вас?
— А я — Тимофей, — ответил я, старательно изображая простачка, — вы извините — я в простой солдатской одежде.
— И вы извините, — немедленно парировал он, — но если бы вы не возражали против моего приглашения выпить чашечку кофе… — он сделал паузу, а я чуть не заржал в голос — где это видано приглашать на перепихон солдата под видом чашечки кофе! Да это умора просто! Но, разумеется, я сдержался и сказал как можно индифферентнее:
— Да я бы с удовольствием, но вот только времени у меня немного — я ведь в увольнении. Мне надо быть обязательно до 12 часов ночи в казарме, как штык.
— Никаких проблем, дорогой Тимофей, я вас не задержу, но так вот, если вы согласны — я попросил бы вас одеться немножечко по-другому, — и он протянул мне пакет с цивильной человеческой одеждой, там лежали хорошие брюки и мягкий свитер.
— А если мне не подойдет? — спросил я.
— Обязательно подойдет — у вас же идеальная стандартная фигура, — заверил меня Олдридж.
Это было несколько необычно — но я не стал задавать лишних вопросов. Как ни странно, одежда мне действительно подошла — и смотрелся я в ней несравненно лучше, чем в гимнастерке. Вот только все портили солдатские ботинки.
Олдридж поймал мой взгляд и извинился еще раз:
— Простите — ботинок у меня нет, размер ноги угадать очень трудно.
— Но к чему весь этот маскарад?
— Понимаете, я живу в дипломатическом доме, и мне нежелательно принимать у себя российских военных. Но в таком виде вы смотритесь просто великолепно, так что давайте поторопимся, мой друг, ведь у вас не так уж много времени.
— Да, — спохватился я, понимая что очень важно не переиграть и угадать верный тон, — а как же насчет гонорара?
— О, я вас не обижу? Скажем, пятьсот долларов вас устроят?
Я недовольно пожал плечами показывая что явно рассчитывал на лучшее.
Он заметил это:
— Ну хорошо, шестьсот.
— Шестьсот пятьдесят, — заявил я, и он кивком дал мне понять, что согласился.
Я решил немедленно смягчить ситуацию и добавил:
— Ну, если так, то я могу и задержаться. Немного — просто заплачу дежурному на КПП — и он сделает вид, что не заметил моего опоздания.
— О, это отличная идея! — воодушевился мой гость, и мы уже вместе вышли из артистической.
Когда мы покидали кафе, меня снова пронзило ощущение чужого внимательно взгляда, казалось, прилипшего к моей спине…
Излишне пояснять, что и в дипломатическом представительстве я был впервые. И надо сказать, оказался сильно разочарован — я ожидал какой-то царской роскоши, даже сам не знаю чего — во всяком случае я думал, что тут будет получше, чем у нашего полковника на даче. А было все как раз очень просто. Квартира, правда, была большой, пятикомнатной, но помещения все были какие-то нежилые. Мебель была словно случайно подобрана где-то на мусорной свалке и кое как второпях распихана по комнатам.
— Не обращайте внимания на некоторый беспорядок, — снова извинился мой новый приятель. Казалось, он не мог прожить и пяти минут не извиняясь, — я в России недавно. Еще не обжился, и потом вы знаете, ведь это же просто общежитие, тут трудно достичь домашнего комфорта. Ну и, кроме того, при переезде в новую страну нам, дипломатам, выделяется 10 тысяч долларов на обустройство, но мы обычно экономим эти деньги и предпочитаем пользоваться тем, что нам достается от прежних владельцев. Так что, — он развел руками, — не обессудьте.
Впрочем, в гостиной, куда он провел меня, было чуть поуютнее — там стоял небольшой диванчик с двумя креслами и журнальный столик. Рядом грелся искусственный камин, и еще хозяин привез с кухни целую стеклянную тележку на колесиках, на которой стояло, как минимум, бутылок двадцать всяких заморских напитков, даже не знаю их названия.
— Вы что будете пить? — поинтересовался он и, заметив мой растерянный вид, с пониманием улыбнулся, — Вы не знаете этих напитков? Не стесняйтесь. Давайте попробуем, скажем, виски «Джони Уокер» с тоником, я надеюсь, вам понравится. Это будет очень по-английски.
Он налил себе и мне по чуть-чуть виски, залил все это огромным количеством тоника и вручив мне эту глупую, с точки зрения русского мужика, смесь, торжественно сказал:
— Ну, за знакомство, кажется так у вас говорят!
— За знакомство, — поддержал его я и, повторяя его действия, чуть-чуть отхлебнул из стакана. Виски с тоником оказался чуть горьковатой крепленой водичкой. Ну да пусть — раз это у них так принято — попробую попривыкнуть и я.
— Ну, Тимофей, — нетерпеливо начал Кевин, — что же ты ждешь, давай, начнем, — с этими словами он подсел ко мне, положив мне руку на колено.
Я чувствовал себя явно не в своей тарелке.
— Да вы знаете, — начал я, — я ведь никогда вот так с незнакомыми ничего такого не делал…
— Да? — недоверчиво протянул он. — А чем же ты занимался в этом клубе?
— Ну, как сказать, — я пожал плечами, — просто мне хотелось испытать — каково это, когда на тебя, голого, смотрит столько глаз.
— Ну и каково это?
— Ну, это, ну, я возбудился, и… — я не окончил фразу.
Кевин положил руку мне на шею и, нежно притянув меня к себе, поцеловал в губы. Другая его рука как бы случайно упала мне между ног — и он начал легонько ласкать меня пальцами.
Мой член мгновенно отреагировал на эту ласку и поднялся, как настоящий солдат. Волна возбуждения пробежала по всему моему телу. Честно говоря, этот Кевин очень волновал меня — он был весь такой холеный, такой элегантный, как с обложки журнала, и от него пахло совершенно невероятным, обалденным одеколоном. По сравнению с потным майором, душившимся «Шипром», это было нечто совершенно особенное. И кроме того — это был новый мужчина в моей жизни — причем не какой-нибудь забулдыга и даже не новый русский — это был иностранец, дипломат, и он находил меня интересным — от этого встал бы член, я думаю, не только у меня.
Почувствовав мое возбуждение, Кевин удовлетворенно похлопал меня по плечу — и вдруг резким движением расстегнул свою ширинку, вытащил оттуда свой вислый и дряблый член и, поставив меня перед собой на колени, засунул мне его в рот.
Я не хочу описывать что было дальше, скажу только одно — хоть он и душился каким-то божественным запахом, но как мужчина он был абсолютно беспомощен, как и мой дорогой майор — и мне пришлось просто отдрючить его в задницу, что, собственно, не вызывало у меня никакого чувства сопротивления. Вот, пожалуй, и все подробности. Едва я уяснил себе положение дел — как меня охватил легкий восторг — уж в этой-то роли трахателя я чувствовал себя вполне уверенно — я с должной яростью исполнил соло — и когда пришла пора расставаться, Кевин долго и нежно целовал меня, спрашивая о том, когда и где мы можем встретиться снова.
Я обнимал его со всей доступной мне силой и говорил, что он такой необыкновенный, что я никогда ничего подобного не испытывал, что я буду умирать без него и что денег, конечно же, не возьму.
Кевин чуть не прослезился и спросил с изумлением:
— Но заплатить дежурному на КПП?
— Да ладно. Это я так деньги из тебя выцыганивал, — по дружески сообщил ему я, — там мой приятель сегодня дежурит — он и так бы мне слова не сказал.
Кевин понимающе засмеялся.
— Спасибо, Тима, мне кажется, я обязательно полюблю тебя — я себя знаю.
У меня закружилась голова от таких слов — шутка ли, мне их еще никто в жизни не говорил! Но усилием воли я заставил себя вырваться из розового плена нежных чувств и заторопился.
— Кевин, — сказал я, — а как быть с одеждой, ведь я же не могу отсюда выйти как солдат.
— О, да, — закивал он головой, — оставь одежду себе, переоденешься где-нибудь в кустах по дороге, а в следующий раз придешь опять в этом же, да, и скажи, какой у тебя размер обуви?
— Сорок два.
— Ну вот, в следующий раз я для тебя что-нибудь приготовлю. А может быть все-таки ты возьмешь деньги?
Я энергично затряс головой показывая, что, мол, нет, никогда, ни в коем случае, ведь тут же любовь, а не расчет. Тогда Кевин схватил какую-то красивую бутылку с непонятной этикеткой со своего столика на колесах и сунул ее ко мне в пакет с моей собственной военной одеждой.
— На, возьми хоть что-нибудь, ребят своих угостишь, — сказал он, провожая меня к дверям.
Мы условились, что в следующую субботу снова встретимся в кафе, вот так же вечером, около десяти часов. И я вышел на лестницу Спустившись, никем не замеченный, я выскользнул из подъезда и потопал к ближайшей автобусной остановке. Потом, взглянув на часы понял, что погорячился — в это время общественный транспорт наверное уже не ходит.
— Придется тачку ловить, — с некоторой злостью подумал я, — вот денег на тачку надо было бы у него взять! Да ладно. Полковник заплатит! — и я встал у кромки тротуара, поднимая руку. Первая же машина, появившаяся на этой не слишком-то оживленной улице, остановилась рядом со мной. Я нагнулся к окошечку и спросил:
— Водила, в Черемушки подбросишь? — я решил, что в часть мне возвращаться совершенно незачем и лучше всего поехать к майору.
— Садись, довезу, — отозвался водитель из темного салона.
Я сел на сиденье рядом с водителем. Машина тронулась, и вдруг я услышал из-за спины мерзкое хмыканье:
— Здорово, курочка майорская, — прогундосил кто-то очень знакомым голосом.
Я немедленно обернулся и увидел широко лыбящегося Буряка.
— Вот и свиделись, приятель, — загоготал он.
— Как ты здесь оказался? — задал я дурацкий вопрос и тут же получил дурацкий ответ.
— Да вот ехал случайно, гляжу, Тимоша гуляет, дай думаю, подвезу.
Я чуть было не купился на простоватость его тона, но во-время сообразил, что оказаться здесь случайно он никак не мог — он был — в этом не могло быть сомнений — он был здесь по поручению товарища полковника, именно он, эта старая погань, послал своего подручного бандита следить за мной, проверять меня. Как же я был прав в своих предположениях, что полковник будет контролировать мои действия! А, может быть, это Буряк сверлил мою спину липким взглядом в самом кафе?
— Ну да, как же — случайно, — пробурчал я, — ты уж передай товарищу полковнику, что все было исполнено по заказу.
— А ты, так твою мать, сообразительный, — обрадовался Буряк, — я вот думаю — и чего мы с тобой еще в армии не закорешились? Да кто мог думать, что ты там такой бизнес наладишь!
— Да, Буряк, тут ты не угадал, — зло усмехнулся я.
— Ты это. Того, — вдруг ощетинился он, — ты шуточки-то со мной не шути, или забыл, как можно быстро в челюсть схлопотать? — он с угрозой уставился на меня.
— Я, Буряк, все помню, все знаю, — прошипел я.
— А вот это ты уже лишнего сказал, — расслабился он, — я-то тебя, дурака, проверял, боялся, что ты и вправду поумнел, а ты как был кретином, валенком деревенским, так и остался, пидор поганый.
Я в миг отрезвел — я понял, что совершил ошибку — нельзя было показывать Буряку, что я действительно могу о чем-то догадываться, нельзя было напоминать ему, что я помню про Сашку и знаю, кто его убил. Прав Буряк, прав, валенок я нетесаный. Лапотник, ишь разболтался! Я тут же попытался исправить положение:
— Я, может быть, и пидор, но копейку свою имею, а больше меня ничего и не интересует. Так что передай кому положено, что все в порядке. Беспокоиться не о чем, вот так. Ну и, заодно уж, давай попрощаемся — я, кажется, уже приехал.
Машина, действительно, подъезжала к Черемушкам.
— Ну что ж, — Буряк тоже пошел на попятную, — раз все в порядке — то и лады. Дело прежде всего, в конце концов никто меня не заставляет с тобой целоваться.
Я уже собрался распахнуть дверцу, как Буряк меня остановил:
— Погоди, думаю ты уже сообразил, что к чему, понял, что с нами двойную игру вести не удастся. Каждый твой шаг на контроле — так было и так будет. Знай это. А потому с майором чтобы ни слова лишнего. Чтоб потом не пришлось горько пожалеть. Понял? Я вообще-то не обязан был тебе это говорить — так что считай мое предупреждение знаком дружеского расположения — гы-гы-гы, — заржал он, легонько подпихивая меня в спину, мол, давай, выметайся — пора.
Я вышел из машины и направился в сторону майорского дома. Мне предстояло пройти еще почти квартал пешком — и это было очень кстати, у меня было время все обдумать Итак, в пункте первом, по поводу возможной слежки — я был прав. Следовательно, в пункте втором — по поводу возможного прослушивания квартиры майора — я тоже скорее всего прав. И не на это ли мне прозрачно намекнул «по-дружески» Буряк? Что отсюда следует? Прежде всего то, что ведется очень серьезная игра, где ставка выше чем жизнь. По крайней мере моя жизнь. Далее — очень хорошо понимая, что Буряк ненавидит меня и всегда ненавидел, — его более чем сдержанное поведение со мной — он даже не заехал мне на прощание кулаком в челюсть, всячески подчеркивал, что мы игроки одной команды и даже предупредил меня о том что каждое сказанной мной майору слово известно — все это его так называемое дружеское расположение вызвано может быть лишь одним — я сейчас являюсь слишком ценной фигурой в неизвестном мне раскладе, чтобы портить со мной отношения. Будь это не так, я уверен — наша сегодняшняя встреча с Буряком вряд ли бы закончилась для меня так мирно.
Итак — полковник по-прежнему связан с Буряком, видимо и с его братом, и они вместе плетут какие-то интриги вокруг английского дипломата, а я им в этом помогаю. А для чего же им нужен этот, мать его так, дипломат? Ясности пока нет, хотя — я чувствовал, что-то важное ускользает от меня, надо лишь сосредоточиться — и я это увижу, надо попытаться еще раз вспомнить все, что сказал мне полковник. Он говорил по поводу клуба, что я должен сделать то-то и то-то и сказать… Стоп! Вот в чем дело! Я же должен был сказать, что я охраняю склад с боеприпасами. Именно эту фразу я должен был сказать своему иностранному любовнику! А именно эту-то фразу я и не сказал. Так. Кажется становится теплее — итак, моя задача заинтересовать дипломата оружием. Значит — речь идет о незаконной продаже оружия за рубеж? Я остановился как вкопанный, я понял, тем самым своим звериным чутьем, которое никогда еще меня не подвело, я понял что попал в точку. И еще я понял одно — дни мои сочтены. Полковник никогда не оставит в живых такого опасного свидетеля как я. Никогда — и судьба Сашки тому пример. А он знал значительно меньше меня — он всего лишь видел полковника с братом Буряка. И если же припомнить все, что известно мне — ясно, что я становлюсь для полковника миной замедленного действия. Не случайно он мне все время напоминал что мы в одной связке. Что моя жизнь в его руках. Но это все сказки про белого бычка. И дураку ясно — до дембеля я не доживу. Не знаю, что они там придумают — опять инсценируют самоубийство или устроят несчастный случай, но живым меня из армии не выпустят — это ясно, как божий день. А потом скажут, что меня замочили мои гомосексуальные дружки, ибо я был грязной развратной тварью И будут даже всем своим видом показывать — что, мол, не надо лезть в эту историю — пусть она будет примером для всех прочих пидоров, чтоб и им неповадно было бросать тень на армейский погон.
Эх, товарищ полковник, товарищ полковник. Кажется вы погорячились, послав ко мне на встречу Буряка — кажется вы не дооценили меня — не такой уж я валенок! Ну, а что же мне делать теперь? Я уже не был таким пуганым идиотом, как в то время, когда майор первый раз привез меня к себе под благим предлогом спасенья моей жизни. Да, кстати, а какую роль во всем этом раскладе играет майор? С кем он — с полковником или со мной? Можно ли на него рассчитывать?
У меня было еще несколько метров в запасе — прежде, чем я дойду до его дома — и за эти краткие мгновенья мне надо было решить — могу я доверить этому человеку или нет. Ибо один, без его помощи, я вряд ли мог рассчитывать вырваться из западни.
