Джон Маверик

Запах горького ветра

Аннотация
Сказки, конечно, выворачивают наш мир наизнанку, но зато становится видно, где и что шито в нём белыми нитками. Как бы ни пересекались наши пути, но мужчины и женщины живут по разные стороны стены. И только ветер, который летает, где хочет, знает, что может случиться... 


Глава 1

Наверное, с высоты город выглядел странно. Запутанный лабиринт из высоких стен и узких переулков. Острые, черные башни, как иголки, втыкались тонкими шпилями в прохладный шелк низко нависающего неба. В беспорядке громоздились друг на друга тесные коробки домов. Утром неяркие лучи слегка золотили их, придавая грубому серому камню тепло-коричневый оттенок, а по ночам луна заливала мягким серебром. И тогда вся картина становилась такой прозрачной и хрупкой, что, казалось, даже легкий порыв ветра способен разбить ее вдребезги, обратить в бессмысленную кучу призрачных, слабо светящихся осколков.
Наверное, не одна птица, пролетая над городом, задумывалась, для чего понадобилось людям возводить такое беспорядочное, лишенное простора и света сооружение. Они, птицы, многое видят и многое знают. Они знают, как восходит густое тепло от нагретой солнцем земли и как разгорается чуть тронутый бледно-изумрудной зарей горизонт. Как отцветают травы и поднимается тонкая золотая пыль от дорог. Где рождаются мутные осенние дожди, и из чего состоят радуги. Они, должно быть, знают, где кончается город. Но люди этого не знали, для них он был бесконечен. А, может быть, он и вправду бесконечен и давно уже разросся на весь мир. И мысль эта, хотя и веяло от нее чуть заметной ностальгической грустью, была мила человеческому сердцу, как мысль о своей исключительности и превосходстве над всякой живой тварью на Земле.
Уже клонился к закату день, и неровные верхушки стен полыхнули теплой желтизной, отбрасывая на пустынные мостовые города жемчужно-серые тени. Здесь было солнечно лишь в те немногие часы, когда дневное светило находилось в зените. Извилистые и узкие, как каньоны, улочки, на них не могли свободно разойтись даже два человека: одному приходилось останавливаться и прижиматься к стенке. Но Цвика любил их за иллюзию уединения, которую они давали. Он мог часами бродить, затянутый в липкую паутину бесчисленных поворотов и переулков, которые никогда не заканчивались тупиками, но бесконечно переходили друг в друга, как реки и ручьи, сливающиеся вместе; и за всю прогулку встретить лишь одного, от силы двух случайных прохожих, да и то незнакомых.
Боаз говорил, что это чистейшее безумие, тратить столько времени на бездумное шатание по улицам. Столько драгоценного времени, они могли бы – с гораздо большей пользой – провести его вдвоем. Он говорил: Цвика когда-нибудь нарвется на неприятности. В городе живет много самых разных людей, и никогда не возможно с точностью сказать, что у кого на уме. И не то, чтобы одинокие прогулки таили в себе опасность. Но это так понятно, что Боаз беспокоится, он ведь любит Цвику, любит по-настоящему, вот только никак не может понять, что у того в душе творится. Что заставляет его жаловаться на одиночество, а потом убегать из дома и блуждать, подобно затерявшейся в кронах деревьев звезде, по бескрайнему лабиринту города, все глубже погружаясь в его манящий, таинственный мир, такой же запутанный и печальный, как и его собственные, Цвики, мысли. Цвика медленно поднимает глаза на серую, выщербленную стену, переходящую в облезлый, прогнивший забор с несколькими выломленными досками, покосившийся и наполовину заросший высокой, почти по колено травой. Они не знают, ни Боаз, ни остальные, что одиночество у него внутри. 
Какое, однако, заброшенное место. Цвике невольно подумалось, что со времен постройки первых стен сюда никто не забредал. Белесая, растрескавшаяся от долгой засухи земля, взломанная кое-где жесткими стеблями сорной травы... уродливые пробоины в заборе... А вот здесь, почти полностью прегораживая улицу, валяется бесформенная каменная глыба, очевидно, кусок стены. От таких уголков веет чем-то забытым и странным. К ним не хочется прикасаться, как не хочется прикасаться к почерневшей прошлогодней листве. Наверное, нужно быть немного мазохистом, чтобы любить их, потому что прошлое всегда причиняет боль, пусть даже  неосознанную.
Цвика подошел и опустился на начавший порастать шелковистым мхом обломок. Надо немного отдохнуть и быстро возвращаться домой, уже поздно. Боаз будет беспокоиться, он всегда  переживает, когда его друг возвращается чуть позже обычного. Выдумывает себе всякие ужасы, разных маньяков, которые так и ищут как бы кого отыметь в темном переулке. Сам Цвика на сей счет не тревожился, ни о каких маньяках он ни разу не слышал, а дорогу к дому всегда находил безошибочно. Некий подсознательный инстинкт гнезда выводил его из самых глухих и отдаленных мест.
Какой-то шум неожиданно вспугнул чуткую, живую тишину окунувшегося в хрустально-золотое закатное марево города. Мелкое, дробное постукивание, как будто цокот острых коготков по камню. Цвика поднял взгляд: на фоне быстро разгорающегося вечернего неба, по гребню стены прыгала крупная птица с черным, отливающим тусклым серебром опереньем. И не просто прыгала, а как будто исполняла замысловатый танец: поворачивалась на одном месте, поднимала то одну, то другую лапу, а потом раскрывала крылья и жеманно кланялась, одновременно низко приседая, точно в глубоком реверансе. Может быть, в другом месте и при других обстоятельствах это показалось бы забавным, но сейчас, в пустынном переулке, в едком закатном свете, странное зрелище внушало почти суеверный страх. И вдруг раздался пронзительно-чистый, режущий слух звук, словно от внезапно лопнувшей струны, который Цвика тотчас узнал – это по верхушкам стен прошел ветер. Дикий, горький ветер, прилетавший, как говорили в городе, откуда-то с севера, первый предвестник приближающейся осени. Цвика быстро обернулся и испуганно вскочил на ноги: на фоне темной стены отчетливо вырисовывалась чья-то неправдоподобно вытянутая тень с длинными, падающими на плечи волосами. Женщина?
Цвика знал, что женщины – злобные, нечистоплотные и агрессивные существа, и что любое общение с ними нежелательно и опасно, однако какое-то им самим до конца не осознанное чувство –  смесь любопытства и гордости – удержало его на месте и заставило проследить взглядом, откуда падает тень. Девушка стояла в проломе забора - очевидно, проникла с той стороны - худенькая, одетая во что-то блекло-лимонное, развевающееся и легкое, точно бьющийся на ветру осенний лист. Узкое лицо, обрамленное пушистым облачком волос, темные, широко открытые глаза, которыми она наблюдала за птицей – ничто в ее облике не внушало ни страха, ни отвращения. Но Цвика все же отступил из предосторожности на шаг вглубь переулка, прижался спиной к каменной стене. Он прекрасно знал, что внешность этих тварей бывает, ой, как обманчива. Так его учили, по крайней мере. Сам он, слава Богу, никогда с ними не сталкивался, а видел только на картинках. Женщины жили в другой части города и, конечно, кое-кому приходилось с ними изредка общаться. Особенно тем, кто трудился в лаборатории воспроизводства и репродукции, где в специальных инкубаторах выращивались человеческие эмбрионы. К сожалению, сотрудничества в этой области было не избежать. Во всем остальном мужская и женская половины населения города добились полной независимости друг от друга. Что касается Цвики, то он работал в тех секциях, где производилась селекция растений, в так называемых Оранжереях.
Девушка заметила его, и целая гамма противоречивых чувств отразилась на ее лице. Испуг, удивление, любопытство... Ее губы чуть заметно шевельнулись. «Танцующая птица, - прошептала она, обращаясь не то к Цвике, не то к самой себе. – Плохой знак.»
Цвика ничего не ответил и, повернувшись, быстро зашагал прочь. Сердце его учащенно, болезненно билось. Видимо, Боаз прав, и зачем он шляется, где попало, и ищет приключения на свою голову? Ему что, других проблем не хватает? Постепенно Цвика успокоился, дыхание стало ровнее, он замедлил шаг. А что, собственно, произошло? Да ничего... странная птица... неожиданная встреча с женщиной, посмотрели друг на друга и разошлись. И что она могла ему сделать? Она  сама испугалась, это же было видно.
