El Miriel

Ветер с Атлантики

Аннотация
Разные ветра дуют на атлантическом побережье Англии и Соединенных Штатов Америки, разные люди там живут, но однажды их может свести судьба, и любовь всё равно окажется сильней любых страхов и сомнений.


========== Глава 1 ==========
Одни уходят, не оставив след, 
Других следы прибой времен стирает, 
А кто-то оставляет шрам в душе, 
А кто-то саму душу забирает. 

© Маргарита Фортье

Не знаю, можно ли считать странным, что я помню не то что нашу первую встречу — я помню даже первый раз, когда услышал его имя. Наверное, это не очень странно — помнить какие-то мелкие подробности о дорогом тебе человеке. О самом дорогом из людей, ставшем им скорее вопреки, чем благодаря.
Тогда был октябрь, начинало холодать, и беспрепятственно гуляющий по улицам ветер с Гудзона казался бесконечным. Мы — я и трое коллег, как обычно, выбрались на ланч в небольшую кафешку, расположенную в паре кварталов от нашего офиса: готовили там вкусно, а цены были смехотворно низкими.
Наша компания «Хайлайн Индастриз» занималась строительством, ну, если не всего на свете, то очень многого. Разумеется, это был не огромный концерн, фирма была не особо большой, но ее история насчитывала уже более полувека, а репутация крепкого и надежного исполнителя вполне заслуженной.
За пару дней до этого «Хайлайн» получил неплохой заказ на строительство сети небольших отелей в «викторианском» стиле. Эти отели позиционировались как кусочки старой доброй Англии в современной Америке, были расчитаны, в основном, на молодоженов и пожилых супругов среднего класса, то есть должны были быть уютными, добротными и обязательно — с британской атмосферой.
То, что именно наша компания получила этот заказ, было даже закономерным: контрольный пакет акций «Хайлайна» принадлежал англичанам. Правда, их участие в деятельности фирмы обычно заключалось в приезде на собрание акционеров раз в год и присутствии на организованном по этому случаю банкете. Всё остальное время их вполне устраивали присылаемые руководством отчеты: фирма работала как часы, а прибыль росла.
Но тут они неожиданно проснулись, видимо, взыграла британская гордость: как так, американцы — и английский дух.
Сегодня с утра пришла новость, что из туманного Альбиона пришлют архитектора, который будет курировать этот заказ и, видимо, следить, чтобы пресловутый дух был передан правильно. Как будто наши дизайнеры совсем ничего не понимали в декоре помещений и мебели начала 20-ого века.
Во время ланча коллеги бурно обсуждали эту новость — она вызвала закономерное возмущение: новый, никому не известный и навязанный босс и всё такое, про метлу.
Я в обсуждении участвовал без особого энтузиазма — у меня в тот момент давала трещину личная жизнь, и это волновало куда сильнее, чем таинственный архитектор, до приезда которого еще надо было дожить.
С Риком вместе мы жили почти год, но уже некоторое время эта совместная жизнь начала становиться невыносимой — и не в последнюю очередь из-за моей работы: мы делали этот проект под чутким и строгим надзором руководства, часто приходилось задерживаться в офисе, что вызывало у моего любовника приступы ревности. Абсолютно ничем не обоснованной. Кроме, наверное, того, что после схлынувшей слепоты влюбленности становилось очевидным, что мы слишком разные люди и нам друг с другом просто… скучно.
Рик был манекенщиком: голубоглазый светловолосый красавец, ухоженный, со спортивной фигурой, я, в принципе, на внешность тоже не жаловался, зеркало меня более чем радовало, а уж как первое время с завистью охали знакомые — мол, вот бывает же, два таких симпатяги и вместе. Самолюбию льстило, что скрывать.
Я уже вошел в тот возраст, когда тихий вечер дома, мирный ужин и просмотр хорошего фильма начинают привлекать больше, чем бурная ночь в каком-нибудь клубе, алкогольный угар и утро в чужой постели. Хотя, меня и раньше подобный образ жизни не слишком-то привлекал. Наверное, я жуткий зануда, не знаю.
С Риком в этом мы сошлись: я в силу характера и склонности к домоседству, он — из-за профессии и необходимости тщательно за собой следить. Конечно, он не пил, не курил, правильно питался, рано ложился спать — ведь на следующий день фотосессия или показ, выглядеть надо на все сто.
В общем, наша совместная жизнь напоминала жизнь давно уже притершихся супругов — тихо, размеренно. Скучно. Не то чтобы мы совсем никуда не выбирались, но делали это редко: ужин в ресторане, поход в кино.
У нас было не так много общих тем для разговоров — я мало что понимал в косметике, шмотках и брендах, он — в строительстве, электричестве и современной прозе.
А уж ревность и скандалы на пустом месте я выносил с трудом. Становилось очевидным, что долго наша идиллия не продлится, да и вообще идиллией не была никогда, но расставаться с человеком, с которым прожил уже немалое время, привык, привязался, всегда не очень просто, хотя бы в силу привычки.
— Ты уснул что ли, Флеминг? — заржал Абернати, мой сосед по кабинету и коллега-инженер по проектированию энергосетей.
Я вернулся в реальность, задумчиво поглядел на тарелку с остывшим ланчем и спросил:
— И много я пропустил?
Коллеги смеялись надо мной, совершенно этого не скрывая.
— Да не очень, — ответил Смит. — Что скажешь-то? О явлении некоего Дэниела Уильямса народу?
— Скажу: явится — посмотрим. Толку в вашем благородном возмущении никакого, раз уж заокеанское правление решило прислать нам няньку.
Дальше беседа перетекла в бурное обсуждение мнения англичан о нашей некомпетентности.
Имя Дэниел Уильямс запомнилось, но не задержалось в моей голове.

***

Пару дней спустя, вернувшись вечером домой, я обнаружил пустую квартиру, распахнутый шкаф с голыми полками и записку на кухне с пространными рассуждениями об исчерпавших себя отношениях. Отношения и правда себя исчерпали, потому что единственное, что я в тот момент почувствовал — это облегчение и благодарность за то, что Рик ушел первым и без скандалов и выяснений.
Сосредоточиться на работе у меня получилось легко — я был из того счастливого меньшинства, кто действительно занимается любимым делом и работает на любимой работе. Сечение кабелей, напряжение тока, распределительные щитки были моей стихией, в которой я чувствовал себя комфортно.
Офис погудел, обсуждая приезд английского архитектора, потом затих, потом, по мере приближения даты его приезда, начал гудеть заново.
И вот день Х настал. 
— Сегодня! — торжественно приветствовал меня Абернати, когда я вошел в кабинет. — В двенадцать общее собрание. Аткинс будет представлять коллективу мистера Дэниела Уильямса.
— Угу, — буркнул я, снимая пальто и усаживаясь за свой рабочий стол. — Сейчас описаюсь от радости.
До указанного времени я спокойно работал, не очень-то отвлекаясь на мысли о предстоящем собрании.
Абернати потащил меня в конференц-зал без десяти двенадцать, ему, видимо, не терпелось увидеть нового начальника. Он ерзал в кресле, но слава богу молчал, пока я рассеянно листал разложенные на столе бумаги с презентацией отелей.
Почему-то Дэниел Уильямс представлялся мне невыразительным мужчиной под стать своему имени: лет за сорок, худощавый, светловолосый, с постным лицом пуританина.
Зал постепенно наполнялся, коллеги вполголоса переговаривались и замолчали, только когда Чарльз Аткинс заглянул в дверь и бросил: «Все в сборе, отлично!» Через пару минут он уже по-нормальному вошел в зал, а следом за ним появился и другой мужчина.
Я оказался очень — очень — неправ в своем представлении о Дэниеле Уильямсе. Он был высоким, широкоплечим и темноволосым. Темно-серый костюм-тройка как влитой сидел на атлетичной фигуре, а лицо… Постным оно точно не было, скорее — хищным, властным и породистым. Возможно, высокомерным из-за почти ощутимого кожей холода, исходящего из серых, пронзительных глаз.
В общем, впечатление он производил. Боссом он будет требовательным, жестким, не спускающим халатности, об этом просто кричало каждое его движение — уверенное, отточенное.
Меня он заворожил настолько, что я с некоторой досадой почему-то подумал, что он наверняка не по моей части.
А потом он заговорил. Голос у него был низкий, глубокий, спокойный и в противоречие с несколько холодной внешностью — теплый. Его небольшую речь о том, что он рад познакомиться и надеется на продуктивное сотрудничество, я слушал почти с удовольствием.
Украдкой осмотрев коллег, я заметил, что все выглядят несколько ошарашенными. Впечатление Дэниел произвел не только на меня.
Выходя из конференц-зала после окончания встречи, Абернати только досадливо, но не без доли восхищения выдохнул:
— Да он какой-то гребаный лорд.
И кличка Ледяной Лорд приклеилась к Дэниелу Уильямсу моментально, но произносилась тихим шепотом и всегда — с невольным уважением.