Я вспомнил все — все наши встречи с майором, наши уверения в дружбе, его ежедневную, трогательную заботу обо мне, его привязанность. Его преданность Впрочем, ведь и я отвечал ему тем же. Что ж — двум смертям не бывать, а одной не миновать — и я решил, что майор, скорее всего, не в полковничьей команде Он просто сам по себе, и я могу и должен ему довериться Одним из решающих аргументов в этом решении было то, что за все время моего знакомства с майором я не заметил даже намека на роскошь в его укладе жизни — он жил строго на свою зарплату, иногда залезал в долги, если надо быта что-то солидное купить. Потом с радостью отдавал с получки то, что одолжил — нет, если бы он был замазан в полковничьих делах, то тот бы отстегивал ему что-то на карман. А майор не был настолько жаден или скрытен, чтобы я не увидел у него некоторого излишка средств. Наоборот. Порой он тратил на нашу с ним совместную жизнь даже больше, чем того требовалось — настолько ему было радостно сделать что-то приятное для меня. Итак — майор — моя ставка в этой игре, и я уже без колебаний распахнул дверь его подъезда.
Едва я нажал кнопку звонка, как дверь распахнулась. Майор стоял на пороге, с укоризной глядя на меня:
— Тима, уже четвертый час, что-то случилось? — спросил он с тревогой в голосе.
— Да нет, Вадя, не волнуйся, просто задержался с ребятами, у Виктора был день рождения и я никак не мог уйти раньше, — я вошел в прихожую и начал стряхивать с себя ботинки.
Но мои слова майора вовсе не успокоили:
— Тима. А что это за одежда, откуда ты ее взял? — он с удивлением смотрел на мои новенькие брючки и пуловер, подаренные мне Кевином.
— Послушай, старик, ну ты же знаешь, у меня кое-какие деньжата водятся, вот захотелось прибарахлиться, ведь скоро же на гражданку — надо бы запастись чем-то, а что, тебе не нравится? — наивно спросил я его, а сам в это время нашел клочок бумаги, валявшийся на полочке у телефона и быстро карандашом нацарапал: «Не удивляйся, говори со мной как ни в чем не бывало, твоя квартира прослушивается», и внезапно, резко развернувшись, схватил майора в объятия.
Одной рукой я зажимал ему рот, а другой удерживал листок с каракулями у него перед глазами так, чтобы он мог прочитать, что там написано. Он было дернулся и застонал, но потом, пробежав глазами мои строчки, тихо кивнул головой, а я, отняв руку от его рта, длинным поцелуем впился ему в губы, потом отлепился от него с звонким причмокиванием — чтобы у того, кто будет нас слушать, не возникло никаких вопросов по поводу неожиданной паузы.
— Видишь, Вадя, как я тебя люблю, — кокетливо сказал я, но лицо мое было серьезным.
Майор сделал мне знак рукой, что мол он принимает игру и пошел на кухню разогревать ужин.
— Ты, поди, есть хочешь — вы ж с пацанами, небось, только пили. А покормить тебя никто не догадался.
— И опять ты угадал, — отозвался я, — зато вот, смотри, что я тебе приволок, — с этим словами я достал из сумки бутылку «Джони Уокер», подаренную мне дипломатом.
— Ты гляди-ка, — как ребенок обрадовался Вадим, — гляди — настоящие виски! Вот это да! Ну садись, — сказал он, накладывая мне в тарелку макарон и горячих котлет.
Как ни странно — хоть и было уже почти утро — но при виде вкусно пахнущей еды у меня разыгрался нешуточный аппетит. Пока я уминал свою порцию, майор принес бумагу и тоже на листе написал:
— Что случилось?
— Это очень серьезно, речь идет о моей жизни, но говорить у тебя опасно — где-то тут микрофон, — написал я.
— Кто за этим стоит? — снова написал майор.
— Ты и сам знаешь. — ответил письменно я.
— Полковник?
— Да.
После этого обмен записками закончился, и майор, внимательно глядя на меня, вдруг начал нести какую-то ахинею.
— Как славно, Тимоша, что ты пришел, а я уж ревновать тебя начал — думаю, мальчик молоденький, смазливенький, польстится, прости Господи, на чужую задницу, ты уж, Тимоша, потерпи, пока мы вместе, знаешь, ведь эти все мужики с улицы — у них там и СПИД, и сифилис, и гонорея. Ты уж пожалей мои седины, не хочется как-то на старости лет по врачам бегать.
Я сначала с изумлением уставился на него, мол, ты совсем свихнулся, чушь такую нести, а потом, глядя на хитрую его улыбку, сообразил, что он продолжает разыгрывать спектакль, и тоже включился.
— Да ладно, Вадя. Ты у меня самый смачный мужик. Кто мне еще нужен, и потом, не боись, я ж не дурак, если вдруг кто-то нападет на меня в темном переулке — у меня ж всегда с собой презерватив.
И, не выдержав идиотизма ситуации, мы оба заржали в голос.
— Ой, ну тебя, — махал руками, заливаясь от смеха майор, — ну уморил, ладно, давай отведаем твоего «Джони Уокера» —.с этими словами он налил нам по стопочке дорогого иностранного напитка, пригубил чуть-чуть, и застонал от блаженства, — да! Вот это напиток!
Я тоже попробовал виски — и вкус этот мне понравился. Зря однако англичане разбавляют хороший напиток своим дурацким тоником — только продукт переводят, — подумалось мне. В этот момент майор снова нацарапал на бумажке: «Не нервничай. Утром на пробежке поговорим.» Я согласно кивнул головой, и мы отправились спать.
Утром, часов этак в восемь, майор, растолкав меня, начал энергично одеваться, натягивать спортивный костюм, кеды.
— Да ты что, сдурел, — изумился я, — ведь воскресенье же. Можем мы хоть чуть-чуть отоспаться?
— Будешь много спать — форму потеряешь, — деловито возразил майор, протягивая и мне спортивные штаны. Делать было нечего, пришлось подчинять, и только на улице я вспомнил — что утром мы с майором собирались все обсудить.
— Ну, давай, рассказывай, — труся рядом со мной, проговорил майор, — что там такое у тебя стряслось? Только продолжай бежать, не останавливайся, — предупредил меня он.
В темпе легкой трусцы я спокойно и обстоятельно рассказал майору все, что мне было известно, а также все, что я додумал сам: все мои выводы, а также и то неутешительное обстоятельство, что у него в квартире, скорее всего, установлен микрофон.
— Ну да, установлен, — согласился майор.
Я с удивлением посмотрел на него:
— Как, ты об этом знал?
— Давно знал, микрофон установлен в телефоне. Маленький и очень чувствительный.
— А что же ты его не вытащил?
— А зачем? Хотят слушать — пусть слушают, я лишнего не говорю, да и тебе не позволяю.
— Выходит — про нас они все с самого начал знали?
— А ты как думал?
— Ну, а что же сейчас делать?
— Прежде всего — без паники Ты ведь уже не тот пацан, которого я первый раз привел к себе в гости.
— Да, вот именно, что не тот, я сегодня знаю раз в двадцать больше, чем положено. Вообще странно что я до сих пор жив.
— Ну, давай успокоимся. Ты будешь жив до тех пор, пока ты им нужен. А нужен ты им до тех пор пока они не договорятся обо всем с твоим англичанином.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Пока ты в игре — ты жив. Как только твоя миссия закончена — вот тут-то для тебя настанет тяжелый момент. Значит, во-первых, у нас есть время. Во-вторых, пока ситуацию контролируем мы — мы в выигрыше. Кстати, — тут майор остановился, переводя дух, — кстати, я тебе очень благодарен, что ты мне рассказал все и без утайки. И даже про своего англичанина — мне, конечно, это не слишком приятно. Но я понимаю, что на все это ты шел во многом и ради меня тоже — так ведь?
Я согласно кивнул головой.
— Ну так вот — я тебя в это втянул, я обязан тебе и помочь И самое главное — хочу чтобы ты это себе уяснил — тут не может быть никаких компромиссов, ты должен быть готов к самым крутым мерам в любой момент.
— То есть? — не понял я.
— Я имею в виду, — серьезно сказал майор, — что ты должен быть готов сбежать в любой момент, как только почувствуешь опасность.
— Сбежать? — ошалел я. — Да ведь дембель скоро, и вообще — это ж будет дезертирство, это ж трибунал.
— Тебе придется спасать свою жизнь, — сурово отрезал майор, — и тебе придется бежать далеко, возможно, даже за границу…
И только в этот момент, когда все, о чем я втайне догадывался, было произнесено майором вслух — только в этот момент я понял, что ситуация действительно серьезная, игры кончились, и начинается какой-то новый, и, может быть, очень страшный период моей жизни.
В понедельник я был вызван к полковнику и, естественно, явился к нему по всей форме, готовый рапортовать. Но он принял меня спокойно, без особой заинтересованности, как всегда пригласил посидеть на его кожаном диване и сказал:
— Ну, молодец. Знаю-знаю, справился. Другого от тебя я и не ожидал, — он самодовольно хмыкнул. Видимо мысль о том, какую власть он имеет над людьми и как ловко управляется с их судьбами, приятно грела ему душу.
— Ну, так как ты с ним договорился дальше встречаться?
Я коротенько рассказал про одежду, про бутылку виски, про то, что отказался от денег и про то, что следующая встреча назначена на субботу.
— Отлично, отлично, — бормотал полковник, — что ж, все идет по плану. А, кстати, он заинтересовался твоей службой?
— Да нет пока, товарищ полковник, у нас как-то до этого дело не дошло.
— До чего — до этого?
— Ну, до разговоров, у нас времени было в обрез.
— Ах да, конечно, — хмыкнул он, — вы же были заняты по прямому назначению. Ну и как он тебе, а, лучше, чем майор?
— Товарищ полковник, любимую женщину ни с кем не сравнивают.
— Ну ты даешь, солдат, — восхитился начальник, — это же надо — просто по гусарски заговорил. Впрочем, расслабляться еще рано. Поясняю тебе твою миссию: ты должен войти в доверие. Это, предположим, еще 2–3 встречи, а потом тебе необходимо вызвать у него интерес к покупке у нас оружия, — в этот раз полковник уже не оговаривался, что это, мол, секретная информация, подразумевалось, что я уже все понял, и в повторах не нуждаюсь. Тем самым мне как бы демонстрировалась определенная степень доверия.
— Возможно он сам чем-то заинтересуется, — продолжал полковник, — если же нет — то мы найдем способ, как к нему подкатить с этим разговором. Flo ты пока имей в виду — денег от него не берешь, рассказываешь про свою бедную мать, про то как тебе нечем ей помочь и все твои мысли — чуть-чуть подзаработать. Кстати, мать твоя гриппом переболела на той неделе — ты давно ей не писал?
Я вздрогнул — напоминание о матери, да еще с такими конкретными деталями, должно было ясно дать мне понять, что я на крючке — и, случись что, — меня будут шантажировать жизнью моей собственной матери. Вот суки! От ненависти я чуть не задохнулся — не знаю уж, каким чудом мне удалось сдержаться и не показать на лице своих эмоций. Что ж — я и так знал, что я на крючке — теперь вот придется еще и тылы прикрывать. Ну да ладно. Будет еще время подумать, а сейчас надо бы выяснить, чего они еще планируют по поводу моего дипломата.
— Ну и конечно, — продолжал свой инструктаж товарищ полковник, — конечно, нам надо что-то посущественнее, чем просто твои с ним встречи, нам нужны записи ваших разговоров и желательно — фотографии.
Я понятливо кивнул головой.
— Значит так, к следующему разу получишь от меня маленький презент — зажигалочку. Ты ею особенно-то не пользуйся, нечего ею перед глазами у шпиона махать.
— Это кто — шпион? — не выдержал я.
— А ты что думаешь — дипломат твой просто так в России ошивается? Он все штучки шпионские знает, может, и зажигалочку нашу расшифровать. Так что держи ее кармане, — он протянул мне зажигалку, с виду самую обычную, — вот на эту кнопочку нажмешь, — он показал мне кнопочку. — и все, что будет говориться в комнате — запишется. Пленка рассчитана на три часа, так что имей в виду, постарайся нужные нам разговоры: повыразительней о сексе, почетче об оружии — постарайся уложиться в это время А то у вас распорядок неправильный — вы с еб…, ну, с этого, значит, начинаете. А до разговоров, вините ли, не доходит, шалунишки, — издеваясь засмеялся он. — Ну, а с фотками — это ты подумай, и в следующий раз мне доложишь — какие есть возможности организовать там съемочку. И имей в виду — не затягивай с ним — это все не безопасно. Но и не гони лошадей Поторопишься — можешь насторожить. Короче — все вроде бы ясно. Вопросы есть?
— Есть, товарищ полковник.
— Ну? — изумился он, — и какие же у тебя вопросы? Вроде бы и так я все разжевал.
— Да, я вот насчет оплаты, товарищ полковник, — застенчиво опустив глаза, промямлил я.
— Ах да, конечно, — спохватился полковник, — на вот держи, — он вытянул из кармана двести баксов и дал мне, — ну, а если все получится, как я прошу — еще и премию получишь — мало не покажется.
Ну, это он не соврал — подумалось мне. Премию он мне конечно выпишет — и, правда, мало не покажется. Крест на могилке будет моей премией. Неужели он думает, что я такой идиот — и не понимаю, чем мне грозят все эти развлечения в стане врага? Ну да ладно — рано еще дергаться — посмотрим, как дело будет разворачиваться.
Честно говоря, мы с майором составили некоторый план. Одной из составных частей этого плана был сбор компромата на товарища полковника. В связи с этим у меня на мундире красовалась сегодня оригинальнейшая пуговица — ее вручил майору его старый приятель, с которым меня майор познакомил в минувшее воскресенье — Владимир Статюк, штатный сотрудник службы внешней разведки.
Мужик оказался настолько классным, что я без всякой утайки и без опасения рассказал ему все как на духу. Встретились мы с ним в Нескучном саду на скамеечке в парке. С собой, по его распоряжению, мы взяли бутылок пять пива, а он притащил полсумки роскошной, хорошо высушенной воблы. Конечно же, вид мужиков, с удовольствием потягивающих пиво с воблой на пеньке в парке в солнечный осенний день, ни у кого не вызвал подозрений, и даже если за нами и следили, то вряд ли могли бы что-то заподозрить.
Выслушав внимательно всю историю Статюк пообещал помочь нам на добровольных началах — а в случае осложнения ситуации включиться в нее уже официально.
— Чует мое сердце — непростой тут узел завязывается, — смачно раздирая воблу на тонкие полосочки говорил он, — ну да ладно. Не из таких передряг, бывало, ребят вытягивал. Так что не дрейфь, парень, — обращался он уже конкретно ко мне, — и благодари Бога, что у тебя есть такой славный кореш, как майор. Мы с ним еще в школе за одной партой сидели — как ты сам понимаешь — эта дружба самая настоящая, такая, которую через всю жизнь проносят. Так ведь, Вадя, — спросил он у майора, и тот важно кивнул головой, подтверждая слова друга. Сказать он ничего не мог. Ибо рот у него был забит воблой.
Статюк снабдил меня кое-чем весьма специфическим — например, теперь пуговица на моем кителе все время работала как очень чуткий микрофон. Для пользы дела Владимир даже вызвался в понедельник взять отгул на работе и подежурить в своей машине где-нибудь неподалеку от нашей части — чтобы суметь записать мой возможный разговор с полковником.
— А вдруг он меня завтра не вызовет, — засомневался было я.
— Вызовет, — уверенно сказал Володя, — даже и не сомневайся, обязательно вызовет, ему и так уже невтерпеж с тобой погутарить, хотя, конечно, все детали он уже знает от Буряка.
Как оказалось, Володя был абсолютно прав, но вот удалось ли ему записать наш с полковником разговор — я к сожалению узнаю только в следующее воскресенье. Мы договорились пока встречаться в том парке каждые выходные, чтобы не торопясь, спокойно и не вызывая подозрений обсудить развитие ситуации. Более того — именно через Статюка мы с майором договорились держать связь на случай непредвиденных осложнений. Так что я был вполне уверен в себе и спокоен, ибо чувствовал, что у меня за спиной могучая группа поддержки в лице двух корифеев — Вадима и Володьки.
Итак, началась большая охота.
Внутреннее напряжение не давало мне расслабиться ни на мгновенье. Что бы я ни делал, выполняя свои обычные обязанности, я постоянно прокручивал в голове те ли иные возможности развития ситуации. В конце концов мне это так надоело, что я плюнул на все и решил попытаться спокойно дождаться встречи с англичанином, больше не думая об этом, а то ведь так и свихнуться недолго.