Цвика быстро добрался до дома; открыл дверь своим ключом и вошел очень тихо, надеясь незаметно проскользнуть в ванную. Но Боаз ждал его и, шагнув навстречу из темноты коридора, ласково привлек к себе, обнял, заглянул в глаза.
- Что-то случилось? – в его голосе была тревога.
- Нет, с чего ты взял? – ответил Цвика, чувствуя, как предательский румянец заливает лицо.
- Ты чем-то взволнован.
От Боаза ничего невозможно было скрыть, он безошибочно различал любую, даже малейшую перемену в настроении друга.
- Я видел птицу... птицу, танцующую на заборе.
Вопреки его ожиданиям Боаз не рассмеялся и даже не удивился, а только посмотрел на него очень внимательно.
- Это тебя расстроило? Испугало?
- Нет... Не знаю. Наверное, глупо, - Цвике хотелось побыстрее закончить разговор. – Просто танцующая птица – плохой знак.
- Плохой знак? Кто тебе это сказал?
- Не знаю.
Цвика прошел в гостиную и сел на стоящий возле самого окна, обитый мягким синим плюшем диван. Одной рукой заслонил глаза от яркого света. Боаз накрывал на стол. На белоснежной скатерти стояли две тарелки из тонкого белого фарфора, а рядом были аккуратно разложены вилки и ножи, такие блестящие, что Цвике даже смотреть на них не хотелось, а не то что взять в руки. По середине стола высилась огромная хрустальная ваза с искусственными цветами: высокие синие гладиолусы с острыми темно-зелеными листьями и плотными бутонами. Цветы, почти как настоящие, словно их только что сорвали с клумбы и не успели отряхнуть с нежных, точно голубое пламя, лепестков капельки росы.
Боаз принес большое блюдо с сэндвичами и две толстые, витые свечи в серебряных подсвечниках. Поставил их на стол, рядом с вазой, зажег свечи, погасил электрический свет. В комнате сразу стало уютно, и дрожащие на цветах росинки отразили маленькие живые огоньки, а хрустальная ваза  как будто наполнилась призрачной водой. Цвика и Боаз поужинали, ведя спокойную, неторопливую беседу, причем переговаривались они больше взглядами, чем словами. Оба знали друг друга достаточно долго, чтобы не нуждаться в словах.
Цвика пришел в Оранжереи без малого пять лет назад, неловким и немного замкнутым четырнадцатилетним подростком. Там-то и приметил его двадцатисемилетний Боаз, возглавлявший в то время один из отделов в секции селекции растений. Это потом, его, Боаза, перевели в лабораторию воспроизводства и репродукции, в которой людей всегда не хватало.
 Цвика только что закончил обучение. Все было для него непривычным и новым; и так хотелось понравиться «взрослым» коллегам. Тогда, в первые дни, он старался одеваться как можно эффектнее и улыбался всем, кто к нему обращался. Хотя, по правде сказать, одеваться эффектно он тогда еще не умел, а улыбка выходила робкая, несмелая. Так же улыбнулся он и Боазу, испуганно и безлично, и не обращал на него больше внимания, не замечал на себе постоянного, изучающего взгляда. А после работы торопился поскорее уйти. Ему хотелось побыть одному, наедине со своими мыслями; послоняться по пустеющим улицам города, прислушиваясь к гаснущему в тишине звуку собственных шагов. Ходить до самой темноты или вдруг остановиться и, запрокинув голову, смотреть на звезды... такие близкие и теплые, что он и думать о них мог не как о солнцах других миров, но как о чем-то столь же доступном и родном, как отблески свечей в темной глубине окон или крошечные голубые искорки светлячков, блистающие то тут, то там среди редких травинок по обочинам дорог. И не нужен ему был для этих уединенных прогулок никакой провожатый, но Боаз почему-то всегда оказывался рядом. Будто случайно выходил одновременно с ним из Оранжереи, и они шли вместе, иногда разговаривая, а иногда просто молча, взявшись за руки, до самого дома Цвики.
А потом – вскоре после осеннего праздника огней – Боаз пригласил Цвику к себе домой, где все и произошло. В гостиной, на плюшевом диванчике. Бутылка красного сухого вина на двоих... теплый золотой полумрак... смущающие прикосновения и жадный блеск в глазах... испуганно пляшущие блики на стенах... головокружение и резкая боль, сильная, почти до тошноты... И странное темное пятно на синей обивке дивана, совсем маленькое, но еще долго потом внушавшее чувство острого отвращения. Нельзя сказать, что Цвика этого хотел, просто покорился ласковой, но настойчивой силе Боаза, а затем покорился судьбе и вскоре перебрался к нему жить.
Цвика улыбался, вспоминая, и в его улыбке не было грусти. Все так хорошо сложилось, о большем он не смел даже мечтать. Рядом серьезный, надежный партнер, верный, а главное – любящий. А что же он сам, Цвика? Конечно, и он тоже любит, но только немного по-другому, по-своему. Как человек, привыкший смотреть на мир сквозь прозрачный кристалл одиночества, пропускающий свет, но плохо пропускающий тепло.
Покончив с ужином, они убрали со стола, и Цвика снова примостился под окном, на диване, на сей раз с альбомом на коленях и тюбиком золотой краски в руке. Плоский тюбик с узким горлышком, из которого при легком нажатии можно выдавить тонкую светящуюся линию, ровную, будто прочерченную пером. Это гораздо удобнее, чем возиться с кисточками, тем более, что смешивать краски Цвике не нужно, он всегда рисовал одним цветом.
Он водил тюбиком по чистому листу, и на том медленно, штрих за штрихом, возникала знакомая картина: река, спокойная, застывшая в неподвижности; легкие, блестящие очертания облаков на небе; золотые камыши, чуть тронутые ветром, склонившиеся к самой воде. И Цвика слышал, да, отчетливо слышал, как в этой неестественной, словно стеклянной тишине дрожит и рвется сквозь прибрежные заросли горький и отчаянный, почти непереносимый для человеческого слуха звук.
Боаз подошел сзади, заглянул через плечо. И где Цвика мог такое увидеть? Реки в городе не было, а, вернее, была, но ее еще в незапамятные времена заключили в трубу и с глаз долой упрятали под землю. Из нее брали воду для городских нужд. Или это пейзаж из старого кинофильма, из числа тех, что пылятся на полках в архиве? Архив  считался закрытым, и доступ в него имели лишь немногие; но иногда некоторые из хранящихся там фильмов показывали по местному телевидению. Разумеется, Боаз их не смотрел, как и любой нормальный человек, но находились чудаки, которым нравилось всякое старье.
Как бы отвечая на незаданный вопрос, Цвика откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза и начал вполголоса декламировать когда-то давно, в школе, заученное стихотворение:
«Горький ветер ревет и беснуется,
Гонит рябь по вздремнувшей реке,
А в заливе болотная курочка
Вьет гнездо в золотом лозняке.
Этой птичке бессильной и крохотной
Я поведал бы сердце свое,
Но река, словно вечность, глубокая,
Отделяет меня от нее...»
- Что это за горький ветер? – спросил Боаз и бережно, осторожно, не желая потревожить углубившегося в свой мир художника, провел рукой по его волосам.
- Это ветер, который заставляет людей сбиваться с пути и забывать самих себя, - с готовностью пояснил Цвика. – Поступать необдуманно и часто вопреки собственным желаниям. Совершать ошибки, которые ломают потом их жизнь, подобно тому как река взламывает подтаявший весенний лед. – Он не видел, но знал, что Боаз за его спиной задумчиво кивает. – Он заставляет их не просто страдать, а страдать без всякого смысла.
- Что они чувствуют? – поинтересовался Боаз. – Отчаяние? Растерянность? Боль?
- Нет, не то... Не знаю... Они просто меняются и забывают все, что должны были  знать...
Боаз обнял Цвику за плечи, заставил его подняться на ноги.
- Пойдем, милый, уже поздно. Примем душ и пойдем спать.
Они задули свечи и ушли. И только снова потускневшая хрустальная ваза и подсыхающая картинка на столе всю ночь прислушивались сначала к звукам голосов, долетавших из спальни, затем к возне, чьему-то прерывистому дыханию и жалобному скрипу кровати; а потом – к тишине.