========== Глава 2 ==========

Я не угадал внешность Дэна, но с характером не ошибся. Как оказалось много позже, я вообще почти всегда хорошо его чувствовал, даже когда и не подозревал, насколько мои ощущения близки к истине. Я никогда не верил во всю эту романтическую чушь про вторые половинки, но другого разумного объяснения этому странному факту, кроме как родственные души, найти не могу до сих пор.
Офис раскололся на две половины. Женская часть пришла от Дэниела Уильямса в восторг. Они моментально узнали, что он не женат, и тут же возвели его в ранг «принца на белом коне», говорили о нем с томными вздохами и мечтательно затуманенными глазами, будто ждали, что с минуты на минуту он влюбится в самую серую из наших офисных мышек, сделает ей предложение прямо в общем холле и немедленно увезет в дождливый Лондон. То, что ему еще несколько месяцев придется плотно заниматься нашим «викторианским» контрактом, им в голову то ли не приходило, то ли казалось несущественным. Если в коридоре встречалась пара-тройка с загадочным видом шушукающихся девушек, можно было быть уверенным, что говорят они о Дэниеле.
Мужчины были настроены менее радужно.
Первым досталось геодезистам. Правда, если Тони Гарфилд регулярно плакался в курилке о требовательности новоявленного Лорда, то его напарник, Джим Форест, пожимал плечами и говорил, что не видит ничего странного в педантичности Уильямса, характер такой. Дотошный и внимательный к деталям.
Абернати мрачно шутил, чтобы я готовился: мы и «сантехники», как называли ту парочку, что занимались водопроводно-канализационными коммуникациями, должны были стать его следующими жертвами. 
Меня эта перспектива не сильно пугала — я считал себя крепким профессионалом и в качестве своей работы и расчетов был уверен. А вот Винсу было из-за чего дергаться, тот не всегда был внимателен, мог допустить глупые ошибки, признавать которые он не умел и не любил, так что Лорда он побаивался совсем не зря.
А потом произошло кое-что такое, что ненадолго отложило нашу неизбежную экзекуцию.
В тот день, спустя почти полторы недели после появления в нашем дружном коллективе Дэниела Уильямса, в курилку мы ввалились, со смехом обсуждая роман Бетти из бухгалтерии и Рона, одного из дизайнеров. Парочка была колоритной, а их отношения — достаточно неспокойными, и в курсе их перипетий весь офис оказывался моментально. Перебрасываясь фривольными фразочками об их очередной размолвке, связанной, судя по всему, именно с англичанином, магических чар которого не удалось избежать и бухгалтерше, я, Абернати, Смит и Форест вошли в комнату и тут же заткнулись. Там был он. Стоял у окна и курил. Это было неожиданно — за всё прошедшее время мы ни разу не видели Уильямса здесь; он, казалось, вообще из своего кабинета не высовывался, только работал как проклятый: приходил раньше всех, а уходил гораздо позже, охрана донесла.
Опешив от неожиданности, все, кроме меня, прикончили сигареты довольно быстро и в гробовой тишине. Я же вообще курил не так часто, иногда и не каждый день, поэтому делал это медленно — не привык по-другому. Коллеги поспешно ретировались, оставив нас вдвоем, но меня это не напрягало. Уильямс мне скорее нравился, было в нем что-то, притягивающее внимание. Может, тот самый английский дух?
И смотреть на него мне тоже нравилось, чем украдкой я и занимался, пока медленно тянул свою несчастную сигарету.
Неладное я понял не сразу: Дэниел стоял ко мне в полоборота, прямой и отстраненный. А потом он затушил докуренную сигарету и тут же достал новую. И я заметил странную вещь — у него дрожали руки. А лицо было спокойным — слишком спокойным.
Не знаю, что помешало мне уйти. Не знаю, что заставило меня смотреть на него всё пристальней и с каждой секундой всё яснее понимать, что что-то не так.
Что заставило меня спросить, всё ли у него в порядке, я тоже не знал.
Он повернулся ко мне и посмотрел на меня удивленно — видимо, даже не замечал, что в курилке он не один. А потом сказал растерянно:
— Отец. Сегодня утром умер мой отец. А я так далеко...
От этой его почти детской растерянности мне стало жутко не по себе, настолько она не вязалась с его уже ставшим привычным хладнокровием.
— Соболезную вашей утрате, мистер Уильямс, — только и смог сказать я.
А еще я очень хорошо его понимал. Мои родители погибли десять лет назад, когда я учился в колледже. Они были вместе со школы, поженились сразу после ее окончания, жили всегда душа в душу. И погибли так же, как жили, — вместе, по идиотской иронии исполнив клятву умереть в один день. Мама всегда было хохотушкой, неунывающей оптимисткой, немного помешанной на всем французском — ее воспитывала бабушка, которая была самой настоящей француженкой, и любовь к ней выразилась у мамы таким образом. Она даже меня назвала на французский манер — Бо. Рассказывала мне, что как только взяла меня на руки, сразу поняла, что я вырасту красавцем. Отец ее обожал, я любил весьма трепетной сыновьей любовью. У нас была прекрасная, счастливая и крепкая семья, а потом... Их не стало, а я был так далеко...
Да, то, что чувствовал сейчас Дэниел Уильямс, я понимал более чем хорошо.
— Так странно… — проронил он. — Он ведь ни на что не жаловался…
Дэниел замолчал, молчал и я: не знал, что ему сказать, какие подобрать слова. Его боль всколыхнула мою, застарелую и тупую.
— Вряд ли к этому можно быть готовым, — наконец решился я. — Несколько лет назад я потерял родителей и тоже был далеко. И…
Я вздохнул и заткнулся — вряд ли ему сейчас интересны мои излияния.
— Родителей? — переспросил он.
— Да. Обоих. Автокатастрофа.
Дэниел рассеянно кивнул.
— Я… я не могу понять, что теперь делать. — И он посмотрел на меня, словно ожидая подсказки.
— В первую очередь — позвонить и забронировать билет, — с готовностью подсказал я. — Потом идите к Аткинсу и всё ему объясните. И езжайте домой, вряд ли сейчас вы сможете работать.
Он не отводил от меня глаз, и растерянность уходила с его лица, оно становилось бесстрастным и чуть высокомерным в его обычной манере. Но я-то теперь знал, что там, под этой маской, есть совсем другой человек.
— Порядок? — всё же не сдержался спросить я.
Он снова кивнул.
— Спасибо вам, мистер... Флеминг?..
— Не за что, —  ответил я, несколько удивленный тем, что он помнит мое имя: в офисе было множество человек, а представляли нас ему всего раз.
Из курилки мы отправились в разные стороны — я в свой кабинет, а он, наверное, к Аткинсу.