* * *

Полковник сидел в своем кабинете, сжимая руками мучительно болевшую голову. «Что-то давление разыгралось не на шутку, — с тоской подумал он, — коньячку, что ли, дерябнуть.» Он встал, закрыл дверь в кабинет на ключ, достал из холодильника всю ту же початую бутылку коньяка, из которой недавно угощал этого пидора, Тимофея, поставил ее на столик, достал еще и яблоко, разломил его пополам, положил рядом с бутылкой, потом, тяжело закряхтев, опустился в мягкое, проглатывающее тело кожаное кресло, налил себе небольшую стопочку и со смаком выпил ее, закусив яблочком. Потом откинулся на спинку кресла и стал ждать, когда придет долгожданное облегчение. Вообще-то он не был пьяницей — но коньячок любил, всегда имел в запасе несколько бутылок — для себя и гостей, и пил его помаленьку не большими дозами. Вот как сейчас. Одуряющая головная боль, вызванная давней гипертонией, почти всегда отступала после такого лекарства, как про себя называл коньяк полковник. Вот и сейчас голова начала постепенно становиться более легкой, какой-то невесомой, потом исчезла острая боль. И после нее осталось только тупое ощущение дискомфорта, а постепенно ушло и оно. Полковник с облегчением выдохнул: «Рассосалось.»
Полковник злился на себя — что это он, как мальчишка, разволновался. Подумаешь — разговор с этим Тимофеем. Все вроде бы нормально — чего уж тут дергаться.
Но подсознательно, каким-то неясный шестым чувством, несмотря на внешнюю податливость солдата, полковник чувствовал, что парень не так прост, как кажется. «Ну хорошо, уговаривал он себя — ну не так прост — так это даже лучше, дело-то ему серьезное поручается — пусть мозгой-то работает хоть чуть-чуть.»
Да, разнервничался полковник, значит стар стал, плохо владеет собой — раньше, в былые-то годы, и глазом бы не моргнул. А тут видите ли — гипертония. Эх, теперь он злился уже на себя самого.
С другой стороны — как было не нервничать, если от этого мальчишки, от этого мутного солдатика зависело дело всей его жизни. Полковник приступал теперь к самой важной для себя операции, в которую уже было вложено немало сил и денег — ему надо было организовать продажу большой партии оружия арабским террористам.
Вообще полковник воровал всегда — так уж повелось в армии — кто не воровал, тот не дослуживался до высоких постов, не имел благоволения от начальства. Полковник же все всегда делал по уму — и никогда не жадничал. Он знал, что армия — это огромная кормушка, где денег хватит на всех, но чтобы тебя у этой кормушки держали — надо быть чутким к запросам начальства и жестоко подавлять недовольство подчиненных. Эту простую азбуку полковник усвоил давно и с успехом продвигался по служебной лестнице. Да что там говорить — ему всего-то сорок пять, он даже на два года моложе, чем этот гребаный майорище, замполит, мать его так, и скоро, возможно, станет генералом. А почему? А потому, что не жадничал никогда: одну дачу строил себе и пять — начальству из генштаба; жене джип покупал, а руководству пригнал десяток новеньких «Волг» с автозавода. Средства на все эти роскошества полковник добывал самым разнообразным образом — то взятку получал, чтобы кого-то от армии отмазать, то воровал стройматериалы во время строительства казарм в ввереном ему подразделении, то потихоньку продавал налево различную технику. В последнее время неплохо стало перепадать и от торговли этими пидорами — виданное ли дело, что какие-то мудаки платили почти что по пятьсот баксов за солдатские задницы! Этого полковник не понимал, гомосексуалистами он брезговал, но раз уж фишка так легла, что из этого можно было делать деньги — то плевать, в конце концов. Деньги — они не пахнут. Главное правило — от общей суммы заработанного половину отдай наверх — соблюдалось им неукоснительно, и потому он чувствовал себя в своем кресле уверенно и надежно. Но вот его покровители в последнее время что-то не тем занялись — вместо бизнеса полезли в политику. До полковника доходили различные слухи о новых течениях в армии — кто-то поддерживал правительство, кто-то поддерживал опального генерала Чайку — и от того, на чьей ты стороне — могло зависеть — усидишь ты завтра в своем кресле или нет.
Кроме того, периодически ходили всякие слухи о грядущих сокращениях. А все это значит, что однажды карта может лечь так, что его покровителей вышибут с их насиженных кресел — и тогда он, полковник, останется как бы без поддержки — и вполне может случиться, что на некоторое время придется затаиться, а значит надо обеспечить себе тылы. Конечно, пока торговля пидорами процветала — но дело было рискованным и могло раскрыться в любой момент. Хорошо еще, что повезло с подручными. Буряк был для полковника просто находкой. Он и его братец, дважды судимый за злостное хулиганство бугай, были ребятками со связями.
Братец Буряка — отморозок с пустыми глазами по кличке Зубило — был не последним человеком в солнцевской бригаде, говорят даже — близким подручным Нихася. Во всяком случае именно через него вот уже три года полковник с успехом сдавал за хорошие деньги волне приличные партии оружия и боеприпасов, а на последних учениях удалось списать даже бронетранспортер и тоже сдать его за очень хорошие бабки. Он же, Зубило, поставлял и клиентов, готовых покупать солдатских пидорков, он же поставил это дело на поток Надо сказать, что Буряк по хватке и сметливости не уступал братцу — именно он вычислил этих двух сладеньких дружков — Тимофея и Сашку. Он, Буряк, специально избивал Сашку на глазах у Тимоши, чтобы тот сломался внутренне, и потом, когда уже Сашка попал в медчасть, где разыгралось последнее действие спектакля, подтолкнувшее Тимошу в объятия майора — тут уж и вовсе все было рассчитано до деталей. Тимошу готовили возглавить торговлю солдатскими задницами — были у него неплохие организаторские задатки, но для этого надо было, чтобы он прежде всего сам научился кое-что делать, попал на крючок и сорваться потом бы с него не мог. Что касается майора — то он был безусловно в курсе всей операции — и когда Тимоша прибежал к нему с выпученными глазами — тот уже давно ждал этого сладкого мальчика, и повез его к себе на квартиру, конечно же, не случайно. Все это были звенья одного хорошо отработанного плана. С майором у полковника сложились деловые нормальные отношения полного взаимопонимания.
Вообще-то полковник даже чуть-чуть жалел майора — настолько, насколько он вообще может жалеть людей. Ну одинокий мужик, ну свихнулся на собственной заднице — до этого Тимоши он ни одного солдатика не пропускал, все так и норовил зажать мальчика в уголочек и потискать. Эта дурная страсть полковнику была очень на руку — зная о ней, он полностью держал майора в своих руках. Он его покрывал, а взамен требовал такой же лояльности по отношению к себе. Да, майор многое знал из того, что творилось в части. Но полковник был уверен на сто один процент — майор нигде, никогда и ни за какие коврижки не сдаст своего начальника. Потому как опять же — сам у этого начальника на крючке. Майору от шальных полковничьих денег не перепадало ничего — но зато полковник сквозь пальцы смотрел на его забавы с мальчиками. И такое равновесие сил всех устраивало. Так было во всяком случае раньше. Но сейчас эта устойчивая связь Тимоши и майора немного беспокоила полковника. Это было неправильно — нехорошо было бы, если бы эти двое настолько сильно скорешились. Дружба в таком деле только помеха. Но с другой стороны — Тимоша, вроде, парень не промах, во всяком случае, он ни слова не сказал майору о новом задании полковника, то есть, как говорится, полностью выдерживает заданный ему тон. Ну что ж, пусть уж он только сделает свое дело — а там уж полковник не будет долго ломать голову что делать с этим Тимошей. Это будет забота Буряка.
То, что свидетеля, да еще такого осведомленного, как Тимоша, надо будет убирать, решено было изначально и никаких сомнений ни у кого из организаторов операции не вызывало. В функции Тимоши входило заинтересовать англичанина, этого Кевина Олдриджа, крупной партией оружия и уговорить его помочь осуществить сделку с арабами. То, что у англичанина такие контакты имелись — было известно достоверно. По сведениям солнцевских ребят, англичанин активно приторговывал в Москве наркотиками, подставляемыми ему курдами, которые он получал, пользуясь дипломатической почтой Кроме того было известно, что он — сотрудник английской разведки, а Англии сейчас очень на руку подлить масла в огонь в этом восточном конфликте — и, как водится, англичане любили это делать чужими руками. Так что было очень много шансов, что дипломат согласится помочь. А если не согласится — заставят.
Но подходов к англичанину напрямую не было — вот и пришлось подставлять Тимошу в качестве приманки — и, вроде бы, сработало. Честно говоря, полковник даже не ожидал такого успеха сразу после первой же встречи. Но, видать, англичанин действительно заинтересовался его солдатиком. Интересно, чем он берет, что у него — задница медом, что ли, намазана? Или член там какой-нибудь особенный? — думал полковник. А, впрочем, — эти детали его интересовали меньше всего. Сам-то он предпочитал секс с нормальными бабами — и частенько по субботам оттягивался в баньке с солнцевской братвой, которые приводили с собой таких девочек — просто закачаешься.
Полковник с наслаждением вспомнил свою последнюю помывку. Зубило привел специально для него одну такую длинноногую блондиночку с узкими бедрами и силиконовой грудью огромного размера — ох, что это была за мастерица!
Вообще полковник, избалованный дармовыми девочками, в сексе не любил напрягаться — он обычно ложился на спину, раздвигал ноги и предоставлял очередной жрице любви право ласкать и лелеять его тело, сколько ей вздумается. Если девочка ленилась, ей приходилось горько жалеть об этом — Зубило по своему расправлялся с такими. Но в последний раз девчонка оказалась просто класс. Полковник с наслаждением прикрыл глаза, припоминая сеанс любви, устроенный ему этой длинноногой гетерой. Вот это удовольствие — это он понимает! А как можно получать кайф, трахаясь, например, с его толстым и потным майором — это понять невозможно. Полковника аж передернуло от брезгливости, едва он себе представил майора без одежды. Ну да ладно, главное, чтоб с англичанином срослось, а все остальное — ерунда…