Глава 2

Мягкие, теплые дни начала сентября прозрачны и безоблачны, а ночи коротки; но по утрам в воздухе уже разлита вязкая прохлада. Цвика открыл стеклянные двери и нырнул из промозглой мути в тяжелую, влажную жару Оранжереи. Печально поздоровался с растениями - невысокими, но буйно цветущие кустами  с ярко оранжевыми соцветиями, без запаха, словно ненастоящими.  И все-таки это были единственные живые цветы во всем городе. И выращивали их, разумеется, не ради их красоты, а ради ягод, терпких, приторно-сладких, поспевающих только к ноябрю. Из них делали варенье и джем.
Сначала Цвика полил растения, потом приступил к прочим своим обязанностям в Оранжереях: проконтролировать влажность и температуру воздуха, почистить маленький водоем с мутно-зеленой, затянутой ряской водой, взять пробы почвы. А после этого сесть за стол в отгороженном стеклянной перегородкой закутке и перенести  данные в специальный журнал, составить отчет за вчерашний день, заполнить бланки на поставки оборудования и удобрений. Все нехитрые действия Цвика выполнял чисто машинально, время от времени украдкой бросая взгляд на часы. Он пытался убедить себя, что хочет побыстрее попасть домой, но лишь только рабочий день окончился, отправился, как всегда, бродить по городу (ничего не поделаешь, это уже вошло в привычку!), и не слишком удивился, оказавшись в знакомом заброшенном переулке. Оглядевшись, Цвика убедился с облегчением, что ни птицы, ни девушки здесь нет, да и странно было бы их опять встретить. Разве что у птицы поблизости гнездо? Как ни парадоксально, Цвика ни разу не видел в городе птичьих гнезд. Вполне возможно, что пернатые вьют их вот в таких укромных уголках.
Ну, вот и все, можно уходить. И не надо обманывать себя, будто он чего-то ждет; он ничего не ждет. Цвика присел на камень, с отстраненным любопытством разглядывая травинки, тонкие, начавшие желтеть колоски – уже осень, скоро пойдут дожди. Единственное знакомое ему в городе дерево облетит и превратится в черный, пугающий силуэт с двумя острыми ветками-рогами, торчащими прямо в небо. Еще ребенком, Цвика часто представлял себе, как эти рога проткнут небосвод, и оттуда, словно перья из разорванной подушки, посыплются на землю горячие золотые звезды. Наверное, земле будет больно от них; но люди – в который раз – не услышат ее сдавленного стона; а будут загадывать желания, глядя на крылатые огоньки, и радоваться, и верить, что счастье возможно.
- Привет! – послышался сзади чей-то непривычно высокий голос.
Цвика вздрогнул и быстро обернулся: ну, конечно, это была она. Та самая темноволосая девушка. На ней было нечто - и он вновь удивился причудливому покрою женской одежды - из тонкой, но непрозрачной, ярко-желтой материи, с легким осенним оттенком, и сама она была похожа на хрупкий, пожелтевший стебелек или блик света на серой стене, радостный, но неуловимый.
Мысленно Цвика сравнил стройную фигурку девушки со своей, и она показалась ему странной и как будто в чем-то неправильной. Впрочем, вполне вероятно, что и девушка, рассматривая его, пришла к аналогичному выводу.
- Что ты здесь делаешь? – вопрос Цвики прозвучал более грубо, чем ему хотелось. – Это наша территория.
- Разве? – удивилась девушка, но поспешно отступила в проем между прогнившими досками. – Я не знала, извини.
- Вот и стой там! – вырвалось у Цвики почти против его воли. – Мы не должны нарушать границ, - прибавил он уже мягче.
Девушка выглядела смущенной, словно ее поймали за совершением какого-то неприличного поступка, однако не уходила, а вместо этого присела на корточки, прислонившись спиной к забору. Подол ее платья желтым полукругом лег вокруг нее на землю, в пыль. Эта болезненно-яркая ткань притягивала к себе взгляд Цвики, он щурился, словно глядя на солнце, и снова с тоской думал, что самое лучшее для него сейчас – это встать и уйти. Но он знал, что не уйдет.
- Меня зовут Мириам, - сказала девушка.
- Мириам, - повторил он, словно пробуя имя на вкус. – Мириам... Можешь называть меня Цвикой.
Она смотрела на него золотисто-карими, по-детски широко распахнутыми глазами, но испуг, вызванный неожиданной встречей, уже прошел.
- Знаешь, Цвика, я никогда еще не видела мужчин так близко.
Цвика насмешливо кивнул.
- Не могу похвастаться обратным. И не скажу, что мне этого не хватало.
- Вы ненавидите нас? Да, наверное, это так... Мне всегда говорили, что вы – грубые, эгоистичные... люди, агрессивные и коварные, что вы... – она замерла на полуслове, видимо спохватившись и испугавшись.
Но Цвика только улыбался и, как ни странно, не проявлял ни малейших признаков агрессивности.
- Продолжай, что же ты?
- Если верить древним преданиям, раньше мужчины и женщины жили вместе... и не отгораживались друг от друга стенами...; но мне всегда было трудно представить себе, что такое тонкое и одухотворенное создание, как женщина, могло находиться рядом с таким... с таким...
Она явно не решалась называть вещи своими именами в его присутствии. Но Цвика все понял. И был поражен. Словно в опрокинутом зеркале увидел он свои собственные, с  детства усвоенные представления. Да и не только свои; все, кого он знал, были на сей счет абсолютно единодушны. Тонкое и одухотворенное создание! Женщина! Уж не издевается ли она над ним? Не может быть, чтобы она, действительно, так думала.
Мириам, по-видимому, неправильно истолковала выражение растерянности на его лице.
- Прости, я не хотела тебя обидеть. Мне всегда казалось, что из любого правила должны быть исключения. Ты не похож на остальных мужчин, - убежденно заявила она. – Ты не внушаешь мне ни страха, ни... - она мучительно подыскивала подходящее, не слишком оскорбительное для него слово, - сама не знаю, почему.
- А много ты нас видела? – полюбопытствовал Цвика.
- Нет, не много, - призналась Мириам. – Если честно, то совсем не видела. Но я знаю, что вы из себя представляете.
- Ничего ты не знаешь, - сказал Цвика с горечью, для него самого непонятной. «Но как же все-таки хорошо, - подумал он, - что законом разрешены только гомосексуальные браки. Мужчины и женщины – два параллельных мира,  настолько разные, что просто не способны понять друг друга». - У тебя есть подружка? – спросил он Мириам.
Девушка кивнула.
- И ты счастлива с ней, да?
Мириам неуверенно взглянула на Цвику, словно не понимая, что он хочет узнать.
- Да, она любит меня.
- А ты? Ты счастлива?
Какого он ждал освобождающего слова? Оранжево-золотое солнце над их головами  клонилось к скрытому за неровными зубьями стен горизонту. Переулок наполнялся тенями, серыми, скользкими, неуловимыми. Они заползали в каждую щель, прятались по углам и копошились там, словно мелкие отвратительные животные, становясь все темнее и темнее.
Но Цвика и Мириам не замечали их. Они сидели рядом, он – на камне, она – у его ног на траве. Страх исчез, и настороженное недоверие первых минут рассеялось, как легкий дымок в печальной голубизне быстро гаснущего неба. Их руки почти соприкасались... так странно, и все-таки наяву. Мягкие, бархатно-фиолетовые сумерки все больше скрадывали их столь разные лица и фигуры; оставался только блеск в глазах и голоса, звучавшие как бы отдельно от людей, и слова – такие похожие. Слова одного языка.
Когда Мириам рассказала Цвике, что работает в архиве, он искренне заинтересовался.
- И что там хранится, что? – спрашивал он жадно, почти с завистью. – Я так давно мечтаю проникнуть туда, хоть одним глазком посмотреть.
- Это очень трудно, не знаю, возможно ли. Старые книги, картины, фильмы.
- О чем они?
- О разном, - произнесла Мириам задумчиво, ее голос вдруг зазвенел в хрупкой вечерней тишине, высоко и в то же время странно-мелодично. – Ты знаешь, что такое простор? Когда  не было ни стен, ни улиц, а только поля до самого горизонта, поросшие цветами и травой, почти по пояс.  Как ты думаешь, что чувствовал человек в таком мире, среди цветов?
Цвика послушно закрыл глаза и попытался представить. Цветы... крупные, огненные; нет, лучше желтые, как солнечный свет... целое море солнечного света, которое не переплыть, не окинуть взглядом. И хрустально-аметистовый купол неба, смыкающийся с землей, где-то далеко-далеко. Нарисовать бы это.
Очевидно, последние слова он произнес вслух, потому что девушка вдруг встрепенулась.
- Ты хорошо рисуешь?
- Не знаю, - признался Цвика. – Мне не с чем сравнить, но, кажется, неплохо. Во всяком случае, мне несколько раз почти удавалось отобразить то, что я хочу.
- А что ты пытаешься изобразить?
- Ветер...
Цвика вызвал в памяти знакомый пейзаж – неподвижную реку и золотые камыши – и постарался, как мог, описать его Мириам.
- Я рисую только ветер, всегда, снова и снова, и мне кажется, что в этом есть какой-то смысл. Боаз не понимает и издевается надо мной, правда, осторожно, чтобы не обидеть, но я-то вижу...
Девушка молчала. Ее карие глаза тепло лучились в темноте, а на волосах лежали хрупкие паутинки призрачного зеленоватого сияния, последний прощальный отблеск догоревшей зари. И Цвика замолчал, и они вместе смотрели, как мягкая угольная чернота затягивает прозрачный небосвод над их головами, как робко начинают проклевываться сквозь нее первые серебряные ростки звезд.
- «Горький ветер ревет и беснуется....» - вдруг подсказала Мириам, и Цвика радостно и удивленно кивнул: она поняла его! – Знаешь, мне иногда представляется другая картина. Страна позабытых песен. Когда песня умирает, ее не хоронят в земле, как нас, людей; она просто улетает, как птица из клетки, и поселяется где-то в другом месте. Там, где в золотом тумане вздымаются синие горы, и огненное солнце падает в бездну; и каменистая тропа вьется среди скал, такая узкая, что только бесплотные звуки могут пройти по ней.
- Если наша душа – песня, - задумчиво произнес Цвика, - то ты сейчас говоришь о стране мертвых. «И если мне станет тесен, - прочел он по памяти, - наш мир, полный зла и горя, я в край позабытых песен отправлюсь искать покоя...» Кажется, так, не помню точно.
- Как удивительно... я первый раз встречаю человека, который читал эти стихи... Обычно все считают мои фантазии глупостью. И Эдна тоже. Она мне так и говорит: «Мириам, когда ты, наконец, станешь взрослой?»
Он не видел лица девушки, но в ее голосе ему послышалось волнение. Ее рука потянулась в темноте к его руке, слегка коснулась ее... осторожно, кончиками пальцев; но от этого легкого прикосновения Цвика вздрогнул. Он вскочил.
- Мы с ума сошли! Что мы тут делаем, да еще в такой час? Уже солнце село. Может быть, твоей подруге и все равно, но Боаз мне этого ни за что не простит! Я еще ни разу не приходил домой так поздно!
Мириам поднялась, отряхивая пыль с подола, ее тонкий силуэт в ярком платье туманно вырисовывался в сгустившемся мраке. Так светится в ночи опавший лист, целое лето вбиравший в себя живое солнечное тепло.
- Тогда, до свидания? Ты, наверное, часто здесь гуляешь, и, может быть, мы еще встретимся?
- Может быть, не знаю, - Цвика едва кивнул ей и быстро зашагал прочь, вдоль стены, моля Бога, чтобы не сбиться в неподходящий момент с дороги, и полной грудью вдыхая сухой и разреженный осенне-ночной воздух. Холодный воздух с легким привкусом горечи.