***

Уильямса не было больше недели. Его отсутствие Аткинс объяснил личными обстоятельствами, не вдаваясь в подробности.
Абернати пробовал позубоскалить по этому поводу, но я не сдержался и резко его оборвал, сказав, что чьи бы то ни было похороны — не тема для веселья. Слухи всё равно расползлись по офису, и теперь Дэниел Уильямс приобрел в глазах наших дам еще и ореол мученика: то есть принц был не только прекрасный, но и печальный. Утешить его была готова любая, и я с почти с нетерпением ждал его возвращения, предвкушая штурм этой неприступной крепости. То, что крепость будет пытаться забыть свое горе не в нежных объятиях, а в работе, казалось мне очевидным.
И я не ошибся.
Штурм разбивался о закрытую дверь его кабинета, из которого вернувшийся Лорд почти не казал носа.
Замучив геодезистов до полусмерти, Уильямс принялся за нас.
Сперва — за меня. Но убедившись, что я могу аргументировано объяснить каждое проектировочное решение, необходимость каждого используемого материала и прибора — я бы даже каждую точку и запятую в своих расчетах объяснил, он, кажется, проникся ко мне уважением. У Абернати же он с лету нашел несколько ошибок, едва ли не парой фраз стер того в порошок, заставив нервно то бледнеть, то краснеть, и в конце концов посоветовал ему учиться у коллеги, а мне — следить за напарником.
— Ненавижу его! — простонал Абернати, когда мы вернулись к себе. — И тебя, Флеминг, ненавижу! Долбанные перфекционисты.
Я улыбался себе под нос. Можно было бы сказать Винсу, что на работе нужно работать, а не сидеть на Фейсбуке или еще не пойми где в интернете лазить, но я решил проявить благородство и не добивать несчастного.
А еще — мне определенно нравился Дэниел Уильямс. Я был в восторге от Дэниела Уильямса. Наконец-то я встретил человека, который был занудней меня.