* * *

Полковник в целом был прав относительно английского дипломата — тот действительно работал на английскую разведку М-6 и имел в России ряд довольно-таки щекотливых поручений. Последним же заданием из центра было — вступить в контакт с одним известным российским ученым, разработчиком нового биологического оружия и выкупить у него разработанные им биокоды. Всем было известно, что научные разработки России в этой области не имели аналогов в мире — эти русские обогнали и американцев, и французов, и даже японцев в разработке биотехнологий на несколько десятилетий. В принципе теперь русским необязательно было следить за своей армией — ее боеспособность уже не решала бы исход борьбы в третьем мировой войне. Если бы такая имела несчастье обрушиться на планету, русским было бы достаточно применить одну из своих ужасных разработок — и все боевые подразделения противника, а заодно и сам противник просто перестали бы представлять всякую опасность для русских. Формулу же именно этой последней разработки и должен был купить или украсть — короче, заполучить любой ценой английский разведчик, действовавший под дипломатической крышей — Кевин Олдридж.
Действие этого биологического оружия, как себе его представляли по слухам англичане, было ужасно. В течение сотых долей секунды после распыления препарата в воздухе все, к кому в организм попала хоть одна сотая миллиграмма этого вещества, подвергался мгновенной и беспощадной мутации — в течение нескольких минут у человека размягчались все кости и он превращался просто в большую слизистую лужу из мяса и крови. Скелет как бы переставал существовать. Да, формула что надо.
Кевин понимал, что если ему удастся выполнить это задание — он войдет в историю человечества, в анналы героев всех разведок мира. Это будет самое блестящее достижение службы М-6 за все время ее существования.
И как ни странно — выйти на контакт с этим русским академиком оказалось совсем не сложно — его запросто можно было встретить в холле на каком-нибудь из официальных приемов, устраиваемых правительством.
Кевин поражался идиотизму русских. С одной стороны — они создавали потрясающие, переворачивающие мир вещи, с другой стороны — были безалаберны. Беспечны, как стая напуганных баранов. Ну виданное ли дело — держать такого ученного в режиме свободного доступа! Да американцы давно засадили бы этого академика в какой-нибудь подземный город с десятью степенями защиты — и к нему не то что приблизиться, даже увидеть его издалека было бы невозможно. А тут — пожалуйста, господин академик дает пресс-конференции. Посещает приемы. Тут только ленивый не украдет у него то, что он там изобрел. Да, вот что такое демократия в руках варваров! Кевин усмехнулся пор себя. В принципе он понимал — что недооценивать русских опасно, с другой стороны, он хорошо знал Россию — и это ему помогало безошибочно вычислять слабые точки его соперников.
Кроме всего прочего, в этом деле с биооружием у Кевина был и свой интерес. Бог с ним, с человечеством, судьбы которого он спасал. Кто подумает о судьбе самого Кевина? Служба М-6? Да им плевать на него, ему платят оклад, кстати, вполне скромный по сегодняшним меркам. И если он украдет у русских ту формулу, возможно, ему выдадут некую премию и ценный подарок. Это, конечно же, было издевательством за формулу, цена которой, возможно, составляет многие сотни миллионов долларов.
А ведь у Кевина хватало своих материальных и бытовых проблем. Всего пять лет, как он развелся с женой, но после этого развода никак не мог поправить свое благосостояние. Эта проклятая баба со своим разводом высосала у него все его сбережения, не говоря уже о том, что оставила за собой его дом, вот уже несколько веков принадлежавший семье Кевина — небольшой такой двухэтажный особнячок в аристократическом пригороде Лондона. И теперь Кевин вынужден снимать квартиру, как какой-то пацан, и если он не предпримет некоторых шагов по обеспечению своей дальнейшей жизни — он так и будет прозябать в нищете.
Конечно, в Москве было немало способов заработать — и наркотики, безусловно, не последний из них. Кевин уже давно, пользуясь своим служебным положением, доставлял в столицу небольшие партии этого зелья, за что имел относительно неплохую прибавку к жалованью. Но на эти деньги дома не купишь, а учитывая его страсть к мальчикам, стоивших немалых денег, приходилось считаться с тем, что все заработанное уходило на удовлетворение плотских потребностей. Нет, надо было изобретать что-то другое.
И тут как раз подвернулась эта формула. Его партнеры по наркотикам — а это была известная группировка палестинских террористов — крайне заинтересовались новым оружием и выразили готовность приобрести формулу за вполне соизмеримую с ее значимостью цену. Гонорар удачливого разведчика мог, при хорошем стечении обстоятельств, составить пять миллионов долларов, причем наличными. Это было уже кое-что. За это можно было и побороться. Кроме того, и разведка не была бы в накладе — ведь формула существовала в виде записи на магнитном носителе — грубо говоря — на лазерном диске. Скопировать его при современной технике не составляло никакого труда — так что все были бы довольны — и богатые террористы, и бедная английская разведка и сам герой-шпион.
Пять миллионов долларов — конечно, неплохой куш. На эти деньги вполне можно было бы купить достойный особнячок где-нибудь в столице туманного Альбиона. Еще бы некоторую часть денег можно было бы положить на счет в банк, обеспечив себе постоянный доход, и, кроме того, на остаток средств можно было бы дать взятку некоему влиятельному лицу — и получить пост посла в какой-нибудь теплой, маленькой и спокойной стране, где много красивых мальчиков.
Вот кстати, о мальчиках, они были основной страстью разведчика Именно из-за этого он и развелся с женой — она застала его с мужчиной непосредственно в момент исполнения самого акта — а точнее она ворвалась в комнату с фотоаппаратом в руках и запечатлела на пленке момент, когда очень симпатичный негр с членом, размер которого Кевин забыть не мог и по сей день, стоя на четвереньках, облизывал своим шершавым языком длинные свисающие яйца Кевина. Да, жена оказалась сукой, хоть и была дочкой английского лорда. Мало того, что она его выследила — но только с помощью этих похабных фотографий она смогла отвоевать у него при разводе все его имущество. Конечно, появись эти фотографии в прессе — как она грозилась — и карьере шпиона-дипломата настал бы большой, как говорят эти русские, песец. А с другой стороны — Кевину было плевать на жену — она никогда его не возбуждала и может быть именно из-за нее он и предавался этой низменной страсти — гомосексуализму.
Он до сих пор с отвращением вспоминал их первую брачную ночь, когда она, как последняя сука, заперлась в своей спальне и не пускала его туда до тех пор, пока он, измученный и неудовлетворенный, не заснул на пороге, а на утро устроила ему истерику — что он недостаточно любит ее, ибо, если бы он ее любил по-настоящему, то выломал бы дверь и добился бы ласк своей избранницы. После этого случая их сексуальные отношения так и не наладились. Интимная близость, по представлениям его индеферентной жены, постоянно должна была предваряться различными идиотскими условиями: мало того, что надо было выбрать определенное время в соответствии с лунным календарем. Кроме этого в положенный день и час следовало обязательно зажечь свечи по всем комнатам, чем-то там надушиться, дождаться, пока она, тоже вся надушенная и томная, выйдет из своей спальни в розовом пеньюаре — а потом долго стоять перед ней на коленях, и, целуя ей руки, вымаливать разрешение прикоснуться своим набухшим органом к ее вечно сухим и холодным половым губам.
Сколько раз по молодости дипломат мечтал войти без стука в комнату жены, задрать ей ее благочестивые юбки и, сильно нагнув ее вперед, изнасиловать ее, ворвавшись своим могучим членом в ее недосягаемую промежность, без всяких там свечей и предисловий, а просто так вот, войти в нее. Выдолбить ее до самого основания. Не заботясь совершенно о том, что она будет чувствовать. А желательно даже, чтобы она просто-напросто чувствовала боль, визжала бы от страха и ненависти, брыкалась бы в его крепких руках. Но он так ни разу и не решился на этот подвиг. Зато, подчиняясь заведенной ею процедуре секса, стоя на коленях и вымаливая ее сомнительную милость, Кевин много раз уже терял терпение — член вставал и падал — а акт все не начинался — и в конце концов он перегорал и уже не мог ничего. С помощью этой фригидной суки, изобретшей для него такие адские нечеловеческие пытки, лишь оттого, что для нее самой акт совокупления был чем-то оскорбительным, грязным и ненужным, Кевин стал настоящим импотентом — и уже никакие силы в мире не могли возбудить эрекцию в его бессильном органе. Он, молодой преуспевающий человек, мечтающий о сильном и страстном сексе — лишился этого удовольствия навсегда. Что ему оставалось делать — как не обратиться к услугами определенного рода?
Во всяком случае, мужские забавы давали ему ту дозу необходимого кайфа, без которой он просто не мог нормально существовать. Самое главное — он ненавидел теперь всех женщин, в каждой из них ему мерещилась надменная паскудная тварь вроде его жены. Ну а мужчины — это совсем другое дело. С ними можно не только потрахаться, но даже и поговорить, отвести душу.
Поэтому по приезде в Москву, узнав, что тут теперь существует куча различных клубов для секс-меньшинств, Кевин первым делом обошел все эти места и остановил свой выбор на дискотеке «ПОПУГАЙ» с огромным аквариумом, в котором плавали голенькие мальчики. Это было поистине восхитительное зрелище. Очень часто Кевин уходил оттуда не один. Из всех возможных вариантов он почему-то предпочитал молодых солдатиков. Кевин уже знал, что они занимаются анальным сексом для заработка и не постоянно, а лишь урывками — поэтому у них было меньше шансов заразить его чем-либо неприличным. Кроме того, солдатики, застоявшись в своих казармах, обладали потрясающей потенцией — и могли за ночь показать такие чудеса, что Кевин, если ему удавалось найти подходящий экземпляр, потом неделю не мог прийти в себя от пережитых ощущений. Да, русские солдатики — это вещь!
Ну, и кроме всего прочего, в интересы английской разведки входила поставка русского оружия в зоны конфликтов в различных частях земного шара. Во-первых, это было выгодно с той стороны, что потом — обнаруживая русский Калашников у каких-нибудь мертвых террористов, — можно было обвинять русских в поддержке всех подонков мира, а кроме того, английская разведка неплохо наживалась на этом бизнесе — ведь русским продавцам перепадали обычно копейки от реальной стоимости их товара. И в связи с этим его контакты с солдатиками, о которых, безусловно, была информирована служба М-6 — представали совсем в ином свете. Получалось, что дипломат, жертвуя собственной задницей во славу отечества, тяжелым трудом добывает нужную информацию. Так что, убедив руководство, что солдаты — это прямая дорожка к их начальству, Кевин безбоязненно и с благословения руководства приводил к себе в дипломатическую квартиру кого хотел. Правда, соблюдая минимальную конспирацию, он просил обычно своих гостей переодеться в штатское и поэтому всегда имел с собой комплект одежды — брюки и свитер или рубашку — универсального мужского размера.
Так было и в последний раз. Когда он, можно сказать, выловил в аквариуме этого гиганта, этого фантастического русского атлета — ТИМОШУ — надо же какие у них дурацкие имена.
Кевин уже второй день с восторгом вспоминал снятого им в субботу солдатика, и каждый раз, при воспоминании о нем, теплая волна возбуждения разливалась по всему телу. Надо же — этот русский не взял у него денег. Этот парень, наверное, влюбился в него, в Кевина. Эта мысль была еще более сладостной, чем само воспоминание о половом акте. Кевин никак не понимал, чем он таким может вообще кому-то понравиться — он не видел себя глазами Тимофея. Не понимал, что того очаровала его чистоплотность, его дорогой запах, его ухоженность. Для Кевина эти вещи были мелочью — он сам давно привык к себе, такому лощеному и холеному. И поскольку он давно уже привык платить деньги за то, что называл любовью, то и считал — что без денег он, конечно же, не нужен никому. Поэтому жест этого простого солдатика, просто так отказавшегося от шестисот долларов, огромной для него суммы, в этом Кевин был уверен — этот жест означал только одно: он, Кевин, был интересен этому мальчишке сам по себе, как человек. Может быть солдатик испытал с ним какой-нибудь особенный кайф, может быть солдатик — ну как бы это сказать — может быть, он действительно влюбился в Кевина или по крайней мере в его задницу?
Дипломат не мог выбросить этого мальчишку из головы целый день. Даже сейчас, когда он ехал на прием в Колонный зал по поводу какого-то там очередного праздника русских, где должен был присутствовать нужный ему академик, изобретатель уникального биооружия, даже сейчас, перед такой ответственной встречей, Кевин не мог сосредоточиться. Впрочем, пора было включаться.
Вот водитель притормозил у входа в Колонный зал — пора было включаться. Кевин, немедленно надев на лицо маску светской любезности, вышел из машины Приветствуемый организаторами приема, кланяясь налево и направо, он прошел на обозначенные в приглашении места, озираясь по сторонам и пытаясь отыскать в толпе нужного ему человека — академика Конягина.
Как ни странно — с Конягиным Кевин был знаком уже давно. Первый раз они встретились еще лет десять тому назад на какой-то международной конференции в Стокгольме. Уже тогда Конягин проявлял большой интерес к иностранцам, пытался выйти на контакт. Правда, тогда ему еще не было что продать на Запад. Конягин был очень честолюбив и все жаловался Кевину, что русские его недостаточно ценят. Кевин тогда, как и положено, сообщил своему начальству о намечающейся возможности вербовки русского ученого. Но такой команды не последовало. Англичане, также как и русские, недооценили тогда Конягина. После этого Кевин встречал академика еще не раз, и каждая их встреча была все более дружеской, а беседы — все более доверительными. Кевин с удовольствием отмечал, как с годами этот заслуженный человек все больше замыкается в себе, как его чувство обиды на собственное государство увеличивается и концентрируется. И вот теперь, когда выяснилось, что именно Конягин был автором заинтересовавшего М-6 изобретения, Кевин понял, что настал его звездный час. Он был уверен, что ему удастся склонить этого человека к сотрудничеству с английской разведкой.
Колонный зал был полон людей — все были одеты нарядно, по-праздничному оживленно переговаривались. Внезапно Кевин почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд, он обернулся и увидел что прямо на него в упор смотрит исподлобья сам академик Конягин.
— Ба, Анатолий Михайлович! — совсем по-русски изумился Кевин, протискиваясь к академику сквозь толпу. Его сразу же насторожило это несоответствие мрачного выражения лица академика и царившей вокруг него праздничной суеты.
— Как я рад вас видеть! — тем не менее продолжал Кевин, одной рукой пожимая протянутую руку академика, а другой по-дружески похлопывая его по спине.
— А вы как здесь, батенька? — спросил его академик, какими судьбами?
— Да я, видите ли, вот уже полгода служу в посольстве в должности торгового атташе, — любезно сообщил Кевин.
Глаза академика сузились, он спросил с обидой:
— И что же, за все это время не нашлось минутки проведать старика?
— Помилуйте, — возразил Кевин, — я только только закончил все необходимые формальности, связанные с вступлением в должность. Кроме того, я был уверен, что сегодня вы будете на этом мероприятии — и сам явился сюда только с одной надеждой — увидеть вас.
— Да? — подозрительно посмотрел на него Анатолий Михайлович, — хотелось бы вам верить, господин дипломат.
— Ну что вы, зачем же так строго, — рассмеялся Кевин. Он чувствовал: что-то не так с этим человеком, что-то с ним происходит, какая то внутренняя борьба, кроме того, я и надеяться не мог, что вы так запросто примете меня — вы же теперь знаменитость. Говорят, вы автор какого-то уникального открытия, — попробовал прощупать почву дипломат.
— Вот именно, — мрачно парировал академик, — ну-ка, батенька, пойдемте в буфет для особо важных персон. Я вам кое-что расскажу.
Кевин оглянулся — зал уже почти заполнился. Все расселись по своим местам — с минуты на минуту должен был начаться торжественный концерт.
— Но ведь сейчас, кажется, все начнется, — засомневался он, — мы можем пропустить начало.
— Да черт с ним, с началом, сердито сказал академик, то, что я вам расскажу — почище всякой фантастики. Или вам неинтересно? — он подозрительно и с внезапной ненавистью уставился на дипломата.
— Ну что вы, Анатолий Михайлович, за счастье почту, — залебезил Кевин, чувствуя, что никак нельзя упускать важный момент, и сам уже начал вытягивать академика из толпы, тихонечко за локоть направляя его к входу в особый буфет.
Еще одним преимуществом статуса VIP была в России возможность есть не там, где все, ходить по особым тропинкам — это касалось буквально всего, начиная с аэропорта, кончая вот, например, буфетом в колонном зале. Обычная публика толпилась в очередях у длинных прилавков, заваленных какими-то невразумительными булочками и обветренными бутербродами, а они, люди высшего сорта, могли поесть в тихом спокойном кафе за аккуратным, застеленным чистой белой скатертью столиком.
Кевин позволил себе заказать шампанского — еще по старым временам он помнил, что академик обожает этот напиток и блюдо шоколадных пирожных.