Глава 3

Он постоянно заставляет себя ждать. А приходит домой поздно, усталый, и очень быстро засыпает, когда Боазу так хочется в полной мере насладиться драгоценными минутами близости. Всегда отстраненный и замкнутый, порой почти недоступный. Отдельный... отделившийся... отгородившийся от мира целой системой стеклянных стен и перегородок, невидимых, но таких прочных, что, кажется, никакие ласки и мольбы не способны растопить их. Он и во сне сбрасывает с себя руку Боаза, и съеживается, откатывается на  край кровати... А иногда это сдержанное спокойствие вдруг прорывается такими неистовыми, отчаянными, на грани истерики, вспышками страсти, которые гаснут так же быстро, как и разгораются, что Боазу почти делается страшно. Страшно, горько и тоскливо. Где ты, Цвика? Ты как будто здесь, рядом, и все-таки бесконечно далеко.
Цвика. Непонятный, другой и одновременно до боли знакомый. Словно с детства запомнившаяся мелодия, которую знаешь наизусть и повторяешь постоянно, по многу раз в день, и в которой любая новая нота прозвучала бы неприятным диссонансом.
Любимый... Порой Боаз сравнивал его с цветком огня, распустившимся среди ледяной красоты вечных снегов. Но не таким он, Цвика, был последнее время, а странно-покорным и очень ласковым, как будто чувствовал себя в чем-то виноватым или просил защиты.
 Боаз вздыхает, садится на кровати и внимательно вглядывается в лицо спящего друга, почти по-детски ласковое и умиротворенное. Бледный свет луны пробивается сквозь чуть раздвинутые занавески, нежно серебрит упавшую на лоб прядь черных волос, прозрачными капельками скатывается по длинным опущенным ресницам и бесследно испаряется, как холодные росинки под лучами утреннего солнца. Еще два часа до рассвета.
Боаз поднимается, стараясь двигаться как можно тише, берет со стола альбом и уносит  в другую комнату. Зажигает свет и склоняется над рисунками, медленно переворачивая страницы. Вчера ему показалось, что Цвика рисовал что-то необычное, не такое, как всегда. Тогда это не вызвало тревоги, мало ли, мальчишка всегда был  фантазером и даже чуть-чуть не от мира сего. Но сейчас Боазу вдруг захотелось еще раз посмотреть. Цвика неуловимо изменился, интересно, почему?
Вот он, извечный речной пейзаж, непрерывные попытки нарисовать... что? Порыв ветра? Чарующая колдовской неподвижностью картинка, чаще в золотых, иногда в серебряных тонах... Может быть, серебристый цвет означает вечер? Всегда одно и то же – и как ему не надоест? Только с незначительными изменениями: здесь тростники чуть склонились, тут застыли прямо, точно натянутые струны, а вон там, на другом берегу, с краю, появился раскидистый, поникший к воде силуэт ивы, в ветвях которой как будто бы смутно угадывается гнездо какой-то птички.
Боаз перевернул очередную страницу, и вдруг совершенно иная картина предстала его взору. Неясные, слегка расплывчатые очертания темно-синих, утопающих в легком светящемся тумане гор; а за ними, на заднем плане, в клубящейся прозрачной дымке опускается за горизонт (или, наоборот, поднимается над ним?) огромное, огненно-золотое солнце. Это уже не мягкое, приглушенное золото прежних рисунков. Солнце яркое, горячее, Боаз почти физически ощутил, как оно слепит глаза. Непривычная тема, странно...  Боаз продолжал листать альбом. Еще один  пейзаж, только огненное солнце на нем взошло, и очертания гор стали четче. Э, да это, похоже, длится целую неделю. Цвика никогда не рисовал больше одной картинки в день.
«Нет», - прошептал Боаз чуть слышно, одними губами, еще ниже склоняясь над раскрытым альбомом. Нет, это не его, не Цвики, мироощущение, а что-то чужое, внушенное, принесенное извне. Неужели кто-то другой ему понравился, завладел его воображением... втерся в доверие? А, может быть, все проще: где-то вычитал – вот ведь у него сколько идиотских книг – да и рисует теперь.
Боаз  не мог больше сдерживаться. Прошел в спальню, резко включил свет. Цвика проснулся так же тихо, как спал. Не шевельнулся, не заворочался в постели, как обычно делает человек, когда его внезапно будят - просто открыл глаза. Взгляд его с безмолвным вопросом остановился на любовнике, стоящем у кровати с альбомом в руках.
- Вставай! Надо поговорить, - бросил Боаз.
- Подожди... дай мне одеться, - кротко попросил Цвика.
Боаз усмехнулся.
- Меня не смутит, если ты будешь разговаривать неодетым.
- Холодно...
Цвика нехотя выполз из-под теплого одеяла, неторопясь натянул брюки и рубашку (только пальцы чуть-чуть дрожали, когда застегивал пуговицы; и он знал, что это не укроется от внимания его друга), и босиком вышел в гостиную.
- Ну, что случилось? – спросил он, присев на стул около покрытого белой скатертью стола и неловко сложив руки на коленях.
Боаз молча швырнул перед ним альбом, открытый как раз на злополучной странице, и Цвика несколько минут изучал картинку. Сосредоточенно, как будто видел ее впервые.
- Да, так что? Это к стихотворению «Страна позабытых песен»... Ребекки Лур... Страна, «где синеют горы и солнце горит в тумане, где красит заря просторы – тот край, что придуман нами...» - прочел он негромко и выразительно, словно любуясь зарифмованными строчками. – Что тебя удивляет, Боаз?
- Ребекки Лур?! Что за вздор! Кто... тебе рассказал об этом?
Легкая тень печали пробежала по лицу Цвики. «Если я сейчас расскажу ему, - подумал он с грустью, - самая прекрасная песня в моей жизни прервется на полуслове. Самая красивая песня останется недопетой...»
- Прочитал. Ты ведь знаешь, - добавил он, словно извиняясь, - я много читаю.
- Много читаешь всякой чуши. Но... ведь это не твое, – Боаз пытался заглянуть ему в глаза, но Цвика отводил взгляд. – Скажи... ты полюбил кого-нибудь?
Цвика отрицательно покачал головой.
- Я люблю только тебя, Боаз, - сказал он очень серьезно и заметил, что его друг сразу  успокоился, поверил. Почему-то Цвике было сейчас очень тяжело видеть его доверие, но ведь он сказал правду, разве не так?
Небо за окном начинало светлеть, становясь мутно-серым, точно закопченное стекло, и влажные, зеленые блики тепло мерцали на отсыревших от ночной росы крышах соседних домов. Решив, что ложиться спать поздно, Боаз и Цвика вместе приготовили завтрак и молча поели. Все было, как всегда, разве что чуть раньше обычного. Потом так же вместе и так же молча убрали посуду и собрались идти на работу – времени еще оставалось много, можно было не торопиться. А в дверях Боаз вдруг остановил Цвику и заставил вернуться в комнату.
- А теперь, пожалуйста, расскажи мне, с кем ты встречаешься.
И Цвика не выдержал. То, что так долго и тщательно скрывалось, пряталось в самых потаенных уголках подсознания, вдруг вырвалось наружу, жгучими слезами подступило к глазам. Но и слезы не принесли облегчения, потому что они могут облегчить боль, но не страх, а Цвике было страшно. Он и сам не знал, чего боится и из-за чего плачет, но чувствовал, что отпираться дальше бесполезно. Он рассказал Боазу все.
Тот слушал его, пораженный.
- Я не понимаю... – произнес он, когда Цвика, наконец, замолчал. – Встречаться с женщиной, зачем? О чем вы, вообще, можете говорить?
- О нашем мироощущении. У нас много общего.
- У вас не может быть ничего общего, - сказал Боаз жестко. – У мужчины не может быть ничего общего с женщиной, тебе понятно?
Цвика кивнул, но в выражении его лица не было согласия. Он сидел на диване, ослабевший. В гостиной было холодно, и его трясло, как в ознобе.
- И... давно вы так... общаетесь?
- Чуть больше недели.
Боаз нетерпеливо прошелся по комнате, бесцельно переставляя с место на место предметы – подсвечник с подоконника на стол, кофейную чашечку с открытой полки буфета на подоконник, а потом обратно.
- Я полагаю, у вас все ограничивалось разговорами? – спросил он, не глядя на Цвику. – Или...?
Цвика вспыхнул.
- Нет! –сказал он быстро.
- Ну, хорошо... я даже рад, что все так объясняется. Я уверен, что это просто глупость... твоя очередная глупость. Самообман. Мне не хотелось бы думать, (и я так не думаю), что ты извращенец, - он бросил быстрый, выразительный взгляд на Цвику, сжавшегося от этих слов, - худший из извращенцев. Еще раз повторю, я так не считаю. Но если о твоих похождениях кто-нибудь узнает, о тебе могут пойти нехорошие разговоры. Скажи честно, ты сумеешь это выдержать?
Цвика растерянно пожал плечами. Боаз сел рядом, ласково обнял его, заглянул в глаза.
- Подумай о том, что я тебе сказал, дорогой, обещай, что этого больше не будет. Хорошо? О, Цвика! Какой ты еще ребенок...