========== Глава 3 ==========

 Про тот разговор в курилке ни он, ни я не вспоминали — к работе это не имело никакого отношения. А с ней сложилось как-то так, что по всем рабочим вопросам Уильямс обращался ко мне, начисто игнорируя Абернати. Тот не знал, злиться ему или вздыхать с облегчением. Помогать ему я вообще-то не собирался — пусть бы разбирался со своими косяками сам, но волей неволей приходилось: отчета-то босс требовал у меня.
 Отношения у нас с Уильямсом установились деловые, но довольно уважительные: ему, видимо, нравился мой профессионализм, мне — его спокойная манера вести диалог и выслушивать чужую точку зрения. В некоторой требовательности и жесткости я не видел ничего плохого: он начальник, и ему нужен результат, а если позволять подчиненным расслабляться, получится не результат, а хаос. В общем, он нас немного дисциплинировал.
 Мысль о том, что он мне нравится не только как начальник, и даже не только как человек, я старательно отгонял, едва она возникала в голове. Во-первых, незачем было смешивать работу и личное, во-вторых… он был Дэниелом Уильямсом, Ледяным Лордом нашего офиса и представить его в каком-то другом качестве казалось почти невозможным.
 Казалось так до определенной поры.
 Как-то на неделе я получил мейл от своего давнего приятеля Квентина, который жил в Майами и был успешным пластическим хирургом. Он писал, что будет пару дней в Нью-Йорке на какой-то их медицинской конференции, и приглашал на ужин.
Я согласился, а он взял и заказал столик в одном из самых дорогих, модных и пафосных мест в Сити. На мое благородное негодование ответил, что вполне может себе это позволить, правда, я возмутился еще больше — я тоже могу, раз в сто лет-то. Просто не люблю подобные места — там все смотрят на тебя, а в голове щелкает калькулятор: сколько ты стоишь, во что одет и прочее. Неуютно. 
После того, как я снова стал наслаждаться прелестями холостяцкой жизни, меня как-то не особо тянуло на люди, вот не было настроения и всё. Выбрался с приятелями в бар пару раз — на этом и закончился мой культурный досуг. 
 Ради такого случая я даже нарядился в оказавшиеся у меня свитер и брюки то ли Гуччи, то ли Армани — не помню, купить их меня уломал Рик, но на этом мое погружение в мир высокой моды закончилось — стоили эти тряпки столько, что я боялся их даже мерить, а надел всего лишь раз, на прошлое Рождество. Я уже говорил, что я зануда? Я еще и скряга.
 Гуччи — или Армани — стоили выгула. Квентин, увидев меня, сказал, что я отлично выгляжу, наконец-то на человека похож, а не на пугало, одетое в тряпье из Волмарта. Я ответил, что он как был легкомысленным придурком, помешанным на внешности, так и остался. Мы рассмеялись и обнялись. За ужином он пел мне песни о солнечной Флориде, золотых и белых пляжах Малибу и загорелых задницах, на что я резонно отвечал, что наверняка большинство этих задниц — заслуга его и его коллег. "Не без этого", — соглашался он, и мы снова хохотали.
 В общем, я провел отличный вечер в компании с давним знакомым — легко, ненапряжно; вспомнили старые времена — а мы с ним провстречались пару месяцев, я тогда заканчивал колледж, а он проходил интернатуру, но не сошлись — я был для него скучным, он для меня непостоянным, но приятельствовать это не мешало; поговорили о будущем — я рассказал про наш английский заказ, он про планируемую покупку дома.
 Отдав должное десерту — что-то такое воздушное, маленькое, стоящее едва ли не треть моего недельного заработка, мы потихоньку закруглялись и завершали наш приятный вечер. Напоследок я решил почтить своим присутствием сортир — за ту сумму, что я здесь оставил, грех было не воспользоваться.
 А на обратном пути из этого достойного всяческого почтения места я увидел у бара Дэниела Уильямса.
 Он был пьян.
 Нет, он был чертовски пьян, и это было заметно даже невооруженным глазом.
 Твою мать, с досадой подумал я. Наверное, это было совсем не мое дело — то, почему мой босс напился в хлам в этом пафосном местечке, но мой босс мне нравился, а его состояние...
 — Мистер Уильямс.
 Когда я подошел и окликнул его, он поднял на меня тяжелый расфокусированный взгляд и с удивлением оглядел.
 — Флеминг. Вот так встреча.
 Язык у него, как ни странно, почти не заплетался, но его покачивало с достаточно угрожающей амплитудой.
 — Ваш приятель? — неожиданно вмешался бармен.
 Я кивнул, решив, что пускаться в объяснения, кто мне Уильямс такой, будет лишним.
 — Забрали бы вы его. Он тут уже часа три сидит, скоро отключаться начнет. Как бы проблем не было.
 Я поблагодарил его и попросил вызвать машину. Что ж, придется мне сегодня побыть добрым самаритянином и доставить вдрызг пьяного Лорда домой.
 — Домой? — задумчиво похлопало глазами это едва вменяемое британское чудо, когда я весьма решительно заявил ему, что вечеринка окончена. Но сопротивляться слава богу не стало, послушно кивнуло.
 Так же послушно он ждал меня, пока я объяснял Квентину ситуацию — тот, скотина, заржал, что нет мне покоя от работы даже вечером в пятницу. Мы попрощались, произнесли положенные в этом случае банальности. 
 Я вернулся к Дэниелу, который уже почти лежал на барной стойке. Тронул его за плечо, пытаясь расшевелить. Он поднял голову и несколько секунд странно рассматривал. Продолжать это занятие ему помешал бармен, сообщивший, что машина подъехала.
У выхода около нас тут же материализовался гардеробщик, подавший мне и Дэниелу пальто. От бара и до машины он шел сам, хотя мне периодически приходилось придерживать его за руку, когда его слегка заносило.
Мы сели на заднее сиденье, он назвал водителю адрес и откинулся на спинку, прикрыв глаза.
 Я разглядывал его и с опаской думал, не укачает ли его, не заснет ли он, когда он вполне отчетливо сказал, что ненавидит Нью-Йорк. И вообще Америку. Потому что в прошлый раз был здесь с отцом, а теперь его нет, а дальше, без перехода, про какой-то Озерный край, где они рыбачили каждое лето.
Я слушал его, не перебивая, и с сочувствием думал, что сколько бы нам ни было лет, смерть родителей всегда выбивает из колеи, заставляя почувствовать себя маленькими детьми, потерявшими одну — или обе — из основ равновесия. Я, кажется, даже понимал, почему именно мне Дэниел всё это говорит — не только потому что пьян, но и из-за той тонкой ниточки понимания и сочувствия, что протянулась между нами тогда в курилке.
 В теплом салоне такси Дэниела всё же слегка разморило. Расплатившись с таксистом и попросив того подождать, я вышел из машины и помог выбраться своему подопечному. Тот на мне едва ли не повис, а отпускать его я побоялся — не дай бог упадет. От Дэниела приятно пахло каким-то дорогим парфюмом, виски и еще чем-то теплым и горьковатым. У входа мне всё же пришлось его отпустить, но он так долго хлопал по карманам сначала пальто, а потом пиджака, что мне захотелось стукнуть его по рукам и найти ключи самому. 
 Мы вошли в холл, и я растерянно огляделся, но лифта так и не увидел. Зато лестница была прямо в паре метров от нас.
 — Какой этаж? — обреченно спросил я. 
 — Восьмой, — тут же отозвался Дэниел.
 К концу первого пролета он опять повис на мне. К третьему этажу на ком-нибудь повиснуть хотелось мне. 
Я не был хиляком, а благодаря Рику почти приучился дважды в неделю ходить в качалку, но таскать на себе мужика весом двести с лишним фунтов — удовольствие сомнительное. Дэниел был ненамного выше меня, на полтора-два дюйма, в плечах ненамного шире, а вот весил, кажется, фунтов на сорок больше.
 Привалив его к стене, я сам прислонился к ней и попытался перевести дух.
 — Флеминг, — внезапно позвал он, — а правда, что ты… ну… с мужиками?
 Я чуть слюной не поперхнулся. Подобного вопроса от Дэниела Уильямса я ждал в последнюю очередь.
 — Моя личная жизнь не имеет к вам никакого отношения, — ровно сказал я, едва удержавшись, чтобы не добавить «сэр».
 — Значит, правда, — заключил он и повернулся ко мне, опираясь на стену уже не спиной, а плечом. — Ну и как это? 
 Похоже, алкоголь вытеснил из головы безукоризненно воспитанного Лорда последние остатки деликатности.
 — Спать с мужчинами? — уточнил я, внезапно развеселившись. Интерес Дэниела меня скорее забавлял, чем возмущал. — По разному. Чаще всего вполне неплохо. Иногда — так просто потрясающе. Наверное, как и с женщинами.
 — Что? — добавил я, заметив, как сузились его глаза и каким внезапно серьезным стало его лицо. — Хотите попробовать?
 Честно говоря, вряд ли стоило шутить на эту тему. Уильямс мог оказаться отпетым гомофобом, я же совершенно ничего о нем не знал.
 — А ты предлагаешь? — в его тоне явно сквозила ирония, а не брезгливость и не отвращение.
 Я фыркнул:
 — Вы не в моем вкусе.
 — Это почему?
 — Слишком начальник.
 Я попытался отодвинуться, потому что он начал как-то опасно склоняться ко мне. Дэниел не дал мне этого сделать, неожиданно сильно надавив ладонью на грудь.
 — А вот это уже называется домогательствами и использованием служебного положения, — ничуть не испугавшись его движения, ухмыльнулся я. Скорее наоборот, под ложечкой екнуло коротко и сладко.
 — Мы не на работе, — возразил он, но больше никаких попыток приблизиться предпринимать не стал. Просто внимательно рассматривал меня. Не знаю, что он там надеялся найти. Надпись «гей» на лбу?
 Я с любопытством ждал его дальнейших действий. Ощущение его близости и тяжести руки на груди было волнующим.
Неужели полезет целоваться? От одной мысли хотелось рассмеяться. От абсурдности того, что это именно он, Дэниел Уильямс, прижимал меня к стене, а я стоял и не знал, что же буду делать, если вдруг действительно полезет — врежу ему или отвечу.
Почему-то по своему внутреннему ощущению я не мог сказать, что его интересует собственный пол. Так иногда бывает — вроде бы никаких внешних признаков нет, ничего особенного ни в поведении, ни во внешности, но спинным мозгом чувствуешь — свой. Скорее у меня он проходил в категории «натурал, если не стопроцентный, то девяносто», и это придавало ситуации особую пикантность.
Впрочем, иногда — чаще всего — нетрезвые люди творят настолько странные вещи, что потом просто диву даешься, откуда что берется.
 Вдоволь на меня наглядевшись, он убрал руку и, нахмурившись, завертел головой.
 — А почему мы не едем на лифте? — спросил он требовательно, как будто моментально переключился в свое обычное состояние я-тут-босс.
 — А он здесь есть?
 — Там, — неопределенно махнул рукой Дэниел и двинулся по коридору. Сначала мы завернули за один угол, потом за второй, и только тогда обнаружили искомый лифт.
 — Я уже всю голову сломал, — пожаловался он мне, нажимая кнопку вызова, — пытаясь понять, как такое расположение лифта пришло в голову тому кретину, что проектировал это здание.
 Я предложил ему отправиться в архив и поднять чертежи. Потом пожал плечами и добавил, что вполне возможно проектировщик был просто творческой натурой и «так видел», тогда логику в расположении лифта искать бесполезно.
 — Творчество, — фыркнул босс, — это, конечно, хорошо, но и практичность никто не отменял.
 Я не мог с ним не согласиться.
 У двери его квартиры я всё же отобрал у него ключи — он никак не мог попасть в замок и дважды их уронил. В прихожей я вытряхнул Дэниела из пальто, заставил разуться, но упустил, пока вешал пальто на вешалку. Он прямой наводкой устремился на диван в гостиной, плюхнулся на него и, кажется, вставать больше не собирался.
А я решил, что мои подвиги по перемещению тела Дэниела Уильямса в пространстве на сегодня закончены. Поэтому только присел рядом на корточки, расстегнул и стащил с него пиджак, и уже собирался найти место, куда его пристроить, как он ухватил меня за руку.
 — У тебя французское имя, да, Флеминг?
 — Да, — улыбнулся я. — Спасибо маме.
 — Мне нравится.
 Он отпустил мою руку, вздохнул, прикрыл глаза и начал отключаться.
 Пиджак я повесил на одном из стоящих у разделяющей гостиную и кухню стойке стульев, решив, что лазить в шкаф к начальнику как-то неприлично, а бросать одежду как попало приучен не был. На кухне я раздобыл бутылку воды и стакан и поставил их на журнальный столик рядом с диваном — утром Дэниелу пригодится. Сходил в спальню, сдернул с широкой кровати покрывало, взял подушку и наконец-то устроил это почти спящее чудо с относительным удобством и в горизонтальном положении.
 Дэниел в полудреме что-то пробормотал, а я улыбался, чувствуя себя заботливой мамочкой и поправляя покрывало на его плече.
 Снова присел с ним рядом, глядя на разгладившееся во сне высокомерно-отстраненное лицо.
 Я не лукавил, когда сказал, что он не в моем вкусе. Мне нравились совсем другие мальчики: веселые, легкие на подъем и вообще — худощавые блондины, а не широкоплечие брюнеты с замашками аристократов в десятом поколении.
 И протянул руку и убрал упавшую ему на лоб прядь волос я, конечно же, не потому, что он мне нравился.