— Вы меня балуете, батенька, — довольно отозвался на этот жест академик и лицо его посветлело.
Надо же — как ребенок радуется этим пирожным! — изумился Кевин непосредственности академика, а тот уже начал говорить шипящим шепотом.
— Вы, батенька, помните, что я вам говорил лет десять тому назад во время нашей первой встречи?
— Да, конечно, — отозвался Кевин, совершенно не понимая о чем идет речь.
— Вы помните, я говорил, что скоро стану известным всему миру, помните?
— Ну конечно, я всегда был в этом уверен!
— Вы — да, а они, эти низкие люди, на которых я работаю — нет. А вот теперь я изобрел такое — Боже, вы не поверите, если я вам скажу — я изобрел такое, чего не было еще нигде в мире — о чем даже фантасты не смели мечтать, а я, я, академик Конягин, я это сделал! И что же — вы думаете, меня заметили? Вы думаете, они меня наградили? Вы думаете, они хотя бы прибавили мне зарплату? — надрывно вопрошал академик, — Нет! — он гневно сверкнул глазами, — эти ничтожные людишки всячески затирают меня. Пытаются даже присвоить себе мое авторство, но это им не пройдет! А вы знаете — сколько они мне платят? — возмущенно вопросил он и сам же ответил, — я, академик, понимаете, академик, я имею оклад со всеми надбавками и выплатами — что-то в сумме, эквивалентной 350 долларам. Если вы знаете нашу страну, вы можете представить, как тут живется на эти деньги.
— Безобразие, — поддакнул Кевин, — просто бездушные жестокие люди.
Он не верил своей удаче — найти академика в таком настроении — это просто пик шпионского счастья. Кевин уже прикидывал — сколько академик может запросить за свое изобретение и как эту сумму можно будет удвоить, а то и утроить при объявлении ее своему непосредственному начальству. Кевин понимал, что при всей своей скупости М-б никаких денег не пожалеет за «Формулу Конягина».
— Итак, что же вы такое невероятное изобрели? Если это конечно не секрет? — наивно спросил Кевин.
— Не секрет? — возмутился академик, — это самый настоящий секрет, это государственная тайна, но вам я скажу — я изобрел биологический детерминатор.
— Что, простите?
— Ага, вы не поняли! — обрадовался академик. — Вы просто не сможете мне поверить! — он выпил единым глотком бокал шампанского, смачно откусил кусок пирожного и, дожевывая его, продолжал, — итак, это такой биологический фермент, который, попадая на кожу человека, немедленно всасывается в кровь и растворяет до жидкого состояния весь костный скелет человека за 3–4 минуты. И через максимум пять минут от человека остается одна большая кучка с дерьмом! — тут академик торжествующе рассмеялся, — да-да, просто мешок из мяса и крови. Ну там, понятное дело, нервы и все такое прочее. Но и это еще не все! — он снова театральным жестом вздел руку вверх и вылил в себя еще один бокал шампанского, — потом эта масса начинает желироваться, еще некоторое время сознание в массе присутствует, то есть она остается активно-агрессивной, а потом, по мере размягчения и приведения к состоянию желе, эта масса превращается просто в вязкую субстанцию, а еще через 7–8 минут практически испаряется. Так как все составные компоненты массы преобразуются в летучие ферменты. Итого — за двадцать, максимум тридцать минут человек исчезает полностью и безвозвратно! Вы понимаете что это такое! Вы понимаете, что после этого изобретения все ваши ядерные нейтронные и прочие бомбы покажутся детской игрушкой, просто игрой в пистолетики!
Кевин зачарованно смотрел на академика — если то, что он сейчас услышал, правда, то он, Кевин, сидит с выдающимся гением в истории человечества, равного которому цивилизация еще не знала. И если это действительно так, Боже, какой грандиозный успех сулит ему и его карьере получение этой магической формулы!
— Не может быть! — Кевин вполне натурально вытаращил глаза, всячески изображая на лице восторг, ужас и благоговение одновременно, — это же грандиозно, равного этому еще не было создано человеческой мыслью! Это же нобелевская премия, как минимум! Это переворот всей истории планеты!
— О! — удовлетворенно проговорил вдруг успокоившийся академик, — вы понимаете. А они, — он ткнул пальцем в сторону зрительного зала, где уже были закрыты двери и сквозь них слышалось надрывное пение какой-то очередной русской оперной дивы, — а они, сидящие там жалкие людишки, не ценят меня, обзывают шарлатаном, унижают и издеваются надо мной по всячески, — академик вдруг замолчал и пристально уставился на дипломата, — скажите, а вы ничего не хотите мне предложить?
— Вы понимаете, — Кевин аж начал заикаться от неожиданности и прямоты вопроса, — вы понимаете, что я всего лишь дипломат, но я уверен, что наше правительство готово будет заплатить самую высокую цену за это изобретение. И если вы того пожелаете — вам будут созданы уникальные самые лучшие условия для продолжения ваших изысканий, и ваше имя будет прославлено на века.
Академик грустно усмехнулся:
— Да, это именно то, что я и хотел услышать. А вы уверены в том что вы говорите?
— Я абсолютно стопроцентно уверен, — горячо подтвердил Кевин, — вам стоит лишь сказать, что вы желаете — и это станет явью.
— Так вот, — произнес академик, — я долго думал над этим. И если бы не наша случайная сегодняшняя встреча — я бы сам стал искать вас. Я готов передать вашей стране мою формулу на определенных условиях.
— Что это за условия? — осипшим от волнения голосом переспросил Кевин.
— Я не нуждаюсь в деньгах — деньги это ничто по сравнению с мировым господством А моя формула дает именно мировое господство. Все чего я хочу — употребить эту формула на покорение всей планеты. И передам я ее при условии, что вы ставите перед собой такую цель и что именовать эту формулу вы будете моим именем Да! Я хочу, чтобы вся планета трепетала при звуках слов: «ФОРМУЛА КОНЯГИНА». Я хочу, чтобы людей бросало в жар от этих слов, что бы их пробивал холодный пот — я хочу, чтобы вы сделали мое имя величайшим именем на земле со времен появления человека! И мне не надо никаких дополнительных от вас гарантий — мне будет достаточно, если лично ваша королева подтвердит мне устно согласие вашего государства на мои условия. Вот и все. Молчите, — сказал академик, заметив, что Кевин пытается что-то сказать, — молчите. Я даю вам три дня — вы должны будете мне позвонить, хотя нет, — он стукнул себя по лбу, — что я говорю — позвонить, это не годится. Слушайте, в пятницу утром я буду на открытии вернисажа в Манеже. Приходите и вы. И если у вас будет с собой мобильный телефон, по которому может состояться необходимый мне разговор с королевою, вы все получите немедленно. Вам ясно? — строго спросил он.
Кевин молчал. Он сумасшедший, — мелькнула у него мысль, — он действительно сумасшедший. Но в любом случае я сделаю все, о чем он меня просит — игра стоит свеч! И после минутной паузы Кевин ответил:
— Весьма вам благодарен за то уникальное предложение, которое вы сделали моему правительству в моем лице. Я уверяю вас, что мы ответим вам полным согласием, более того, все, что я вам предлагал ранее, остается в силе. В пятницу в 11 утра я буду вас ждать на вернисаже и уверен, поставленное вами условие будет выполнено.
— И еще. Не вздумайте меня провести, — усмехнулся неожиданно зло академик, — я прекрасно знаю голос английской королевы, — с этими словами он поднялся из-за стола и, не прощаясь, ушел.
Кевин остался один за столом, медленно приходя в себя и боясь поверить той редкостной удаче, которая выпала на его долю. И тем не менее разговор такой был, академик действительно сидел за этим столом — об этом свидетельствовало пустое блюдо из под пирожных. И когда он успел их все слопать — изумился дипломат. Шампанское тоже было практически выпито — и лишь в бокале Кевина оставалось еще немного пузырящейся жидкости. Что ж, — сказал он сам себе, — за такое дело и выпить не грех. С удачей тебя Кевин, — мысленно поздравил он сам себя и залпом, по-русски, осушил свой бокал.
Кевин нечеловеческим усилием воли заставил себя досидеть до конца торжественной части, и лишь когда все ораторы выступили и все певцы отпели, лишь когда отгремели дружные аплодисменты собравшихся, и публика потянулась к выходу, он тоже вместе с толпой покинул Колонный зал и, уже не сдерживая себя, помчался в посольство, поторапливая шофера.
Рабочий день в посольстве уже закончился, и поэтому охранник недоуменно посмотрел на торгового атташе, но, разумеется, ничего не сказал, понимая-, что, видимо, только крайняя государственная необходимость могла привести этого надменного дипломата в посольство в столь поздний час. Кевин прошел на самый верхний этаж, в комнатку радиосвязи. Здесь в случае особой необходимости он выходил на связь с центром в Лондоне. Ему понадобилось около часа, чтобы передать информацию и получить недоуменный ответ шефа — согласие королевы будет подтверждено завтра утром. Кевин торжествующе улыбнулся и уже со спокойной душой отправился спать. Он был уверен, что королева не откажет.
В пятницу утром Кевин поднялся раньше обычного, выбрился с особой тщательностью и одел свой самый лучший, самый дорогой костюм. Ему хотелось, чтобы этот день запомнился ему самому какой-то особой торжественностью. В кармане его пиджака лежал чек от английского правительства на один миллион долларов, предназначенный якобы для академика Конягина, на поясе у него был пристегнут в миниатюрном чехле мобильный телефон: сегодня ровно в 11.15 по этому номеру раздастся голос королевы Великобритании, которая подтвердит господину Конягину, что Англия непременно установит на планете мировое господство и имя Конягина будет прославлено в веках.
Вернисаж в Манеже открывался традиционно при большом стечении прессы и малом количестве публики. Отщелкав вспышками, журналисты как-то мгновенно исчезли, утонув в зале, где устраивался фуршет специально для прессы. Кевин знал эту пишущую братию — они и ходили-то на все эти открытия выставок только ради возможности на халяву выпить и закусить, а присутствовавшая публика вяло разбрелась по залам. Конягин был тут, Кевин сразу его заметил в толпе Вид у Конягина был какой-то будничный, лицо скучное и слегка туповатое.
Неужели этот человек действительно мог изобрести нечто подобное? — изумился Кевин, но тут же отбросил всякие сомнения. Да, такое изобретение существовало, и автором его был именно Конягин, об этом неопровержимо свидетельствовали все данные, полученные разведкой за последние полтора года.
Конягин, заметив дипломата, резко и решительно направился прямо к нему. Не слишком-то церемонясь с сопровождавшими его людьми, академик пренебрежительно отстранил их рукой, как бы давая понять, что он хочет пообщаться с дорогим другом наедине. Свита безропотно подчинилась. После традиционного обмена рукопожатиями Конягин спросил:
— Ну как, все в порядке?
— Да, — заверил его дипломат, — в 11.15 интересующий вас разговор состоится.
— Ну что ж, — лицо академика повеселело, — раз так, давайте походим, посмотрим на нашу живопись. Если что-то хорошее у нас в стране и есть, так это талантливые люди, — он с горечью усмехнулся.
Еще несколько минут они бродили вмести вдоль картин, обсуждая те или иные их нюансы и достоинства. Казалось, все сопровождающие академика люди были абсолютно усыплены этим праздным болтанием по залу. И вдруг пронзительно-звонко в гулкой атмосфере выставочного зала раздался звонок мобильного телефона.
— YES, — немедленно ответил Кевин.
Послушав минуту телефонную трубку, он обратился к академику:
— Простите, Анатолий Михайлович, сейчас на проводе наш с вами общий друг, я сказал ему, что встретился с вами в Москве, и он хотел бы передать вам привет, вы не возражаете, если я передам вам трубочку?
— Ну что вы, — безразлично кивнул головой Конягин — почему бы нет, — он взял трубку и молча выслушал что-то, потом сказал на очень хорошем английском языке, — благодарю вас за прекрасные слова, они навсегда останутся в моей памяти, желаю вам успеха и процветания, — и, нажав на кнопку отбоя, передал телефонную трубку Кевину.
— Что ж, дорогой друг, вы сдержали слово, теперь очередь за мной, — проговорил он.
Кевин был в замешательстве — во первых не каждый день ему удавалось говорить с английской королевой, пусть даже и так коротко. Во-вторых, он понимал, что тут десятки глаз будут устремлены на них — как же академику удастся передать ему все то, что он обещал?
Конягин, казалось бы, понял его беспокойство и глазами незаметно подал знак — все в порядке, не волнуйтесь. Он достал из какого-то внутреннего кармана своего бесформенного огромного пиджака тоненькую книжечку и сказал:
— Господин Кевин, я всегда так рад видеть вас Я так дорожу нашей давней дружбой, что мне хотелось бы оставить вам что-то на память. Вот моя книга, вышедшая в прошлом месяце — позвольте преподнести вам ее с моим автографом. Это, конечно же, научный труд. Но я верю, что когда у вас будет время — вы сможете его почитать. Тем более, что моя последняя теория изложена там весьма популярно.
С этими словами академик раскрыл книгу и на титульной странице написал мелким почерком: «Текст закодирован. Шифр — на странице 123. Помните о своем обещании!» И поставил под надписью свою размашистую подпись.
Кевин поразился смелости этого человека — на глазах сотен людей передать ему, английскому шпиону, бесценную формулу из рук в руки — это тоже ведь какое-то сумасшествие. С другой стороны, — подумал он — если человек готовит себя к мировой славе, то, видимо, и этот эпизод, по его мнению, должен быть когда-то описан в многочисленных книгах, поэтому он и ведет себя так странно, как, вероятнее всего, по его мнению, и должны вести себя выдающиеся люди.
Академик тем временем передал Кевину подписанную монографию, тепло попрощался с ним и отбыл куда-то в сопровождении свиты.
Прямо из Манежа Кевин вернулся к себе домой — ему требовалось некоторое время, чтобы осмыслить все произошедшее. Кроме того, в первую очередь он хотел удостовериться, что дискета с информацией действительно находится в подаренной ему книге, что академик не разыграл его. Не успев переступить порог своего дома, Кевин вытащил монографию и начал тщательно перебирать страницы — там ничего не было. С трудом сдерживая разочарование он попытался отделить плотную картонную обложку от приклеенной к ней бумаги — и это ему удалось. Прямо к картонному переплету книги липкой лентой был прикреплен миниатюрный магнитно-оптический диск с приложенной к нему запиской, исполненной уже знакомым Кевину размашистым почерком академика: «Дорогой Кевин, — писал он, — это то, что вы ищите, вас это не разочарует. Употребите по назначению.»
Позер чертов, — усмехнулся про себя Кевин. Гора упала с его плеч. Но тут же он вспомнил и о том, что написал ему на обложке книги этот чокнутый академик — надо немедленно посмотреть 123 страницу. На ней рукой профессора был отмечен определенный набор цифр и букв. Понятно, — улыбнулся Кевин, — это код доступа.
Так, — говорил себе он, — теперь надо сосредоточиться и решить — что же я буду с этим делать.
Кевин понимал что он находится к критической ситуации — его с докладом ждет не дождется сейчас представитель центра в Москве, специально прибывший ночным рейсом по такому случаю. Более того — на вечер у него назначена встреча с представителем арабской террористической группировки «Яростный декабрь». Именно они обещали передать ему за дискету с формулой пять миллионов долларов. При этом Кевин понимал — что и тем, и другим — то есть и центру, и террористам — с момента передачи им всей информации он становится уже не нужен, а учитывая важность украденной формулы, была высока вероятность того, что его могут и убрать после того, как состоится передача информации. Значит надо как-то подстраховаться. Как? Ну с разведкой понятно — он просил якобы для оплаты академика чек на 1 млн. долларов и сообщил что академик передает сегодня только дискету, а код укажет после того, как получит деньги по чеку. Так что тут была некоторая гарантия. Что же делать с террористами? Может быть отыграть с ними тот же способ? Но Кевин был не уверен, что они выложат пять миллионов наличными просто за дискету без кода. А черт их побери — откуда им знать, что вообще должен быть код! Передачу денег он обставит таким способом, что его безопасность будет обеспечена А на следующий день его уже не будет в России — он договорился с центром, что после этой операции его отзывают. Код он, безусловно, сейчас запомнит, и его мозг будет лучшим тайником для этой бесценной информации, а вот оригинал — оригинал он спрячет в одно очень и очень надежное место. Кевин улыбнулся — так ему понравилась собственная выдумка. Он достал элегантный тонкий золотой портсигар старинной работы — это была его семейная реликвия Портсигар был подарен английским принцем еще дедушке Кевина. В золотой безделице существовало потайное отделение — именно туда Кевин положил чек на миллион долларов, вырвал из книги страницу 123, а также титульный лист с запиской академика, аккуратно все это вложил в тайник, закрыл крышку — и портсигар, стал снова обычной дорогой безделушкой. Завтра вечером он подарит этот сувенир своему русскому приятелю, а тот его сбережет надежнее любой камеры ранения — в этом Кевин не сомневался.
Оставалось только сделать копию для террористов — но это было делом одной минуты. Кевин включил компьютер и быстро перекинул информацию с магнито-оптического диска профессора на свой диск.
Ну вот и все — теперь он готов предстать перед своим резидентом с победным рапортом. А вечером на приеме в Тунисском посольстве он сообщит своим арабским клиентам, что товар будет у него в субботу на руках, и с этого момента в любое время он готов обменять его на согласованную сумму.