Глава 4

Сидя за своим рабочим столом в Оранжереях и заполняя бланки наблюдений, Цвика то и дело бросал рассеянный взгляд в окно: на серые, выщербленные стены в грязных подтеках дождевой воды, на пожелтевшую траву, высохшую и ломкую, словно припудренную светящейся позолотой. На пыльную, еще не размытую ливнями улицу и тусклое небо. Жаль лета, оно было таким коротким. А теперь гудящий ветер выдувает из переулков последние остатки тепла. Нет, не ветер... ветра.
Он узнает их голоса, то резкие, пронзительные, то опускающиеся до вкрадчивого шепота. Слышит, как они переговариваются между собой, тихо рассказывают друг другу о чем-то, спорят... Истинные хозяева осеннего города, живущие здесь испокон веков, равнодушные, мудрые и свободные. Цвика не знает их языка, но понимает, что им нет никакого дела до людей. Слабые и безвольные человеческие существа слишком мелки для неукротимых порождений дикой стихии, слишком ничтожны. Ветра, как и птицы – всех видят, всех зовут, ни к кому не обращаясь по имени. Они живут только для себя и, вероятно, обретают в этом свое странное счастье. Но люди, беспомощные марионетки в руках Судьбы и Природы, покорны зову ветров.
Цвика подпирает голову рукой и углубляется в лежащий перед ним на полированной поверхности стола бланк. Сейчас ему хочется думать только о работе или – еще лучше – не думать ни о чем. Но он думает: об осени, о предстоящей скуке и холодах, о Мириам, которую не видел четыре дня. Хорошо бы поговорить с ней... пожалуй, она единственный человек, с которым ему сейчас хотелось бы поговорить. Ну, пусть не поговорить, а просто посидеть рядом, глядя, как медленно гаснет холодное вечернее небо. Но ведь он обещал Боазу не видеть ее больше.
Как странно все это. Боаз так разозлился, что даже обозвал его извращенцем. Извращенец, надо же. Разве его связывает с Мириам что-то кроме искренней дружбы? Или это тоже извращение?
Окно плотно закрыто, но Цвика чувствует, как ветер задувает во все щели, пронизывает  до костей. Не холодом, нет, а какой-то острой, болезненной тоской. Он зябко поеживается, бросает искоса взгляд в стоящее чуть поодаль, возле кипы незаполненных бланков, прямоугольное зеркало в латунной оправе. Видит в его мутно-зеленой глубине свои глаза: печальные, вдумчивые, дымчато-фиолетовые с легким налетом почти осенней желтизны. А в самой сердцевине зрачков черными, колючими точками тлеет страх.
Цвика отодвинул от себя бланки и встал. Открыл стеклянную дверь теплицы, и оттуда на него пахнуло терпким запахом стоячей воды и разомлевших на искусственном солнце листьев. Немного помедлив на пороге, Цвика вошел внутрь, отводя от дорожки гибкие ветви, словно длинные руки с раскрытыми ладонями протянувшиеся друг к другу через узкое пространство. Прошел и остановился возле маленького, полузаросшего бассейна с осклизлыми от времени кафельными стенками.
И...  будто порыв ветра прошелестел по листве, горячим маревом всколыхнулся в неподвижном воздухе. Хрупкая, словно надломленная тень метнулась Цвике навстречу. Мириам! Не соображая, что делает, он обхватил девушку за плечи, прижал к себе, пытаясь усмирить, успокоить бившую ее дрожь.
- Господи, Мириам! Ты что, совсем рехнулась? Зачем ты тут? Если тебя... если нас сейчас здесь увидят...
Она порывисто, отчаянно прильнула к нему. Словно невидимый барьер между ними был, наконец, сломан, и они больше не стыдились друг друга.
- Тебя не было... четыре дня... Я боялась, что ты никогда больше не придешь!
- Но ты... – Цвика не находил слов, - как ты могла? Не понимаешь, что будет, если нас застанут вместе?
Девушка тихо отстранилась от него, и слегка отвернулась, пряча слезы.
- Что будет, Цвика? Почему мы должны от кого-то прятаться? Почему мы должны бояться? Мы не делаем ничего плохого.
- Не делаем! – прошептал Цвика. – Тсс-с, тише...
Они услышали хруст гравия под чьими-то поспешными шагами. Цвика вжался в стену, насколько мог, заслоняя собой Мириам, хотя и понимал, что это бесполезно. Гибкие ветви раздвинулись, и из-за них к бассейну своей обычной вихляющей походкой вышел Меир или Меирка, как его ласково называли коллеги.
- Цвика, я..., - начал он, небрежно откинув со лба кокетливо уложенную челку, но, увидев испуганно прижавшуюся к стенке Мириам, остолбенел. Несколько долгих минут он ошарашенно смотрел то на девушку, то на Цвику, переводя взгляд с одного на другую и обратно. Потом в его глазах мелькнуло понимание, и он усмехнулся.
- Что вы тут делаете? Как ваше имя? – подчеркнуто вежливо обратился он к побледневшей Мириам.
- Мириам Галеви.
Она стояла, бессильно облокотившись на стену, но голос ее прозвучал удивительно спокойно.
- Цвика, я оставил отчеты на твоем столе, - сказал Меирка и, отвесив им легкий поклон, удалился.
Мириам кусала губы, глядя ему вслед.
- Прости... это я виновата.
- Через пять минут об этом узнает весь отдел, – теперь уже Цвика сдерживался, чтобы не заплакать, сказалось мгновенное нервное напряжение. – Хорошо, если не дойдет до твоего квартала.
- Обязательно дойдет. Не зря он спрашивал мою фамилию.
- Разве... тебе все равно? Ты не боишься?
Она смотрела на него со странным выражением на лице.
- Я знала, что когда-нибудь случится что-то подобное. Нельзя всю жизнь любить свое отражение в зеркале.
Цвика резко вскинул голову.
- Ты сама не понимаешь, о чем говоришь! Вот так, одним словом, отказаться от всего, чем мы живем... все перечеркнуть... Да во имя чего?
Мириам молчала, отрешенно следя взглядом за крупным водяным жуком, храбро нырявшим в непрозрачный, подернутый тусклой зеленью омут бассейна. Но в ее молчании, впрочем, как и в любом молчании, содержался ответ, вот только никто из них двоих не знал, какой. Им вдруг сделалось неловко, словно нечто, тщательно скрываемое даже от самих себя, было сказано, и одновременно странно легко.
Как будто решившись, наконец, на что-то, Цвика уверенно привлек девушку к себе. Ее узкая рука доверчиво скользнула в его ладонь.
- Пойдем отсюда. Незачем раньше времени нарываться на скандал. А то нас, чего доброго, побьют.
- Выходи сначала ты, - предложила Мириам. – А я попытаюсь проскользнуть следом.
- Какая теперь разница? – горько сказал Цвика. – Пойдем вместе.