========== Глава 4 ==========

 На работу в понедельник я пришел с одним, но очень сильным желанием — чтобы у Дэниела случилась алкогольная амнезия. Так бывает: проснулся утром, что было — не помню, как попал домой — тоже. Ну а я бы со спокойной душой сделал вид, что ничего и не было. Ни разговора на лестничной площадке, ни его улыбки, когда он сказал, что ему нравится мое имя, ни той едва ощутимой теплой волны чего-то, похожего на нежность, когда я поправил его растрепавшиеся волосы.
 Вариант, что Дэниел всё помнит, был чреват последствиями. Вдруг он устыдится, что подчиненный видел его в непотребном виде? Что он тогда будет делать? У начальника есть множество возможностей сделать жизнь подчиненного невыносимой…
 Но о сделанном я не жалел. Я же не мог бросить его в таком состоянии? Не мог.
 Единственное, чего мне было бы жаль — что из-за этого моего благородного порыва могли испортиться неплохие рабочие отношения с человеком, который вызывал у меня уважение и симпатию. 
 С утра я его не видел — что неудивительно, наши кабинеты располагались в разных концах этажа. Во время ланча ковырялся в тарелке и рассеянно прислушивался к разговору коллег о пятничном матче.
Мы возвращались с перерыва и выходили из лифта, когда встретили идущих куда-то Уильямса и Аткинса. Дэниел, сбавив шаг, бросил мне:
 — Флеминг, зайдите ко мне минут через двадцать.
 Начальство отошло подальше, а Абернати ехидно заулыбался.
 — Ууу, наш Золотой мальчик впал в немилость? У тебя есть время, Флеминг, — он сделал притворно-скорбное лицо и пояснил: — Заказать себе гроб. Если бы меня Лорд вызывал таким тоном… Ты составил завещание?
 Я только морщился от его «похоронных» шуточек. Кажется, я оказался прав насчет испорченных отношений.
 Тем не менее, через двадцать минут я постучался в кабинет Дэниела — глупо избегать неизбежного.
 — Мистер Уильямс? — на всякий случай спросил я, открывая дверь и заглядывая внутрь.
 — Проходите, Флеминг. Присаживайтесь.
 Он стоял у окна спиной к двери, засунув руки в карманы, но повернулся, когда я уселся в кресло, с внутренним трепетом предвкушая грядущий выговор. Угрозы, шантаж, давление? Я уже открыл было рот, собираясь заверить его, что болтать и распускать слухи не собираюсь, но он опередил меня:
 — Я хочу извиниться, мистер Флеминг.
 От изумления все заготовленные слова выскочили у меня из головы. Извиниться?
 — Вы дважды проявили ко мне достойное всяческих похвал человеческое сочувствие, — продолжил Дэниел ровным тоном, — на что я ответил совершенно неподобающим, возмутительным и оскорбительным любопытством и бестактностью.
 Я едва сдержался, чтобы не поморщиться от этой лихо закрученной фразочки. Ох уж эти англичане! Они даже извиняются так, словно пишут объяснительную королеве.
 — И мое не совсем адекватное состоянии является не смягчающим фактором, а отягчающим, а поведение — непозволительным и недопустимым.
 Ага, расстроился я. То есть улыбнуться и сказать, проехали, с кем не бывает, не получится. Но попытаться стоило:
 — Я не считаю себя оскорбленным, мистер Уильямс.
 — Зато я считаю себя виноватым, — тут же отрезал он. — И еще считаю, что слов не достаточно, чтобы выразить всю глубину моего раскаяния. Я не хочу, чтобы вы думали, что я имею какие-то предубеждения… насчет вашей личной жизни.
 — Мистер Уильямс, — устало вздохнул я, — я же сказал, что не оскорблен. Ваши предубеждения меня не касаются. Если вы боитесь, что я буду жаловаться на дискриминацию, то уверяю, таких намерений у меня нет.
 Ага, так вот где собака зарыта… Кажется, я начинал понимать, к чему он затеял все эти реверансы с извинениями. Если бы мне пришло в голову подать жалобу о дискриминации меня как сексуального меньшинства, Дэниелу бы не поздоровилось. Такие вещи здорово портят репутацию.
Он же теперь со мной как курица с яйцом носиться будет, тоскливо подумал я. Стало почти обидно от того, что он считает меня настолько мелочным.
 — Я не боюсь жалоб, — вновь вверг меня в изумление Дэниел. — Если вы посчитаете нужным жаловаться, я целиком и полностью признаю свою вину. — Он прищурился, глядя на меня с пристальным вниманием. — Я говорю всё это не для того, чтобы соблюсти формальности.
 Окей, мысленно согласился я и тоже почувствовал себя неудобно — сам хорош, недооценил его.
 — Я могу называть вас Бо? — Дэниел подошел ближе, присел на край своего стола. Дождавшись моего согласного кивка, продолжил: — Видите ли, Бо, мой отец всегда учил меня, что мужчину делает мужчиной умение нести ответственность за свои слова, поступки — и семью, но это сейчас не к месту, — даже если это сложно и неприятно.
 Твою мать, растерянно подумал я. Да ты и правда Лорд, какой-то несгибаемый сукин сын.
 — Как я уже сказал, я считаю, что слов не достаточно. И прошу вас дать мне возможность доказать это поступком. Что именно это будет — выбирать вам. Опера? Ужин в Boulud Sud*?
 — Вы меня на свидание решили пригласить? — не сдержался отпустить шуточку я.
 — Дружеский вечер, — улыбнулся — улыбнулся! — он. — Для поддержания положительной рабочей атмосферы. И, — его улыбка стала какой-то саркастичной, — налаживания межнациональных отношений. К тому же — с вашей стороны опять будет крайне по-христиански согласиться и составить мне компанию. Я практически никого не знаю в Нью-Йорке и редко куда-то выбираюсь. И, вынужден признаться, немного устал заниматься только работой.
 Несмотря на некую отстраненность тона, сейчас Дэниел выглядел обычным человеком, а не неприступным Лордом. «Мне скучно и не с кем сходить погулять»? Это он имел в виду?
 — Итак?
 — Матч «Гигантов» в пятницу, — выпалил я, лишь бы что-нибудь сказать. Вспомнился он мне, видимо, потому, что Абернати и Смит стенали во время ланча, что билетов не достать. Идея вдруг показалась хорошей — раз билеты достать не получится, Дэниелу придется удовлетвориться этим разговором. Я скажу, что мне безумно жаль, постепенно ситуация забудется и рабочий процесс войдет в привычную колею.
 Не то чтобы я был против куда-то с ним сходить… Я-то был как раз очень за. Но разум подсказывал, что сближаться с ним не следует. По многим причинам.
 На этом мы попрощались и разошлись. Я — довольный тем, что ловко выкрутился, Дэниел — наверное — тем, что уговорил меня на «дружеский» вечер.
 В среду мы сдали окончательные проекты, которые наконец-то его удовлетворили. К обеду четверга от Уильямса не было никаких известий о пятнице, и я вздыхал почти с облегчением.
 Обрадовался я рано — ближе к концу рабочего дня мне пришел мейл по внутренней почте: «Метлайф, Вашингтон-стрит, 19.00».
 Я опять недооценил Дэниела Уильямса.