* * *

Я собирался на встречу с англичанином в каком-то волнении — у меня было предчувствие, что эта встреча не будет такой простой и легкой, как предыдущая. Сам не знаю отчего, вроде все было продумано и обсуждено с майором и его другом-разведчиком десятки раз. Я знал, что делать и что говорить, более того, сегодняшний день как раз-таки и не был решающим по раскладу генерала, ведь мне предстояло только заинтересовать англичанина нашим оружием, которое, по сведениям майора, полковник будет пытаться вывезти в больших количествах со складов нашей части в связи с предстоящими учениями и переправит на не боевые позиции будущих учений, а прямехоньким ходом на склад соседнего с нами военного аэропорта — откуда любой самолет мог вылететь без досмотра в требуемом ему направлении, имея разрешение министерства обороны. Отсюда мы все сделали однозначный вывод — что в той операции главная фигура даже не полковник, а какая-то шишка либо в генштабе, либо в минобороне, а, может быть, и там, и там одновременно.
То есть, я понимал, что ближайшее время, пока будут тянуться переговоры с англичанином, я нахожусь не просто в безопасности, меня, наоборот, будут беречь и охранять, как зеницу ока. И все же что-то тревожило меня.
Откинув в сторону дурацкие предчувствия, я еще утром уехал из части и отправился домой к майору, чтобы там переодеться и подготовиться перед вечерним посещением дискотеки. Майор смотрел на меня грустными глазами:
— Эх, Тима, — говорил он мне, — чувствую я, что ты меня, старика, больше не любишь, — в глазах его было столько боли и тоски, что мне снова стало не по себе.
— Отставь, Вадим, — отмахивался я, — у меня встреча с ребятами, ты же знаешь, — говорил я, показывая рукой на телефон, мол, не выводи разговор на опасную тему, нас же слушают, — ну что, я не могу с друзьями встретиться?
Мы оба понимали о чем речь, и, конечно, я не мог не знать, что майору неприятно знать, что я иду сейчас к другому мужчине. Но вслух об этом говорить мы не могли.
Вадим сидел на своем диване какой-то подавленный, мгновенно вдруг осунувшийся и постаревший. На лице у него было выражение полного отчаяния.
— Эй, приятель, — встряхнул его я, — ты что, разве так можно, я ведь люблю тебя, — сказал я, пытаясь утешить друга, и вдруг увидел какой-то странный свет в его глазах. Я понял, что впервые сказал ему слово «люблю». А ведь я и правда любил его, как самого настоящего и верного друга. Я притянул его за плечи к себе и нежно поцеловал в губы Вообще-то, после того самого первого раза, в губы мы с майором практически никогда больше не целовались, а тут все вышло как-то само собой — уж очень мне хотелось его утешить. А он вдруг приподнялся с дивана, обнимая меня за талию, расстегивая своими руками мою ширинку и, как-то странно всхлипнув, прильнул к моему спокойному, не ожидавшему такого нападения члену своими губами. Он целовал меня с какой-то особенной тоской и нежностью, и я, конечно же, ответил ему тем же.
Мы обнимались и целовали друг у друга члены в каком-то странном упоении. И вдруг я почувствовал, что у Вадима его член набух и поднялся — это было такой редкостью в наших отношениях, что я изумился и порадовался за друга.
— Я хочу тебя, — шепнул мне он, и я с готовностью подставил ему свое очко. Нежно поглаживая меня за яйца, Вадим сначала потерся о мою задницу членом, а потом вдруг, резким движением разодрав в стороны руками обе мои ягодицы, втиснул свой наконец-то вставший и окрепший член в мое анальное отверстие. Как и всегда в первый момент, резкая боль пронзила все мое существо, но мне хотелось доставить Вадиму приятное и я поддался назад, как бы еще сильнее, до самого конца насаживаясь на его орган, я хотел, чтобы он почувствовал, как он надевает меня на себя, как он натягивает мою узкую плотную кишку на свой проснувшийся после долгой спячки член — и он, благодарно застонав и не выдержав напряжения, дернулся и почти мгновенно кончил в меня.
— Прости, Тимоша, — бормотал он, — прости, что не сдержался, я так хотел сделать тебе приятно, а вот видишь, ты такой сладкий, что я не мог больше.
Он повалился мне на спину и еще какое-то время оставался во мне, и я чувствовал на себе тяжесть его тела, всей спиной ощущал огромную мягкую выпуклость его живота, а в моей кишке все еще чувствовал сокращения и подергивания его быстро сникавшего достоинства.
— Тимоша, — шептал он, — Тимоша, мальчик мой. Мне кажется что я тоже люблю тебя.
Мне стало больно — ведь сейчас я должен был уйти от этого него и через некоторое время произносить все те же слова и так же нежно ворковать с каким-то чужим, совсем посторонним мне человеком — и все только потому, что так надо, что мы с майором оказались в западне. Впрочем — это было уже лирикой, а нам, военным мужикам, не до нее — я резко стряхнул с себя майора и, не сказав ни слова, только нежно прикоснувшись рукой к его плечу, ушел мыться. Когда я вернулся, майор был уже одет и спокоен.
— Ну, в добрый час, Тимоша, — сказал он, и я, напутствуемый таким образом, отправился навстречу своей судьбе.

* * *

Кевин уже ждал меня в кафе. Когда я появился — он сразу приветливо махнул мне рукой, и я присел за его столик.
— А ты хорошо выглядишь, — улыбнулся он, одобрительно оглядывая меня в том самом наряде, который он мне подарил в нашу первую встречу.
Надо сказать, что я расстарался и купил-таки себе подходящие к брюкам ботинки, и чувствовал себя этаким роскошным парнем, вот только слегка не хватало волос на голове — все таки армейский парикмахер — это вам не стилист из салона.
Кевин тоже выглядел неплохо, а точнее — он выглядел шикарно, я просто не мог себе представить нечто более элегантное, чем его роскошный двубортный костюм, белая отутюженная рубашка, красный с синим мелким орнаментом галстук — все было очевидно дорогое и очень качественное, а сидело на нем так, словно он только что вышел с показа мод. Ну и конечно — запах. У него был какой-то неведомый мне запах одеколона, который сводил меня с ума.
— Какой у тебя одеколон? — не сдержавшись, спросил я, чем, видимо, доставил ему огромное удовольствие.
— Скажи, тебе действительно нравится мой запах?
Я утвердительно кивнул.
— Отлично, я тебе подарю такой же — он называется Фаренгейт. Слушай, кстати, тебе очень хочется тут сидеть?
Вот глупость — с какой это стати мне тут сидеть, мне ведь надо его разговорить и записать все это на миниатюрную пленку, вмонтированную в зажигалку, не буду же я делать это тут, в таком шуме.
— Ну что ты, Кевин, — негромко ответил я, — мне намного приятнее быть с тобой наедине.
Я почувствовал, что он даже обрадовался, что можно сразу встать и уйти — мы так и сделали.
Едва мы вошли к нему в квартиру, и Кевин закрыл за собой дверь, он сказал:
— Послушай, малыш, я очень ждал тебя, и мне хочется, чтобы этот вечер был для нас особенным. Ты ведь не торопишься?
Я отрицательно помотал головой. Одновременно я нажал на кнопочку зажигалки и тем самым начал запись нашей беседы.
Кевин провел меня в гостиную — в этот раз она была прибрана более аккуратно, чем в прошлый раз, отчего выглядела значительно уютней. Стол был уже накрыт, Кевин подошел к нему и зажег две свечи.
Я уселся в кресло, стоявшее тут же, и ждал, что будет дальше. Кевин вытащил из шкафа какую-то огромную коробку.
— Это тебе, малыш, — сказал он и протянул эту коробку мне. Там были ботинки моего размера — роскошные дорогие ботинки, какие я ни за что не купил бы себе сам, думаю, они стоили не меньше пятисот долларов. Там же лежал флакончик одеколона Фаренгейт и сверху всего этого великолепия блестело еще что-то, прямоугольное, по виду напоминавшее золото.
— Что это? — спросил я, беря в руки эту металлическую вещицу.
— Тимоша, — мягко картавя сказал Кевин, — эта вещь мне очень дорога, это наша семейная реликвия. Этот золотой портсигар был подарен принцем Англии еще моему прадеду более века тому назад — и с тех пор переходит от одного мужчины другому в нашей семье. Сыновней у меня нет, а ты единственный человек, к которому за все годы моей жизни я потянулся всей душой. Я бы хотел, чтобы ты взял этот портсигар и сохранил его очень бережно, так, как хранил его до сегодняшнего дня я сам.
Я застыл с портсигаром в руках. Я понятия не имел, сколько он может стоить, но догадывался, что цена у него должна быть баснословная. Я в жизни ни от кого не получал подарков, а тут сразу и так много! Кевин тронул меня до глубины души. Мне даже стыдно стало, что я приставлен к нему с каким-то специальным заданием. Этот человек, такой трогательный и добрый, достоин, наверное, более честных отношений. Но все равно моя сентиментальность — не повод, чтобы пожертвовать ради него своей жизнью. И я с улыбкой благодарности принял его дары.
— Кевин, — сказал я, старясь, чтобы мой голос как бы дрогнул от волнения, — Кевин — ты первый человек, который мне дарит подарки. За всю мою жизнь. Я никогда этого не забуду.
Он стоял, улыбаясь, засунув руки в карманы, и чего-то ждал. Я понял, что должен подойти к нему и, наверное, обнять его. Я так и сделал. Приблизившись к нему вплотную, я провел рукой по его уложенным волосам, проскользил пальцем по его идеально выбритой щеке.
— Кевин, ты такой необыкновенный, — сдавленно бормотал я, — я просто не знаю, как к тебе прикоснуться, что сделать, чтобы тебе было приятно.
Быстро чмокнув меня в щеку и улыбнувшись, он отошел снова к столу и сказал:
— Если ты сегодня не торопишься, то давай наслаждаться жизнью. Сейчас ты пойдешь в ванную и примешь там душ, кстати — квартира у меня не очень комфортабельная, а вот в ванной есть джакузи — ты когда нибудь пробовал, что это такое?
Джакузи? Я не только не пробовал — я и понятия не имел — что это.
Видимо, он это понял без слов, потому что рассмеялся и добавил:
— Вижу, вижу, ты не пробовал джакузи. Так вот. Ты сейчас пойдешь в ванную, включишь джакузи — эта такой подводный массаж струями прямо в ванной — ощущение невероятное. Я принесу тебе на подносе немного джина с тоником. А может быть ты хочешь ликер?
Я кивнул:
— Ну хорошо — я принесу тебе ликер, и пока ты будешь отмокать от своей армии в моей ванной, я приготовлю нам по сочному антрекоту, а потом мы вместе примем душ, а потом мы съедим антрекот, а потом мы будем делать все, что нам заблагорассудится. Ну как — подходит мой план?
Я опять кивнул. Меня несколько беспокоила зажигалка — ведь надо было говорить о сексе в присутствии зажигалки, а не в ванной, а еще надо было обсудить тему продажи оружия. Но полковник сказал, что пленки хватит на три часа, и я надеялся, что все наше мытье займет все-таки меньше времени. Но ведь я ведь уже нажал на кнопку, и запись началась, а как ее остановить — этого мне полковник не говорил. Так что выбирать не приходилось.
— Еще бы — отличный план! — согласился я и спросил по военному, — разрешите выполнять, сэр?
Он рассмеялся, кинул мне огромное душистое махровое полотенце и проводил в ванную, а сам, что-то напевая, пошел на кухню.
Минут пять я ждал, пока ванная наполнится водой — и за это время Кевин еще раз зашел ко мне, принес большой бокал с каким-то невероятно вкусным, отдающим вишней ликером. Принес маленький портативный магнитофон и включил мне приятную итальянскую музыку.
— Наслаждайся, — сказал он мне, следя за тем как я погружаюсь в воду и включая свое знаменитое джакузи.
— Наслаждайся, — ласково повторил Кевин еще раз и вышел из ванной.
Я закрыл глаз и почувствовал себя на верху блаженства. Вот это жизнь! Я нахожусь на задании полковника, веду игру с опасностью для жизни, кручу роман с английским дипломатом, и при том еще меня одевают в роскошные свитера, дарят мне ботинки, каких я никогда не видывал и золотые портсигары. Да еще окунают в это самое джакузи, принося на подносе вишневый ликер — да где это такое видано! И что бы сказала моя мама, если бы она об этом узнала? Я лежал в ванной долго-долго, закрыв глаза, потягивая ликер и слушая тихую итальянскую музыку. Я лежал в той ванной так долго, что уже потерял счет времени. Да и вода стала остывать. А где же хозяин — вроде бы он грозился поплавать тут вместе со мной?
Я негромко позвал его:
— Кевин!
Мне никто не ответил.
Я снова крикнул уже погромче:
— Кевин!
Тут мне показалось, что хлопнула дверь — и снова никто не отозвался.
— Да куда он запропастился, черт подери, — с недоумением проговорил я вылезая из ванной, обернувшись махровым полотенцем, я выглянул в коридор, но не увидел Кевина. И тогда я прошел в комнату…