Конечно, она была женщиной, но... он ощущал тепло ее руки, вдыхал непривычно тонкий аромат волос, темными змейками струившихся по спине. Все плыло и кружилось перед глазами от странного чувства нереальности. Цвике казалось, что на него рушатся стены; его привычный, хорошо знакомый и еще совсем недавно такой надежный мир обратился в пугающую и зловещую мистерию призраков. Все потеряло смысл, потускнело и поблекло, как прошлогодние театральные декорации – бессмысленная бутафория, бездарная имитация настоящей жизни. А жизнь, вот она – бьется тоненькой ниточкой в его ладони, последнее, что у него осталось. Так мало, и в то же время, так много.
А потом они долго гуляли по извилистым, узким, словно русла пересохших рек, переулкам, избегая выходить на широкие улицы. Пару раз попадавшиеся навстречу прохожие шарахались от них, но никто не попытался их остановить.
Они шли, взявшись за руки. Легкая сухая пыль кружилась перед ними по дороге, и ветер, с завыванием и свистом проносящийся по притихшему, отданному в его власть городу, бросал ее им в лицо – мелкие серые пылинки, забивавшиеся в глаза, в нос, горечью ощущавшиеся во рту.
- Ну, почему мы не можем вот так  встречаться... кому от этого плохо? Неужели нет такого места под солнцем, где мужчина и женщина могли бы быть вместе и не считаться извращенцами? – с тоской спрашивала Мириам, и в ее темных глазах печально тонул умирающий свет.
- Кем бы ты хотела считаться? – невесело усмехнулся Цвика. – То, что прежде называлось любовью, теперь  просто забытая песня... Ты хотела бы жить в таком мире, каким он был раньше?
- А ты нет? – девушка задумчиво смотрела перед собой, а ее теплые, чуткие пальцы едва заметно ласкали запястье Цвики. – Иногда я думаю, хорошо бы, если бы было два мира: один – для таких, как мы, другой – для таких, как Боаз и Эдна. Мне кажется, это было бы справедливо.
Цвика замедлил шаг и попытался представить себе... какой это был бы мир. Непростой, наверное, и непросто в нем было бы выжить. И все-таки, дающий последний шанс на счастье тем немногим, кто не сумел найти его в городе.
- Город – прекрасное место, - сказал он Мириам; вернее, не сказал, а подумал вслух. – Но ни один город не может сделать счастливыми всех, просто потому, что мы  слишком разные.
- Думаешь, других мест не существует? – спросила Мириам, и в ее голосе Цвике послышалось что-то такое... как будто она уже знала ответ. – Помнишь старый фильм «Долина ветров?» Ты знаешь, в каком году он был сделан?
- Очень давно? – предположил Цвика. – Когда еще не было города?
- Десять лет назад.
Конечно, Цвика помнил. Именно там, в «Долине ветров» увидел он те самые, на всю жизнь врезавшиеся в память кадры – петляющую среди высоких камышей реку, высокий берег, поросший остролистой болотной травой – которые он потом снова и снова будет рисовать тоскливыми вечерами, выдавливая из тюбика мягко светящуюся краску на белый лист. Нет, это явно снималось не в городе; это не мог быть город. И совсем недавно... Но где? Удивительное чувство охватило его. Как будто рядом с ними, в стене, вдруг образовалась брешь, и поток яркого солнечного света хлынул оттуда. Вот только подойти и заглянуть.
- Ты думаешь, там живут по-другому? – спросил Цвика, и сердце его нетерпеливо забилось.
- Не знаю... Кто может знать? Но, если это место где-то есть, значит, туда можно попасть. Я слышала – но это, конечно, большая тайна – что, если идти все время на запад, в ту сторону, куда каждый вечер опускается солнце, то город когда-нибудь кончится.
- На запад, - медленно, точно зачарованный, повторил Цвика, и город вдруг показался ему очень маленьким, а мир – очень большим. На запад, в страну, где в мягком, сиренево-золотом тумане догорает закатное солнце, где живут позабытые мелодии и люди, не похожие на нас. Там можно услышать шепот листвы над головой, вдохнуть запах настоящих цветов и увидеть далекий горизонт. Идти куда захочешь и дышать полной грудью, не опасаясь, что на тебя обрушатся стены. Страна, похожая на сказку... Неужели, это может быть правдой?
Да ведь он и так знал, что это правда, еще до того, как она сказала. Чувствовал, что это где-то есть; так же как и то, что когда-нибудь он уйдет туда. Разумеется, не один, а вместе с ней, с Мириам, она ведь все понимает. У него никогда не хватило бы сил решиться на такое в одиночку.
Вечером Цвика проводил девушку до отверстия в заборе, рокового входа в ее мир.
- Когда я снова увижу тебя? – спросила она тихо.
- Завтра, - улыбнулся Цвика. – Завтра мы снова встретимся... и мне хотелось бы, чтобы это было навсегда.
Она стояла так близко, что он чувствовал ее легкое дыхание на своей щеке. Их руки сплелись... инстинкт, более древний, чем окружавшие их стены, толкнул их в объятия друг друга. На какое-то мгновение Цвике показалось, что он прижимает к себе редкую, нездешнюю птицу с ярким оперением. Нечто драгоценное и хрупкое, как радуга, рожденная прихотливой игрой света на опущенных ресницах... как сон, от которого не хочется просыпаться. От острого ощущения счастья кружилась голова. Не разомкнуть бы рук.
Недоверчиво и бережно целовал Цвика теплые, раскрывшиеся навстречу его ласке губы девушки, и это было сосем не так, как целоваться с Боазом. Рядом с Боазом он всегда был слабым, он постоянно противопоставлял его силе свое одиночество. А теперь... Теперь он чувствовал себя сильным.
- Навсегда? Ты решил? – жадно спрашивала Мириам, и ее зрачки затягивали его, словно наполненные вакуумом черные дыры... куда-то глубоко, как будто в иное измерение, в иное время и пространство.
Цвика кивнул, слегка отстраняясь от нее; они без слов поняли друг друга.
Опрометчиво и нечестно было обещать такое, тем более сейчас, когда решение до конца не созрело; но он торопился сжечь за собой все мосты. Мосты, соединяющие его с городом.
Прекрасны слова, сказанные необдуманно, прекрасны решения, пришедшие, как вспышка молнии, на гребне эмоций, неосознанные и отчаянные. Прекрасны, но...
- Ты не пожалеешь об этом, Цвика, - прошептала Мириам, доверчиво прильнув к нему, а он гладил ее волосы, словно хотел успокоить, защитить. И, наверное, искренне верил, что сможет.