***

Показавшаяся мне удачной идея с матчем только принесла новые проблемы. Самой главной из которых было то, что я не любил американский футбол и совершенно в нем не разбирался. Ну вот как-то так получилось, что всенародно любимый вид спорта не вызывал во мне интереса. Был пару раз на школьных матчах, немного знал правила — и всё. Даже на гордое звание болельщика не тянул.
 По дороге к Медоуленду я настраивал себя последовать примеру Дэниела, быть мужчиной и честно ему в этом признаться.
 Но когда я вышел из автобуса и увидел его — кто бы сомневался, что этот педант явится раньше меня, — ничего, кроме как от души рассмеяться, у меня не получилось.
 Мы были одинаково одеты — черные кожаные куртки, похожие фасоном, обычные голубые джинсы одного оттенка. Словно сговорились...
 Он тоже заулыбался.
 — И как это называется, мистер Уильямс? — со смехом сказал я. — Знаете, говорят, у дураков мысли сходятся.
 — Просто совпадение, — фыркнул он. — И зовите меня Дэниел. Можно Дэн.
 Я кивнул, мол, договорились. И не стал озвучивать мысль, что совпадение уже не первое, и если они будут продолжаться, стоит задуматься.
 — Пойдем,— непререкаемым тоном позвал он.— Матч скоро начнется.
 Несмотря на вроде бы принятое решение всё ему объяснить, я никак не мог собраться с силами сделать это.
 Дэниел отвлек меня сначала разговором о самом стадионе Метлайф, считающимся самым дорогим спортивным строением в мире**. Мы как-то увлеклись, обсуждая его конструкцию, что опомнились только уже у самых зрительских рядов, когда нужно было найти свои места. Пока мы их искали, лавируя в потоках болельщиков, он признался, что не представлял себе, что футбол так популярен, а билеты достать так сложно. И, сделав заговорщическое лицо, признался, что не увлекается даже европейским футболом. И тогда я решился и тоже сказал правду. Что не так уж увлекаюсь «Гигантами», а про матч вспомнил, потому что о нем разговаривали коллеги.
 — Еще одно совпадение? — Дэниел иронично поднял бровь.— Ну что ж, мы в равном положении — не понимаем в игре толком ничего.
 Мы выдержали до конца второго периода. Потом на нас стала как-то косо посматривать парочка, видимо, настоящих фанатов, сидящих рядом выше, — огромные и внешне суровые мужики хмурились, когда мы без перерыва шушукались, пытаясь понять, что же происходит на поле. В общем, мы как-то синхронно решили, что на неприятности лучше не нарываться, и улизнули.
 Сделали еще пару кругов вокруг стадиона, вернувшись к гораздо более понятным нам строительным вопросам.
 А потом Дэниел признался, что последовал моему совету и пошел в архив — и нашел чертежи дома, где он живет. 
 — Ты был прав, — подтвердил он, усмехаясь.— Никакой логики в таком расположении лифта нет.
 Как оказалось, что мы прогуляли два с половиной часа, обсуждая нью-йоркскую архитектуру, вряд ли смог бы сказать хоть один из нас. Зато мы жутко замерзли — до такой степени, что зарулили в попавшийся на пути Старбакс и дружно поморщились, отпивая первый глоток кофе.
 — Гадость, — резюмировал Дэниел.
 — Зато можно погреть руки, — ответил я, в подтверждение своих слов обхватывая ладонями стакан.
 — Хоть какой-то плюс. Кстати, — Дэниел посмотрел на меня с загадочным видом, — я как раз собирался завтра посмотреть Сити-спайр-центр. Хочешь составить мне компанию?
    Комментарий к Глава 4
    * один из самых дорогих ресторанов Нью-Йорка.
** это действительно так.

========== Глава 5 ==========

 Вот так Дэниел Уильямс стал для меня просто Дэном.
 На следующий день мы действительно встретились на 6-ой авеню. И погуляли вокруг Сити-спайр. Внутрь нас никто бы не пустил — мы не были ни работниками одного из расположенных на первых двадцати трех этажах офисов, ни владельцами квартир, занимающих все остальные.
Просто прогуливались по улицам около, разговаривали о необычном куполе и его реконструкции из-за жалоб жильцов. Перекусили в ресторанчике рядом, обсуждая некоторые устаревшие нормы строительства.
Ничего особенного — приятельская встреча, общие интересы.
 А в следующую пятницу, получив смс «Нельсон-Тауэр?», я не стал отказываться и просто ответил «10 а.м.».
 И как-то незаметно такие наши вылазки по уикендам стали традиционными.
 Постепенно с архитектурно-строительных тем мы перешли на другие — музыку, кино, книги. В чем-то наши предпочтения оказывались общими, в чем-то нет, особенно это касалось литературы — он предпочитал английских классиков, я — американских прозаиков. Зато по части фильмов и исполнителей они сходились — мы оба любили Хичкока и Битлз, Баха и Звездные войны.
 Дэниел Уильямс открывался мне с неожиданной, человечной стороны. Если на работе он был четко держащим дистанцию начальником, словно помимо костюма на нем было невидимое силовое поле отстраненности, то в личном общении он был совсем другим. Умным — несомненно, его замечания и высказываемые им суждения о чем-либо были взвешенными и довольно объективными. У него было потрясающее чувство юмора — он умел тонко и нетривиально шутить над обычными вещами и — самое главное — над собой. Самокритичность и самоирония всегда казались мне очень привлекательными чертами характера, говорящими о том, что человек, ими обладающий, достаточно зрелая личность.
 Но было еще кое-что, периодически ставившее меня в тупик — странная манера Дэна мгновенно закрываться, как раковина, если наши разговоры касались определенных тем. Во-первых, как ни странно, — работы в «Хайлайн» и нашего заказа. Это я себе пытался объяснить тем, что он — и тут я был с ним целиком согласен — предпочитал разграничивать работу и личное. Я сам терпеть не мог сплетни и уж точно не собирался ни обсуждать коллег, ни какие-то другие околорабочие вопросы. Но, например, очень удивился, когда в ответ на мою вполне невинную попытку расспросить про декор внутренних помещений будущих отелей наткнулся на неприязненно-ледяной взгляд. Что такого особенного было в этом вопросе?
 Другой темой было его детство и подростковый возраст. Более-менее открыто он рассказывал о временах после окончания колледжа, а всё, что бывает до этого, словно и не было. Это казалось мне немного странным — обычно люди любят пору своего безмятежного детства. Дэн не любил. Значит, оно было не таким уж безмятежным, решил я и старался этой темы не касаться.
 Ну и еще мы не поднимали тему нашей — то есть его либо моей — личной жизни. Больше он ни малейшим намеком не давал понять, что его продолжает интересовать вопрос «а как это с мужиками». Впрочем, я про его девушек тоже не стал бы спрашивать, не моя тема. Хотя один раз про женщин он вскользь высказался, спровоцированный сценой бурной ругани одной парочки, не постеснявшейся выяснять отношения прямо среди улицы и весьма громко. Девушка приревновала парня к какой-то проходящей мимо красотке, на которую бедняга посмел кинуть взгляд. Дэн прокомментировал эту сцену как-то неодобрительно — мол, некрасивая несдержанность, слава богу, ему не приходилось бывать в подобных ситуациях, англичанки так себя не ведут.
 У него вообще было четкое понятие о приличиях, я даже порой мысленно звал его Мистер Приличие. Наверное, это было особенностью воспитания и менталитета, но чаще всего с ним было довольно легко и интересно. На какие-то пошлые высказывания или анекдоты он реагировал вполне адекватно — смехом, то есть не был и ханжой.
 Он завораживал меня. Притягивал. Своим обаянием, силой личности, принципиальностью и даже этой своей странной противоречивостью. Наверное, мне стоило держаться от него подальше, но я был уверен, что смогу удержаться в рамках дружеского общения, не позволяя себе ничего большего даже мысленно. Я никогда не имел склонности к беспочвенным иллюзиям, да и самообманом никогда не увлекался, поэтому осознал, что именно самообманом я и занимался, убеждая себя в платоничности своего интереса к Дэну, слишком поздно.
 Мы практически не общались на работе, ограничиваясь вежливыми приветствиями и какими-то не менее вежливыми общими фразами, и я был даже рад тому, что кабинеты наши располагаются далеко друг от друга. В принципе, дружеские отношения между работниками, в отличие от романтических, не особо осуждались, хотя и не поощрялись, но это тоже было каким-то нашим молчаливым согласием — не демонстрировать, что мы как-то контактируем вне работы.
 Работа, кстати, плавно переходила из стадии теории и проектов к практике. Уже были найдены участки под строительство, субподрядчики, техника, юристы еще раз проверяли документы — разрешения, лицензии, местные законы о налогах. В общем, работа кипела. 
 