* * *

Кевин был на седьмом небе от счастья — все шло как по маслу. Вчера он все доложил резиденту и тот сказал, что если информация окажется подлинной, то Кевин будет награжден высшей государственной наградой Англии, а также получит возможность выбрать для себя наиболее почетный пост. Так обещала королева.
Тем же вечером на приеме в тунисском посольстве Кевин переговорил с арабами из «Яростного декабря» и сказал им, что товар уже у него в руках, и он готов в воскресенье осуществить обмен. Он просил подтвердить их готовность звонком по Телефону в субботу вечером, именно поэтому он и не хотел засиживаться с Тимофеем в клубе, так как боялся пропустить звонок.
С Тимофеем тоже все складывалось, как нельзя лучше. Видимо ему. Кевину, наконец-то повезло и он встретил поистине благодарную душу. Достаточно было видеть, как этот мальчик тронут был его подарками — он даже говорить не мог от волнения. О, какое сегодня они будут дарить блаженство друг другу — Кевин уже предвкушал какими ласками он осыплет Тимофея. Как зацелует его всего с головы до пят — этот мальчик еще будет сходить по нему с ума. А что касается портсигара — это он вообще считал главной своей удачей — более надежного места спрятать самые секретные свои документы трудно было и придумать. В том, что Тимофей не расстанется с портсигаром пока жив, Кевин был уверен. Он знал, что на какое-то время покинет этого мальчика. Но был уверен что, найдет потом способ вытащить того из России, может быть, прямо в Англию, а, может быть, и куда-нибудь в другую страну. Но это — потом. А сегодня он постарается сделать этот вечер поистине замечательным. Сейчас, пока Тимоша отмокает в ванной, он приготовит им чудесный ужин на двоих — готовить Кевин любил.
Как все прекрасно складывается, как торжественно! Эти горящие свечи — они так дополняют атмосферу…
Кевин не отдавал себе отчета в том, что он невольно повторяет все то, что его так раздражало в его собственной жене — и эти свечи, и итальянская музыка, и благоухание одеколоном — все это до странности напоминало ее идиотские манеры. Впрочем он об этом и не задумывался — он даже не понимал, с чего это вдруг он зажег свечи в гостиной, почему он это сделал, может быть, долгая дрессировка, которой он подвергался со стороны бывшей жены, не прошла даром, и чисто подсознательно торжественная атмосфера у него ассоциировалась со свечами и итальянской музыкой. Впрочем — если бы кто-то ему сейчас сказал об этом, он, наверное, убил бы этого человека не месте.
Он уже разжег конфорку на плите и готовился бросить на сковородку два антрекота, как в дверь позвонили.
— Кто бы это мог быть? — подумалось Кевину — он не ждал никого. Впрочем, мало ли — может, это соседка, жена сотрудника их посольства, снова пришла попросить соли — у нее это вошло в дурную привычку. А, может быть, эта идиотка так заигрывает с ним? Кевин рассмеялся от этой мысли и поспешил к двери.
Глазка в двери не было — да и какая в нем необходимость — в дипломатическом корпусе не могло оказаться посторонних. Поэтому Кевин, не колеблясь, распахнул дверь и застыл на пороге пораженный — в дверях стояли два человека — те самые арабы, звонка которых он ждал.
— Вы? — отпрянул Кевин, — но мы же договаривались, что вы позвоните по телефону.
— Обстоятельства изменились, нам надо торопиться — вежливо начал один из них, — разреши нам войти, мы не задержим тебя надолго, и кроме того не беспокойся — нас никто не видел.
Кевину не оставалось ничего другого кроме как впустить их в квартиру. Они зашли в гостиную и, оглядев накрытый на двоих столик, спросили:
— У тебя гости?
— Пока нет. Но я жду приятеля, — несколько нервно ответил Кевин, — а что случилось? Почему вы пришли сюда?
— У нас с собой есть все, о чем ты просил, — сказал один из арабов и, распахнув свой кожаный дипломат, показал Кевину его содержимое, — тут ровно пять миллионов, можешь не пересчитывать. Ты готов совершить обмен сейчас или у тебя нет того, что нам надо?
Кевин судорожно соображал. Конечно, обстановка не самая удачная для передачи дискеты. Но с другой стороны — может быть все к лучшему — уже сегодня ночью, в крайнем случае, завтра утром он сможет покинуть Россию К чему затягивать?
И он утвердительно кивнул головой.
— Это, конечно, против правил, но раз вы держите слово — то держу его и я, — с этими словами он повернулся к своему письменному столу, достал бережно упакованную в конверт дискету и, передавая ее из рук в руки одному из арабов, сказал, — то, что я отдаю вам — это ключ к мировому господству, используйте его с умом, — он, как и старый академик, вдруг захотел придать больше торжественности этому моменту.
— Не беспокойся, — ответил араб, принимая дискету из его рук, — ну, а теперь возьми свои деньги, — и он протянул Кевину дипломат. Тот потянулся за портфелем и вдруг задохнулся от резкого удара в живот:
— Ах ты, — зашелся он в тихом крике. В этот миг один из арабов оказался у него за спиной и, обхватив его одной рукой, другой зажал рот, оттянув голову Кевина на себя второй араб достал из кармана широких брюк остро заточенный кинжал и резким движением, не раздумывая, полоснул Кевина по горлу — от края до края. Тот, кто держал его, быстро оттолкнул от себя тело, чтобы не забрызгаться кровью, и Кевин упал, издавая какой-то булькающий звук — еще какое-то мгновенье его глаза светились мыслью, потом погасли, так и застыв расширенными от ужаса огромными стеклянными шарами. В этот момент раздался крик Тимофея из ванной:
— Кевин!
Но Кевин уже не слышал этого, он уже ничего не слышал даже хлопка закрывающейся входной двери.

* * *

Обмотавшись полотенцем, Тимофей на цыпочках пошел в гостиную. То, что он увидел там, повергло его в шок — посередине комнаты, прямо в огромной луже крови лежал Кевин с перерезанным горлом. До того Тимофею ни разу не доводилось видеть убитых людей. Конечно, в деревне бывали похороны — но то были похороны людей, умерших своей смертью. А так вот — только что убитого человека он не видел. Особенно ужасными были глаза убитого — выпученные, огромные, почти что вылезшие из орбит. Тошнота горячей струей поднялась прямо к горлу — и Тимофей бросился назад в ванную, где долго блевал в унитаз, потом умылся и усилием воли заставил себя вернуться в гостиную.
Он пытался сосредоточиться и понять — что же тут могло произойти. Первая мысль — его подставили. Наверное это Буряк явился сюда, пока он мылся в ванной, и зарезал дипломата.
Но зачем его подставили, этого Тимофей понять никак не мог.
Пытаясь привести мысли в порядок, Тимофей механически натягивал на себя брюки и свитер. Тело было мокрым — и одежда одевалась с трудом.
Вот черт, — ругался Тимофей, просовывая руку в липнущий в влажной коже рукав.
Ботинки он одел свои, старые, ведь если бы одел новые — то пришлось бы старые оставить тут, а это улика.
Да, по поводу улик, — пришло Тимофею в голову, — надо позаботиться, чтобы тут не сталось его отпечатков пальцев. И он схватил мокрое полотенце, начав оттирать свои пальцы с ручки в ванной. Потом внезапно остановился — ему подумалось, что вместе со своими отпечатками он сотрет и отпечатки истинного убийцы. А то, что он, Тимофей, здесь был, все равно не скроешь — их вместе видели в баре, их вместе, входящими в здание, видел и дежурный по корпусу. Наверняка милиция получит его подробное описание и очень скоро.
Так что же делать?
Тимофей сел на кресло в нерешительности. Прежде всего надо сосредоточиться и понять — сколько у него времени.
Если это дело рук Буряка и его братца — то они могут и милицию сейчас вызвать, чтобы Тимофея взяли тут с поличным — они не дадут ему времени на раздумья. Так, значит времени нет. Но, тем не менее, не надо паниковать. А вдруг это не Буряк? Вдруг у этого дипломата были какие-то свои делишки — и из-за них его и зарезали?
А тот, кто это сделал, знал ли он о присутствии в квартире Тимофея? Если не знал — то есть еще шанс уйти. Но если это не Буряк — то уйти все равно будет нелегко. Ведь Буряк наверняка караулит его у подъезда, а в часть возвращаться никак нельзя. Ему вообще сейчас с этой минуты надо исчезнуть.
Видимо, вот и настал тот критический момент, о котором говорил майор. Настал момент, когда надо рвать когти, не думая ни о чем, не оглядываясь назад, — просто спасать свою шкуру. Тимофей понимал, что попади он в руки милиции, у него нет ни одного даже малейшего шанса доказать, что он тут ни при чем. И даже то, что в комнате он не видел орудия убийства, не послужит ему на пользу — скажут, что он его выкинул куда-то и не признается куда. А то и подкинут какой-нибудь нож. Разве следователь позволит, чтобы его дело развалилось из-за отсутствия какой-то там железки?
Нет, оставаться тут нельзя, выйти обычным путем из подъезда тоже нельзя, возвращаться в часть нельзя — надо как-то исчезнуть из этой комнаты, из этой жизни Прежде всего — из этой комнаты.
Тимофей вспомнил все, что ему говорил Володя из службы внешней разведки. Он говорил, что когда наступает критический момент, надо действовать четко грамотно и максимально продуманно. Итак — прежде всего, надо проверить, есть ли какие-то деньги в этой комнате, ибо деньги Тимофею понадобятся наверняка.
Он быстро обыскал все ящики письменного стола Кевина и нашел там около двух тысяч долларов.
— Что ж, совсем неплохо, — подумал Тимофей, пряча деньги в задний карман брюк, при этом рукой он наткнулся на что-то холодное, — ах, это же портсигар, — вспомнил Тимофей о подарке.
Он достал его, подержал в ладонях, глядя на мертвого Кевина и сказал вслух:
— Я не знаю, что тут случилось и кто убил тебя, но я клянусь — если мне удастся отомстить за тебя — я это сделаю — и я буду хранить эту вещицу, — он сжал портсигар пальцами, — я буду хранить эту вещицу до тех пор, пока не сумею отомстить за тебя. Я клянусь тебе в этом. А теперь прощай, — и с этим словами Тимофей шагнул к дверям. Но тут же остановился, вспомнив о поджидающем его Буряке.
Нет, так дело не пойдет, — подумал он, — выходить надо по другому!
Он снова опустился в кресло, раздумывая как бы незамеченным выбраться из дипломатического корпуса. Никаких реальных способов ему не приходило в голову. Тут его взгляд упал на телефон — хорошо было бы сейчас позвонить Володе и проконсультироваться с ним — как быть. Но Тимофей понимал, что этот номер наверняка прослушивается. Звонить отсюда было нельзя. Потом он увидел лежавший тут же на столе мобильный телефон Кевина. И зачем то взял его и сунул к себе в карман — ему показалось, что это сможет ему пригодиться.
Голова Тимофея напряженно работала.
Вот если бы тут толпа бегала, я мог бы выскочить незамеченным, — подумал он. Толпа… Если ее нет — надо ее создать. Может быть пожар?
Чем больше Тимофей думал, тем больше ему нравилась эта идея.
Потом зачем-то он зашел в спальню Кевина и открыл шкаф с одеждой — там висело огромное количество костюмов, рубашек.
Я не должен выйти отсюда в своей одежде, — подумалось Тимофею, — если Буряк ждет меня, то в темноте он будет ориентироваться на одежду. А если я вместо свитера надену рубашку и кожаную куртку, например, то вполне в суете могу проскочить незамеченным.
Он так и сделал, выбрав из всего гардероба Кевина одну голубую рубашку с длинным рукавом и кожаный коричневый жакет.
Одел, посмотрев на себя внимательно в зеркало, остался доволен — в темноте есть шанс проскочить мимо Буряка. А теперь надо сделать самое главное…
Тимофей пошел на кухню, взял спички и, методично чиркая ими, прошелся по гостиной, поджигая шторы, края ковра и скатерть на столе. Когда пламя занялось, он подошел к входной двери и стал ждать. Чтобы было легче дышать, прикрыл лицо намоченным в ванной полотенцем. Квартира заполнилась дымом мгновенно. В комнате уже во всю бушевало пламя и наконец-то из соседних квартир послышались тревожные крики:
— Огонь! Огонь, спасите! — кричали люди по-английски на разных этажах. Через несколько минут Тимофей услышал звук сирены пожарной машины, люди стали выскакивать из квартир, хлопая дверьми, на лестнице началась настоящая суматоха. Никем незамеченный, откашливаясь от гари, которой он успел наглотаться, солдат вместе с толпой встревоженных людей выскочил на улицу, на которой уже царила настоящая суматоха — пожарные машины расправляли рукава, готовясь наполнить их водой, к горящему окну уже поднималась лестница. Тимофей не стал долго разглядывать эту картину — он быстро скользнул мимо пожарных и вдруг наткнулся на какого-то мужика, торопящегося к месту пожара. Тот, видимо, тоже не ожидал столкновения — он испуганно отпрянул от Тимофея. Некоторое мгновенье они смотрели друг другу в лицо — и потом, как бы одновременно отшатнувшись друг от друга, ринулись бегом в разные стороны. Мужик побежал прямо к горящему дому, а Тимофей скрылся в ближайших зарослях кустарника. Пройдя насквозь темный двор, он вышел на проезжую часть, но испугался снова наткнуться на машину Буряка и опять удалился во дворы, стараясь шагать медленно, как будто просто человек вечером идет домой. Он шел пешком наверное больше часа по темным московским улицам, пока, наконец, не остановился. Погони не было — кажется, ему удалось уйти никем не замеченным.