Меньше всего на свете ему хотелось сейчас возвращаться домой и объясняться с Боазом, которому (конечно!) уже было обо всем известно. Цвика мог бы переночевать в другом месте, в своей прежней квартире, если только в нее никто не вселился; в чужом подъезде, нетопленном, но все-таки дающем защиту от ветра. На улице, наконец – просто бродить в темноте по лабиринту кривых переулков, всю ночь напролет, до самого рассвета. А утром дождаться Мириам и отправиться в путь... а там – что Бог даст.
Что угодно было бы легче, тем более, что ночи в сентябре не очень холодные. Но сбежать, ни слова не сказав человеку, с которым прожил в любви и согласии  пять лет - это было бы поступком труса, более того, бессовестного эгоиста. Боаз всегда был великодушен и добр, и уж чего-чего, а подобного скотства по отношению к себе никак не заслуживал.
И вот, поднимаясь по узкой, плохо освещенной лестнице, Цвика напустил на себя вид независимый и уверенный, хотя на сердце было так тяжело, что болела грудь, и каждый вдох давался с трудом.
Он не хотел признаться самому себе, что боится.
Разумеется, Боаз стоял в дверях, и, стоило его другу войти, отступил на шаг назад и, размахнувшись, с силой ударил его по лицу раскрытой ладонью. Цвика опустил глаза. Он не ожидал пощечины, зная, что Боаз не терпит рукоприкладства; но, наверное, так, действительно, было лучше. Иногда проще сносить побои, чем молчаливый упрек.
Внутренне сжавшись, Цвика приготовился к продолжению, но Боаз овладел собой.
- Ведь я тебя предупреждал, - сказал он жестко. – Вот чего стоит твое слово, Цвика. Ты опозорил и себя, и меня своей извращенной связью. Я должен был бы сейчас выгнать тебя из моего дома, но я этого не сделаю.
В его словах прозвучала такая неподдельная горечь, что Цвика поднял голову.
- Почему?
- Потому, что тебе некуда идти.
- Разве тебе не все равно?
- Нет, Цвика, как ни странно, нет, - Боаз помолчал, сосредоточенно изучая замысловатый рисунок паркета на полу, словно надеялся вычитать там ответ на свои невысказанные мысли. – Если теперь тебя и не выгонят из Оранжерей, то будут относиться так, что ты сам вынужден будешь уйти. Тебе не на что будет жить, от тебя все отвернутся. Конечно, когда-нибудь все забудется. Почти забудется, я хочу сказать. Но ты останешься один, и тебе будет очень тяжело. И не делай вид, что тебе никто не нужен, я знаю, что это не так.
Цвика упрямо покачал головой и прислонился спиной к дверному косяку.
- Это не так, - согласился он. – Мне нужна Мириам. Я... мы хотим уйти вместе, куда-нибудь, прочь из города, – и, заметив многозначительную усмешку, тенью промелькнувшую по лицу Боаза, быстро добавил. – Я люблю ее.
Цвика и сам не понял, как вырвалось у него это слово, но теперь, когда оно было сказано, он вдруг почти поверил, что это правда. Ведь только любовь могла служить оправданием тому, что он собирался сделать.
Боаз удивленно вскинул брови, потом решительно взял Цвику за руку, настойчиво увлекая вглубь квартиры.
- Пойдем, дорогой, незачем нам тут стоять в коридоре, - произнес он тем особым тоном, каким обычно говорят с тяжело больными или с детьми.
- Ты ошибаешься, говоря, что мне некуда идти, - слабо сопротивлялся Цвика. – Ты ошибаешься, что я...
Боаз сел на диван и посмотрел на любовника снизу вверх. В его глазах, точно в мутных озерцах боли плавали холодные и чистые зеленые искры. Как блуждающие болотные огни в удушливом тумане.
- Нет, это ты ошибаешься, Цвика. Поверь мне, я ведь старше тебя: город, что вокруг нас, может где-нибудь кончиться; но тот город, что у тебя внутри, не кончится нигде и никогда. Ты здесь родился, а значит, никуда тебе отсюда не уйти.
Цвике было тяжело слушать его слова; они падали на его беззащитное сердце каплями раскаленного металла, оставляя глубокие, кровавые ожоги, которые не скоро заживут. Зачем пытаться посеять в нем сомнение – его все равно не остановить. Все пути назад отрезаны... Зачем длить бессмысленную, невыносимую для обоих пытку?
Нетерпеливо пожав плечами, Цвика ушел в рабочий кабинет Боаза и закрылся там.
Стемнело, и такая пустота воцарилась в мире, окутала крепко спящий город мягкой, непрозрачной тканью, что даже мертвенный свет луны не смог пробиться сквозь плотно сомкнутые тучи. Такая пустота, что казалось, ни одной живой души не осталось в призрачном царстве осени, только голые камни и такая же голая земля... мелкой пылью струящаяся в холодных потоках загустевшего ночного воздуха. Цвика зажег настольную лампу, и она склонилась над гладко отполированной поверхностью сверкающими стеклянными подвесками, словно плачущее дерево к воде. Он достал из ящика стола карманное зеркальце и долго вглядывался в свое отражение полными слез глазами. Любить зеркало... В этих словах Мириам было что-то неправильное. Так же как и в том, что говорил ему сегодня Боаз. И в том, что он сам, Цвика, собирался сделать. Но, если бы он все-таки решил остаться, то и это тоже было бы неверно. Потому что в окна заглядывала осень, а по улицам города прогуливался ветер - горький, злой ветер обманчивой судьбы и неправильных решений. И никуда от него не деться; он задувает во все поры, проникает в каждое сердце, для него одного не существует никаких стен и никаких придуманных людьми запретов. Он чужой в этом мире и заставляет нас чувствовать себя чужими друг другу и самим себе.
Цвика устало закрыл глаза и, не цепляясь больше за меркнущее сознание, отдался на волю ветра, ратворился в нем. И тут же его повлекло, осенним листком потащило по темным, пустым переулкам, швырнуло в неистовой ярости на водосточную трубу. А потом ветер стих и пошел холодный дождь.

       Глава 5

Открыв глаза, Цвика обнаружил, что лежит на кровати, в спальне. Очевидно, после того, как он заснул, сидя и уронив голову на руки, Боаз перенес его сюда, заботливо укутал теплым шерстяным одеялом. Сам, конечно, спал в гостиной, на диване. Цвика сонно потянулся, сероглазое осеннее утро с легкой улыбкой смотрело ему в лицо. И он не мог не улыбнуться ему в ответ; хотя на душе было не радостно. Прошедший день казался тяжелым сном. С одной лишь разницей: обещание, данное во сне, не нужно выполнять, за сказанные второпях слова не нужно расплачиваться... и никто из персонажей твоего сна не призовет тебя к ответу, как бы ни был ты перед ним виноват. Увы, в жизни все не так. Цвика встал и, двигаясь по комнате, как сомнамбула, стал собирать вещи. Боаза нет дома. Что ж, тем лучше, Цвике проще будет уйти. Он оставит записку, попрощается, попросит прощения.
Цвика запихивал в сумку какую-то одежду, белье... так же машинально сунул сверху альбом и краски. Не все ли равно, что взять? Так или иначе, оставить придется слишком многое. Цвика вздрогнул и очнулся. Что он такое делает? Ведь сначала надо бы умыться и позавтракать. Не пойдет же он голодным, в самом деле; одному Богу известно, когда и где ему теперь удастся поесть.
За заплаканным стеклом неприветливо серела узкая полоска неба, зажатая между черными гребнями стен; злобно моросил мелкий осенний дождь. Но не от этого сжималось сердце, и слезы, непрошенные, набегали на глаза. Цвика стоял посреди комнаты, уронив к ногам почти собранную сумку, и со странным выражением лица рассматривал знакомые вещи, все те, обыкновенные, незначительные на первый взгляд предметы, составлявшие их с Боазом совместный быт.
Он как будто видел их впервые: чистая белая скатерть со скромной вышивкой по краям и искусственные цветы на столе. Пять лет назад, когда совсем юный Цвика впервые переступил порог квартиры Боаза и робко остановился посреди гостиной, стараясь казаться независимым и взрослым, эта ваза с цветами первой привлекла его взгляд, и уже тогда он про себя похвалил вкус нового друга. Застекленный сервант с чайной посудой; миниатюрные, ярко раскрашенные фарфоровые чашечки, целиком умещавшиеся в ладони. Зеркало у входа, часто ловившее их быстрые тени: метнувшиеся навстречу друг другу, снова разошедшиеся, слившиеся в долгом поцелуе. Книги, которые Цвика любил читать и перечитывать темными осенне-зимними вечерами, а иногда и просто листать страницы, выискивая и них отрывки, созвучные его собственным мыслям.
Дом, который ему предстояло покинуть, чтобы никогда в него не вернуться. Просто четыре стены, столько всего вместившие, столько видевшие и пережившие вместе со своими хозяевами.  Цвика почувствовал внезапную сласбость, такую сильную, что ему пришлось сесть. Уйти отсюда, навсегда? Он и не подозревал раньше, как глубоко врос корнями в этом дом, в повседневные привычки; он, когда-то так мало считавшийся с ними... Теперь каждый его шаг по оставляемому дому отзывался болью во всем теле.
Уйти, куда, в промозглую осеннюю сырость? С кем, с этой девушкой, с Мириам? Она  представлялась ему лучом солнца в тумане, песней, солнечной осенней листвой... но не частью дома. Сможет ли когда-нибудь стать, он не знал, да и откуда ему было знать? Для дома недостаточно только крыши и четырех стен.
Страшное бессилие овладело Цвикой, он понял, что никуда отсюда не уйдет... никогда. Да как он мог помыслить о таком? Он был не в себе, болен, опьянен горьким ветром, но теперь сознание постепенно возвращалось к нему.
Вместе с этим решением пришло облегчение. Цвика подошел к столу, скомкал в руке чистый листок, на котором собирался написать записку Боазу, и сунул измятую бумажку в карман. Боаз простит его. Конечно, вначале будет нелегко. Цвика не сомневался, что на работе над ним станут издеваться, избегать его, может быть, в глаза называть извращенцем. Боазу тоже будут говорить всякие гадости и, придя домой, тот станет выплескивать их горькими упреками.
Слезы, отчуждение, презрение окружающих – вот расплата за изменчивый призрак надежды, которым он, Цвика, на мгновение позволил себе увлечься. Возможно, иногда его будет мучить тоска по несвершившемуся. Но только иногда... Так пройдет осень. А потом зима занесет глубоким снегом печальные воспоминания. Все забудется. Мириам и ее странная сказочная страна. Мечтательная темноволосая девушка с непривычным для слуха, звучащим, как далекая музыка именем и теплыми губами. Наверное, она тоже забудет его и останется в городе, а, может быть, уйдет одна. Кто знает, не лучше ли ей и в самом деле уйти... А весной начнется новая жизнь.
Цвика совсем успокоился, тоска отступила, мысли текли отстраненно, равнодушно. Слезы высыхали на глазах, как яркие, прозрачно-синие сапфиры в дрожащих отблесках занимавшегося дня. Надо будет позвонить в городскую аварийную службу, чтобы отремонтировали проломленный забор. Конечно, не в заборе дело, но это было бы символично. Ничто не должно проникать сюда с той стороны.
Рука Цвики потянулась к телефону, медленно сняла трубку. Что-то мягко толкнуло оконное стекло. Ветер. Он прошел по притихшему городу и вернулся обратно, в Долину ветров. Взволновал, растревожил золотые струны прибрежных камышей, извлек из них высокий, трепещущий, долго не смолкающий звук. И снова Цвика узнал его. На мгновение, всего лишь на мгновение, закрыл глаза. Чья-то рука водит тонкой золотой кистью по бумаге. Чей-то голос, нет, не чей-то, а его, Цвики, читает тихо и размеренно печальные, давно позабытые и в то же время удивительно знакомые стихи:

«Горький ветер ревет и беснуется,
Гонит рябь по вздремнувшей реке,
А в заливе болотная курочка
Вьет гнездо в золотом лозняке.

Этой птичке бессильной и крохотной
Я поведал бы сердце свое,
Но река, словно вечность, глубокая,
Отделяет меня от нее.

Та река поросла до излучины
Рыжей тиной, осокою слов.
Здесь смотреть стану, злой и измученный,
Как выводят на воду птенцов.

Тростники беззащитные клонятся,
Точно больно им прямо стоять;
Что забыто - однажды исполнится,
Что уйдет – возвратится опять.

Так сбылось твоей воли пророчество:
Неуемному ветру назло
Буду горько стоять в одиночестве
И смотреть на чужое гнездо.

Не спуститься в тенистые заводи,
Не доплыть до других берегов;
Ослабела душа от усталости,
И от запаха горьких ветров...» 
Вам понравилось? +18

Рекомендуем:

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

7 комментариев

+ -
+4
Мария Офлайн 19 сентября 2019 21:37
Поэтичный и грустный до горечи рассказ.Очень очень понравился.Автору низкий поклон.
Гость Джон Маверик
+ -
+1
Гость Джон Маверик 20 сентября 2019 01:35
Цитата: Мария
Поэтичный и грустный до горечи рассказ.Очень очень понравился.Автору низкий поклон.


Мария, огромное Вам спасибо!
+ -
+5
Татьяна Шувалова Офлайн 21 сентября 2019 13:27
Перечитала и опять те же ощущения-Потрясающе!!!
Джон,благодарю от всей души за восхитительную работу!))
+ -
+1
Джон Маверик Офлайн 23 сентября 2019 21:18
Цитата: Татьяна Шувалова
Перечитала и опять те же ощущения-Потрясающе!!!
Джон,благодарю от всей души за восхитительную работу!))


Татьяна, спасибо!
+ -
+7
Кот летучий Офлайн 27 сентября 2019 17:13
Всё правильно, говорит Кот. Так и должно быть там, где женщины и мужчины живут в разных мирах... А разве в нашем мире они не разделены той же стеной непонимания, предубеждений относительно друг друга и разных интересов? Только если герои рассказа (хотя бы даже теоретически) могли бы уйти из Города в другие места, где их приняли бы, как нормальную и правильную пару, то из нашего мира, на самом деле, бежать некуда.
Да, усмехается Кот, и не надо говорить о толерантности Европы или Америки! И там бывают расстрелы в гей-барах, убийства на почве нетерпимости и прочие прелести. А главное, что всё равно, пара геев живёт по нормам и обычаям гетеросексуального мира, в рамках его контента и дискурса... Геев просто включили в список разрешённых вариантов нормы, вот и всё. Остальные механизмы - семья, усыновление детей, наследование и прочее - всё как у всех, то есть, у них, гетеросексуальных.
Это вы, ребята, легли под общий пресс, а не добились для себя своего... Понимаете? Нет, похоже, пока не понимаете. Ладно, у Кота девять жизней, он не гордый, подождёт, пока дойдёт. И до них, и до вас. Чао, дорогие мои! Не вздумайте уходить из своего Города. Там настоящая жизнь, а не игры в супругов и приёмных родителей.... Почему-то Кот уверен, что она вам не понравится.
+ -
+2
Джон Маверик Офлайн 28 сентября 2019 01:55
Цитата: Кот летучий
Всё правильно, говорит Кот. Так и должно быть там, где женщины и мужчины живут в разных мирах... А разве в нашем мире они не разделены той же стеной непонимания, предубеждений относительно друг друга и разных интересов? Только если герои рассказа (хотя бы даже теоретически) могли бы уйти из Города в другие места, где их приняли бы, как нормальную и правильную пару, то из нашего мира, на самом деле, бежать некуда.
Да, усмехается Кот, и не надо говорить о толерантности Европы или Америки! И там бывают расстрелы в гей-барах, убийства на почве нетерпимости и прочие прелести. А главное, что всё равно, пара геев живёт по нормам и обычаям гетеросексуального мира, в рамках его контента и дискурса... Геев просто включили в список разрешённых вариантов нормы, вот и всё. Остальные механизмы - семья, усыновление детей, наследование и прочее - всё как у всех, то есть, у них, гетеросексуальных.
Это вы, ребята, легли под общий пресс, а не добились для себя своего... Понимаете? Нет, похоже, пока не понимаете. Ладно, у Кота девять жизней, он не гордый, подождёт, пока дойдёт. И до них, и до вас. Чао, дорогие мои! Не вздумайте уходить из своего Города. Там настоящая жизнь, а не игры в супругов и приёмных родителей.... Почему-то Кот уверен, что она вам не понравится.


Все правильно. Приходится жить по правилам гетеросексуального мира. Других-то не знаем. Или нужно выйти за пределы того города, который у нас у всех внутри, а это почти невозможно.
+ -
+2
Владимир Офлайн 29 сентября 2019 14:05
Цитата: Кот летучий
А главное, что всё равно, пара геев живёт по нормам и обычаям гетеросексуального мира, в рамках его контента и дискурса... Геев просто включили в список разрешённых вариантов нормы, вот и всё. Остальные механизмы - семья, усыновление детей, наследование и прочее - всё как у всех, то есть, у них, гетеросексуальных.
Это вы, ребята, легли под общий пресс, а не добились для себя своего...

Согласен и подпишусь, но, боюсь, что геям создать свой, отличный от гетеросексуального, мир не дано. И дело не в страхе или закоснелости. Так же и Кумранская община не способна была передать христианство последующим поколениям. Да-да, все дело в наследовании. Безусловно, геи (квиры) - возлбновляемый ресурс, но наследование здесь невозможно, поскольку требуется постоянный приток свежей крови из соседнего гетеросексуального мира. Таким образом, все, что может быть создано, будет лишь отражением, так сказать, первоисточника. Вот поэтому-то,
Цитата: Кот летучий

Не вздумайте уходить из своего Города. Там настоящая жизнь, а не игры в супругов и приёмных родителей.... Почему-то Кот уверен, что она вам не понравится.

уйдя из Города, человек сделает круг и вернется туда же. Вспомните Град обреченный Стругацких
Наверх