***

Рождество подступило как-то незаметно.
Я отказался от приглашений в гости, решив, что мне хочется провести праздник тихо, посмотреть старые фильмы, сидя на диване и попивая вино. Даже попытался сообразить что-то вроде праздничного ужина, откопав в интернете рецепт цыпленка с овощами — индейка была бы мне одному не под силу.
 Вечер был тих, цыпленок отправился в духовку, и я почти закончил простенький итальянский салат, когда раздался стук в дверь. Я не ждал гостей и удивился, но снял фартук и пошел открывать.
 За дверью стоял Дэн. Растаявшие снежинки сверкали крохотными звездами на его темных волосах и пальто.
 — Рейс отменили из-за снегопада, — объяснил он. — Следующий только завтра вечером. И я вспомнил, что ты живешь недалеко, и подумал... 
 — Что Рождество в одиночестве — это хреново? — улыбнулся я, жестом приглашая его войти.
 Дэн говорил, что на праздники собирается домой, в Англию, да вот, оказывается, не получилось.
 — Я даже не был уверен, что ты дома, — сказал он, снимая шарф. — Это не очень неудачно с моей стороны — вот так свалиться, как снег на голову?
 Я рассмеялся шутке и заверил, что никого не жду, так что он ничего не испортил.
 — Даже хорошо, что это пришло тебе в голову, — добавил я. — Против хорошей компании я никогда не возражаю. Правда, на особые изыски не рассчитывай — цыпленок и салат — всё, что могу предложить.
 — Тогда это будет моим вкладом, — ответил он и достал из чемодана бутылку вина. — Это калифорнийское.
 — Вклад засчитан, — согласился я.
 На Дэне был темно-серый свитер крупной вязки и черные брюки, а я был одет по домашнему — в футболку и штаны, и мгновенно почувствовал себя замарашкой рядом с как минимум графом.
 Когда я переоделся и вернулся в гостиную, оказалось, что Дэн, ничуть не стесняясь, уже похозяйничал на кухне — салат был заправлен, а вино открыто.
 — Почему ты один в такой вечер? — спросил он, доставая бокалы, — вот и как у него получилось так быстро их найти?
 — Нет настроения на шумные компании, — ответил я. — Особенно в последнее время. Это нормально для меня — я вообще не слишком общителен.
 — Странно, — задумчиво склонил голову Дэн. — О тебе такого не скажешь.
 — Это с тобой мне легко, — пожал плечами я. — Много общих тем, да и вообще мы чем-то похожи.
 Он улыбнулся и протянул мне бокал.
 — За праздник?
 — За тебя. Будешь сегодня вместо Санты.
 — Из меня получился неважный Санта — вошел в дверь...
 — У меня нет камина.
 — Подарки под елкой не оставлю...
 — Елки у меня тоже нет.
 — Тогда какой из меня Санта?
 Он стоял и улыбался — и даже не подозревал, что его присутствие — самый лучший подарок, который я мог пожелать.
 — Я уже большой мальчик, — усмехнулся я. — Привык к тому, что не все желания исполняются.
 — И какое желание было самым неисполнимым?
 — О!
 Я закатил глаза и принялся рассказывать, что в детстве собирал модели военных кораблей и никак не мог найти один очень редкий крейсер. Загадывал его на каждое Рождество, просил у родителей, но так и не получил. А потом вырос, и увлечения поменялись.
 — Я бы посмотрел на твою коллекцию, — сказал Дэн.
 — Точно хочешь?
 Моя коллекция кораблей и несколько семейных альбомов — это всё, что я забрал из родительского дома. Его пришлось продать — мне нужно было оплачивать учебу, а за сам дом еще не был выплачен кредит, такое я бы не потянул даже несмотря на то, что подрабатывал. Было неимоверно горько осознавать, что в доме, где ты вырос, будут жить чужие люди. С тех пор я никогда не чувствовал себя по-настоящему дома — даже в этой принадлежащей мне квартире.
 Дэн согласился, у него аж глаза загорелись, и, разбирая вытащенную из кладовки коробку, мы едва не забыли о цыпленке. Тот, слава богу, не подгорел, а зарумянился очень даже аппетитно. Поужинали мы быстро и снова вернулись к моделям, я рассказывал о каждой из них, Дэн с интересом слушал, а со стороны мы, наверное, выглядели сущими мальчишками, с восторгом перебирающими игрушки.
 Не могу сказать, что это было плохое Рождество. В моей жизни случались действительно скучные, а с ним скучно не было никогда.
 — Спасибо за отличный вечер, — сказал Дэн, когда уже одетый стоял у двери.
 — Не самый обычный из моих вечеров, — кивнул я, а Дэн заинтересованно спросил:
 — А какой обычный?
 — Скучный, — рассмеялся я. — Пицца, пиво, попкорн.
 — Устроим как-нибудь. Хочу научиться скучать по-американски.
 — Запросто, — согласился я, открывая входную дверь. И тут что-то дернуло пошутить: — Скажи спасибо, что у меня над дверью не висит омела. Иначе, как в любом рождественском фильме, пришлось бы целоваться под ней. Шучу, шучу, — тут же пошел на попятный я. Выпитое калифорнийское и общая атмосфера праздника расслабили меня. — Тебе спасибо за компанию.
 Дэн покачал головой и, подхватив чемодан, шагнул за порог. Но вдруг обернулся, оперся рукой о косяк и насмешливо сказал:
 — А знаешь, жаль... Что омелы нет.
 Подмигнул и ушел, а я еще пару минут стоял ошарашенный и не мог закрыть дверь.

========== Глава 6 ==========

 После нового года я не видел его пару недель — этап строительства всё же начался, и теперь, как ответственный за этот проект, Дэн мотался из Огайо в Вайоминг, а из Айдахо в Каролину.
Я сочувственно качал головой, представляя, как достается работягам-строителям — его придирчивость в работе была мне хорошо известна. 
Вернулся в офис он во второй половине января, в самом начале недели, а увидеть его мне удалось буквально пару раз — он не вылезал от Аткинса и дизайнеров.
От полученной смс-ки «Кто-то обещал мне скучный американский вечер?» я заулыбался так, что это заметил Абернати.
 — Что сияешь, Флеминг? Свидание намечается?
 — Собираюсь есть пиццу с Дэниелом Уильямсом, — совершенно честно признался я.
 Напарник только хмыкнул:
 — Не хочешь — не говори.
 Кажется, он на меня обиделся за скрытность.
 Про рождественские намеки я старался не вспоминать. Идиотская шутка, ну вот как они вообще приходят мне в голову. Дэн, конечно же, не имел в виду, что он мог бы — хотел бы — меня поцеловать. Ведь не имел же?