* * *

Тимофей остановился на темной улице — он не слишком хорошо знал Москву и даже не мог точно сказать — где он сейчас находится. Он понимал, что у него каждая минута на счету — ведь если уже начала работать милиция, то очень скоро его фото-робот будет на всех вокзалах и у каждого постового — ведь убийство дипломата — это не шутка, тут уж всех поднимут на ноги.
Каким-то образом ему необходимо связаться с Володей — но у него нет даже монетки для телефона автомата. А может быть использовать мобильный телефон? Соблазн был велик — но Тимофей догадывался, что и этот звонок очень скоро будет отслежен и тогда получится, что он еще подставил и единственного человека, который мог бы ему сейчас помочь.
Ведь они с Володей обговаривали план быстрого ухода, на случай, если надо будет рвать когти. Для этого Тимофей, по совету Владимира, все свои скопленные деньги снял с книжки, перевел в доллары и оставил на хранение у Владимира. Более того — из восьми тысяч долларов, которые у Тимофея скопились, две тысячи он отдал, также по совету Владимира, одному тихому, незаметному пареньку, который должен был сделать ему загранпаспорт на другое имя. И этот документ Володя должен был получить вчера и держать у себя. Конечно, никто не предполагал, что критический случай настанет так быстро, но все-таки, если Владимир действительно успел взять этот паспорт и если он действительно «законный», как обещал тот тип, то тогда у Тимофея есть шанс выскользнуть за пределы отечества, но это очень призрачный шанс. Он есть только до того момента, как его фоторобот появится на каждом посту.
Итак — надо как-то дозвониться до Володи.
Тимофей еще раз возблагодарил бога, что этот Володя заставил его в первую же встречу вызубрить наизусть свой телефон.
«Никогда, ничего, нигде не пиши, — учил он Тимофея, — не оставляй никаких следов своего почерка. И вообще не оставляй следов. Повтори еще раз мой телефон — 356–44–78.»
— Три — пять — шесть — сорок четыре — семьдесят восемь, — твердил про себя Тимофей, автоматически шаря по карманам куртки. Он надеялся на чудо. Но чуда не было — да и как в карман куртки английского дипломата могла попасть монета для русского телефона. «Ну что ж, — в отчаянии сплюнул Тимофей, — попробуем народным способом, говорят, автоматы иногда срабатывают, если по ним здорово долбануть.»
Промучившись с полчаса в поисках телефона в темных московских дворах и кляня москвичей, за то, что они не могут поставить такие нужные кабинки на каждом перекрестке, Тимофей наконец-то добрел до какого-то аппарата и набрал заветный номер.
На том конце провода сняли трубку. Тимофей в волнении стукнул кулаком по телефону — но ничего не случилось. Он повесил трубку и еще раз набрал номер. Трубку снова сняли, и он снова долбанул аппарат что было сил — и вдруг трубка ожила, он услышал как Володин знакомый голос взволнованно кричал:
— Алло, алло, говорите?
— Алло! — заорал Тимофей, — вы меня слышите?
— Да, Тима, это ты? — заорал в ответ Володя и тут же у него кто-то выхватил трубку.
— Ты где? — услышал Тимофей срывающийся голос майора, — куда за тобой подъехать?
— Я где-то на углу малого Тишинского переулка, — четко ответил Тимофей. Он был готов к этому вопросу и заранее прочитал табличку на доме с названием улицы.
— Стой там. Мы будем через максимум десять минут сказал майор и повесил трубку..
Тимофей тоже повесил трубку и прислонился к стене дома. Теперь надо было как-то прожить еще десять минут. Десять минут на страшной, ночной, московской непредсказуемой улице.
Тимофей боялся всего — а вдруг сейчас случайно подвалит какой-то бандит и начнется драка. А вдруг появится какой-нибудь мент и попросит документы…
Тимофей еще плотнее прижался к стене дома, пытаясь спрятаться в сени редких кустов. Вдруг послышался шум мотора.
— Это не они — для них еще очень рано, они бы так быстро не успели, — подумалось Тимофею, сквозь листву он различил мигающий маячок патрульной милицейской машины.
— Еще чего не хватало, — с ужасом подумал он и упал на землю, вжавшись в нее всем телом. Машина, осветив фарами кустарник, медленно проехала мимо Минуты тянулись, как годы. И вдруг наконец-то Тимофей услышал характерное покашливание мотора — так «отчихивался» майорский старенький «Москвич».
— Господи, пронесло! — пробормотал Тимофей. Перекрестился, как учила его мать и чего он не делал уже очень давно, и вышел из кустов.
Машина остановилась рядом с ним и чьи-то руки, распахнув дверцу, приняли его вовнутрь салона.

* * *

— Что случилось? — взволнованно спросил майор.
— А как ты узнал, что что-то случилось? — вопросом на вопрос ответил ему Тимофей, — и вообще, как ты у Володьки оказался.?
Володя сидел на заднем сиденье и молчал, слушая их беседу.
— Ты хоть знаешь, что уже пятый час утра? — возмутился майор, — ты не позвонил, не пришел — я стал волноваться. Звонить мне из дома никуда нельзя — у меня все слушается — ну я и рванул к Володьке, — а минут через десять ты как раз и позвонил. Вот весь секрет. Теперь давай ты рассказывай — почему ты здесь, почему на тебе другая одежда?
— А мы, кстати, куда едем? — спросил Тимофей у Володи, — к тебе?
— Это, мой юный друг, зависит от того, что ты сейчас расскажешь, — спокойно ответил Володя, — и главное — не волнуйся. Давай-ка все по порядку — с чувством, с толком, с расстановкой.
У Тимофея ушло минут пятнадцать, чтобы рассказать всю историю.
— Понятно, — протянул Володя. И, обратившись к майору, добавил, — да Вадим, чутье нас с тобой не подвело, — а потом, повернув голову опять к Тимофею, сказал, — едем мы с тобой, дорогой товарищ, в Шереметьево.
— Зачем? — испугался Тимофей.
— А затем, что если ты сейчас не улетишь — то завтра ты будешь спать на нарах, это же просто, как дважды два, — спокойно ответил Володя, — это я тебе, как старый разведчик, заявляю абсолютно точно.
— Кстати, — вдруг вспомнил майор, — тебе же полковник давал какую-то зажигалку — ты на нее что-то записал?
— Вот это да! — хлопнул себя по лбу Тимофей, — я-то и забыл про нее. Ну ка — давайте послушаем.
Он передал зажигалку в умелые руки Владимира. Тот покрутил ее немного, хмыкнул, потом нажал какую-то кнопочку — и началась фонограмма.
Сначала зазвучал голос Кевина, который презентовал Тимофею портсигар.
— Ого, — присвистнул Владимир, — а эта безделушка у тебя? Тимофей кивнул головой, продолжая напряженно слушать.
Все время, пока он был в ванной, зажигалка оставалась в кармане его брюк, и вся сцена убийства была на нее записана абсолютно четко.
К сожалению, Тимофей не понял ни слова, так как Кевин и арабы говорили на английском языке.
Он вопросительно посмотрел на Владимира:
— Ты что-то понимаешь?
— Подожди, — махнул тот рукой, — дай послушать.
Когда наконец запись кончилась, он сказал:
— Ну, брат, тебе страшно повезло — это твое алиби. Не боишься доверить пленочку мне?
— Боюсь? — возмутился Тимофей, — если не тебе, если не майору — кому я могу что-то доверить в этой жизни?
— Это правильно — сейчас ты вообще абсолютно зависишь от нас, — подтвердил Володя, — убили твоего дипломата два арабских террориста. Они пытались купить у него за пять миллионов долларов какую-то дискету, на которой, если я правильно понял, был записан секрет вселенского владычества.
— Чего? — переспросил Майор.
— Ладно, я тебе потом все подробно объясню. Тимофей в то время был в ванной — и это его спасло Кстати, Тима, ты не видел там случайно чемоданчика с пятью миллионами?
— Нет, — ответил озадаченный Тимофей, — я взял только две тысячи долларов у него из стола, но больше там денег не было.
— Ну вот и отлично. Значится так У нас на руках есть эта запись и запись твоей беседы с полковником.
— Так тебе удалось все записать? — вскричал Тимофей.
— Еще как удалось, — спокойно ответил Владимир, — я же профессионал. Не зря свой хлеб ем. Так вот — запись очень выразительная, тебе на руку Теперь так еще у нас есть шесть тысяч долларов — остатки твоих сбережений плюс две тысячи, которые ты прихватил у англичанина, кроме этого есть твой новый паспорт на имя Михаила Торкова, дата рождения 23 октября 1968 года, место рождения — город Тамбов. Запомнил — или повторить?
— Запомнил, — кивнул головой Тимофей.
— Итак, Михаил, — обратился к нему уже по новому его имени Володя, — восемь тысяч долларов — это все что у тебя есть чтобы начать новую жизнь. Теперь запомни…
— Подожди, — прервал его Тимофей-Михаил, — подожди. Выходит, не полковник того англичанина грохнул?
— Выходит, не полковник, — подтвердил Володя.
— Ну, а как же теперь полковник? — растерянно спросил Тимофей.
— Ну, полковник теперь конечно в жопе — извини за образное выражение, — отозвался майор, — но для тебя это определенная опасность. Во-первых, ты сейчас скрываешься, а значит — дезертируешь. Это трибунал. Я думаю — полковник сразу в розыск на тебя не подаст, пока сам не поймет, что же такое случилось Когда он узнает, что англичанин мертв, он первым делом подумает, что ты его грохнул, такой будет, наверняка, и официальная версия. Убийство и дезертирство. Короче — ты идешь под вышку. А тебя нет. Пока тебя нет, пока ты жив — полковник ни одной ночи спать спокойно не будет. Ведь ты о нем знаешь столько, что вполне способен его за собой потянуть. И он будет тебя искать. А еще тебя будет искать военная прокуратура, российская милиция и английская разведка. Вот так-то, мой мальчик.
Тимофей оглушено молчал.
— А знаешь, как ищут таких мальчиков, как ты? — продолжал безжалостно Володя, — Едут к их мамочке, сидят там в засаде и ждут. Значит, правило номер раз — ты никогда, слышишь ты, никогда не должен писать, звонить, приезжать к своей матери — это смертный приговор тебе и ей. Никогда, по крайней мере до тех пор пока ты не будешь полностью оправдан, что вряд ли произойдет. А значит — никогда. Так ты сделаешь для нее намного больше, чем если вдруг возникнешь когда-нибудь со своей дурацкой сыновней любовью. Правило номер два — ты никогда не звонишь ни майору, ни мне. Никогда. Понял? Ни под каким видом. Ты можешь только послать мне письмо по адресу: «Главпочтамт, до востребования. Никитину Олегу», — это мое подпольное имя, я по нему получаю корреспонденцию от своих агентов. Твое письмо обязательно дойдет — и если я смогу, я свяжусь с тобой Дальше — сейчас ты летишь в Польшу. Вот, возьми все документы и внимательно изучи, — Володя начал вытаскивать из кармана какие-то бумажки, — вот, это твой новый паспорт, посмотри все даты — где, кем, когда выдан — все должен знать назубок, вот это — ваучер в Польшу. Предъявишь там на границе. Заполнен на твое имя — выучи название отеля, где остановишься — «„ОДЕОН"». Название турфирмы запомни, словом, все, что есть в документах ты должен знать. Дальше, вот справки из банка на 10 000 долларов — разрешение на вывоз. То есть, ты везешь свою валюту вполне легально. И это — все. Это все, — повторил Володя грустно, — что я успел для тебя сделать.
— Но как ты успел? — вырвалось у Тимофея.
— Это, мой друг, профессия. Мастерство — его не пропьешь.
— Ну, а что ты собираешься делать? — спросил он Володю.
— Я? — усмехнулся он, — Я буду жить дальше и постараюсь забыть о том, что был такой странный, не очень везучий парень — Тимоша.
— Забыть? — Тимофей не на шутку обиделся.
— Дурак, — оборвал его майор, — дурак. Неужели ты не понимаешь, что Володька сейчас для тебя сделал? Ты еще обижаться надумал? Ну вот я тебя сейчас успокою. Во-первых сегодня же копия записи твоего разговора с полковником будет отправлена ему с припиской — если, мол, что-то случиться с тобой или с твоей матерью — то эта запись ляжет на стол — военного прокурора России. Далее — чуть погодя, когда все немножечко отшумит, вторая часть пленки с записью сцены убийства будет отправлена в два адреса — в английское посольство и в наши следственные органы. Таким образом попробуем отвести и от тебя обвинение в убийстве. Останется тем не менее дезертирство. А это говорит о том, что путь на родину тебе заказан до конца твоих дней, — майор тяжело вздохнул.
— Но как же быть, что же я там-то делать буду? — отчаянно вздохнул Тимофей, — я ж ни слова ни на каком языке, кроме русского, не знаю.
— А тебе и не надо, — продолжал инструктаж Володя, — у нас осталось минут десять, не больше, — и мы в аэропорту. А там мы успеваем прямо на варшавский рейс. Имей в виду — если вы летишь — твое счастье. Если нет — мы уже ничем не сможем тебе помочь Поэтому соберись, не нервничай, иди спокойно, И запомни, что я тебе сейчас скажу. Твой паспорт на имя Михаила будет действителен максимум три месяца. Он сделан на украденном бланке. Есть такая группка в Министерстве иностранных дел — они воруют эти бланки, продают их по дикой цене — вот как тебе, а потом, месяца через три, — это максимум, — а, может быть, и раньше, делают сверку и заявляют о пропаже. С этого момента все номера и серии указанных документов передаются на все таможенные посты как в России так и за рубежом. Это значит, что через три месяца, а может быть и раньше, как только ты где-то предъявишь этот паспорт — тебя немедленно арестуют. Значит, все, что я тебе сейчас скажу, ты должен успеть сделать до этого момента. А именно: если тебе удастся все — таки вылететь в Польшу, ты отправляешься в отель «Одеон» в Варшаве — там находишь пана Войтека из рецепшен и передаешь ему привет от Мишки-китайчика. Он тебе поможет на первых порах. Ну вот и все. Теперь забываешь навсегда свое старое имя, адрес своей матери, а также номер телефона Вадима и мой. Все понял, все запомнил?
Тимофей кивнул головой — он действительно запомнил все, что сказал Владимир — до последнего слова. Видимо у него просто включилась какая-то сигнальная система в мозгу — какая-то программа, заложенная в него природой на случай если надо выжить, — и он включился в этот процесс выживания на все сто процентов. Он не задал ни одного вопроса, только внимательно посмотрел на своих друзей и сказал:
— Если выживу — свечку поставлю.
Через несколько минут машина затормозила у аэропорта Шереметьево.
— Так, — скомандовал Володя, — помогаю в последний раз. Давай паспорт и деньги — сейчас попробую купить тебе билет, — и он ушел.
Его не было минут пятнадцать. За это время ни Тимофей ни майор не проронили ни слова. Но им казалось — что на самом деле они разговаривали. Тимофей вдруг начал беспокоиться — а вдруг сейчас произойдет какая-нибудь глупость и, например, не будет билета на ближайший рейс.
Майор почувствовал его нервозность и сказал.
— Расслабься, билет есть, мы уже по телефону спрашивали. Жди.
И действительно, через некоторое время появился Володя с билетом и паспортом и сказал:
— На, держи. Сейчас ты входишь в зал, поднимаешься на второй этаж, проходишь регистрацию, проходишь паспортный контроль, лицо спокойное, не нервничаешь, а мы будем где-то там рядом, если с тобой что-то случится — мы по крайней мере это увидим — так что не волнуйся, передачку принесем. Ну а теперь пошел, — Володя распахнул дверцу автомобиля и Тимофей, последний раз посмотрев в глаза Володе и майору, вышел из машины не попрощавшись и зашагал в сторону аэропорта. Он ни разу не обернулся.
Страницы:
1 2
Вам понравилось? +64

Рекомендуем:

Ночной дозор

Не удержать!

Дмитрий Лычёв

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

4 комментария

+ -
+1
Сергей Ильичев Офлайн 20 февраля 2014 22:25
Красиво, ты Тим, все закрутил. Академика немного по голливудским стандартам выписал, но в целом интересно, прочитал все не отрываясь, что бывает редко. Удачи тебе!
--------------------
"Не судите, да не судимы будете"
+ -
0
syringa aka day Офлайн 31 октября 2014 16:55
Захватывающий, яркий, немного более жестокий, чем хотелось бы, но все же полный оптимизма текст. Читала не отрываясь, автору огромное спасибо.
+ -
0
boni5552 Офлайн 22 ноября 2015 05:00
В 90-х годах этот роман мне посоветовала прочитать одна девушка нахвалила говорит сама была в восторге но вот тогда у меня не получилось у неё его взять почитать. Тогда мне было 15 или 16 лет сейчас мне 28 я наконец его нашёл чему был очень рад так как долго искал. Роман мне очень понравился спасибо за столь прекрасное произведение.
+ -
0
Thomas. Офлайн 25 января 2017 04:23
Военно-шпионский детектив с элементами голливудского блокбастера в духе приключений майора Пронина и анально-оральными сценами. Любители такого чтения получат удовольствие, не заметив очевидные ляпы.
Приятного времяпрепровождения!
--------------------
Пациенты привлекают наше внимание как умеют, но они так выбирают и путь исцеления
Наверх