 ***

— Пиво в холодильнике, — отчитался он мне, впуская в свою квартиру, — пиццу доставят с минуты на минуту, попкорн... — и вопросительно посмотрел на меня, — в микроволновку?
 — Пока рано, — не согласился я. — Нужно сначала найти какой-нибудь ужасно скучный фильм.
 Я, усевшись на диване, перещелкивал каналы, а Дэн навис надо мной, опираясь о спинку.
 — Не комедия и не про животных — это может быть интересно. Исключаем вестерны и боевики — драки и перестрелки захватывают. Иии, у нас остаются драмы.
 На экране заламывала руки хорошенькая белокурая девушка образца годов этак 50-ых.
 — Умереть со скуки в компании блондинки… — начал было Дэн, но ему помешал звонок в дверь.
 А вот и пицца.
 Он поставил коробку на столик перед диваном, уселся рядом со мной и уже намеревался ухватить кусок, когда я легонько шлепнул его по руке.
 — Для чистоты эксперимента пицца должна быть холодной.
 — Ну уж нет! — возмутился Дэн. — Холодным будет пиво. Кстати, можешь за ним сходить.
 — Вообще-то я тут гость, — притворно заворчал я, но за пивом пошел. Впрочем, идти не пришлось далеко — холодильник от дивана стоял футах в пятнадцати.
 Занятый в прошлое свое посещение транспортировкой не совсем сознательной начальственной персоны, я не особо обратил внимание на окружающую обстановку. Мне казалось Дэну было бы комфортно в интерьере типа хайтек — хром, стекло, кожа, но его квартира была другой — добротная мебель, натуральные обивки, пастельные тона обоев — скорее классика.
А он консервативнее, чем кажется, подумалось мне.
 Плюхнув упаковку с пивом рядом с коробкой пиццы, я заявил:
 — Вечер смертельной скуки объявляется открытым.
 Но скучать, конечно, нам не пришлось. Первым не выдержал я сам, отпустив шуточку про экранную блондинку, выяснявшую отношения с набриолиненным брюнетом. Дэн подхватил, и ближайшие минут пятнадцать мы на все лады передразнивали экранную парочку и хохотали друг над другом.
 В перерыве на рекламу Дэн попробовал покуситься на пульт и переключить канал, но я был неумолим — нет ничего скучнее рекламы. Я даже умудрился посоветовать ему запомнить марку особых дышащих подгузников — пригодится на будущее. Он в ответ фыркнул и сказал, что в ближайшем будущем ему понадобится успокоительное, а не подгузники. И нажаловался, что в Цинциннати прорабом назначили какого-то юнца, едва закончившего колледж, но являвшегося чьим-то протеже, и даже серьезный разговор с Аткинсом никак не повлиял на это назначение.
 — Ты недооцениваешь молодые кадры, — съехидничал я, крайне удивленный тем, что табу на разговоры о работе снято.
 — Конкретно этот кадр — бестолочь, неизвестно чем слушавшая лекции и непонятно как получившая диплом, — мрачно ответил Дэн. — Ох и намучаюсь я с ним.
 И почему мне стало жаль несчастного неизвестного юношу?
 За разговорами — ужасно скучными — о работе мы прикончили пиццу и пиво, и пришлось придумывать новые способы скучания.
 Дэн с заговорщическим видом встал с дивана, порылся на полке за книгами и поманил меня к себе.
 — Дэниел Уильямс! — ошарашенно выдавил я, когда разглядел, что у него в руке. — И не стыдно вам, взрослому и законопослушному иностранцу, держать у себя дома легкие наркотические вещества? Откуда у тебя марихуана?
 Я посмотрел на него с нескрываемым подозрением, мол, ну надо же, а с виду приличный архитектор.
 — Я вернулся домой во вторник, вымотанный до невозможности, а моему соседу сверху приспичило закатить вечеринку. Нет, я не устраивал скандал, вежливо попросил вести себя потише. И сам не понял, как меня затащили в квартиру и попытались напоить чем-то крайне подозрительным. Едва смог отвязаться. А вот от косяка не получилось — и знаешь, когда удалось вырваться из этого бедлама, уснул моментально, как младенец, и шум ничуть не мешал. А это мне сунули напоследок, я даже выкинуть хотел, а потом вспомнил про обещанный вечер скуки...
 — И решил повеселиться, — закончил за него я, едва не сгибаясь от хохота, пытаясь представить обалдевшего Дэна среди кучи пьяных незнакомых людей.
 Смущенным он не выглядел и улыбался мне в ответ насмешливо.
 — Похоже, ты считаешь меня слишком правильным? — многозначительно спросил он. — А ну пошли.
 Дэн схватил меня за руку и подтащил к окну. Открыл его и спокойно перелез через подоконник. Я даже ахнуть не успел, а он махал мне рукой с той стороны стекла.
 — Лезь сюда, не бойся.
 Ворча себе под нос, что он псих, но хорошо маскируется, я полез вслед за ним. Оказалось, что по ту сторону стены была пожарная лестница, которую практически не было видно из квартиры. Сейчас мы стояли на крохотной площадке, разделявшей два ее пролета.
 Дэн невозмутимо раскуривал косяк, а я моментально озяб — всё-таки середина января, на улице минус. Сделав пару затяжек, он протянул сигарету мне.
 — Я иногда сюда вылезаю, просто покурить.
 — Это такой экстрим по-английски? — спросил я, выпустив дым. — Курить на пожарной лестнице на высоте восьмого этажа?
 Дэн пожал плечами.
 — Ну, адреналина в крови точно прибавляется, достаточно посмотреть вниз.
 Именно это машинально я и сделал. То ли трава уже подействовала, то ли выпитое пиво, но меня слегка повело, и я тут же вцепился в обжигающе ледяные поручни, выронив при этом косяк.
 — Ну вот, — Дэн задумчиво проследил за рассыпавшимся далеко внизу мелкими искрами огоньком, — веселье окончено.
 — От твоего веселья суицидом за милю отдает. Полезли обратно, — скомандовал я. — А то до воспаления легких недалеко.
 — Зануда!
 — Сумасшедший!
 Благополучно вернувшись в теплое нутро квартиры, я обернулся к Дэну, собираясь спросить, как давно ему надоело жить и зачем в это втягивать других людей. И хорошо, что я стоял рядом, потому что, перекинув через подоконник одну ногу и большую часть тела, он вдруг смешно замахал руками, пытаясь удержать равновесие. Ботинком зацепился, пронеслось в голове, а в следующую секунду я подхватил его, не давая упасть. Злосчастная нога благополучно присоединилась к остальным частям тела, мы секунду посмотрели друг на друга и захохотали. До слез.
 — Ну, мое мнение о твоей правильности точно сильно поколебалось… — начал я и тут же замолчал.
 Потому что вдруг как-то резко осознал, что Дэн стоит слишком близко, его руки лежат на моих плечах, а я так вообще практически его обнимаю. И я в ту же секунду отпустил бы его, если бы не смотрел прямо на него и не видел, как меняется выражение его лица: как опускаются уголки губ, какими серьезными становятся глаза за темными стрелами ресниц, как он глубоко вздыхает, не отрывая от меня взгляда.
У меня самого сердце екнуло — не от испуга, а от странного почти подросткового волнения, когда ты в первый раз вдруг оказываешься настолько близко с человеком, который тебе нравится, и на мгновение теряешься, не зная, что сделать — проявить инициативу или не торопиться, чтобы ничего не испортить.
Меня качнуло к нему едва заметно, словно кто-то мягко подтолкнул в спину, и я почти успел подумать, что это зря, как меня отвлекли от любых мыслей.
Губы у него были мягкие и чуточку горькие от легкого привкуса травы и пива. А так осторожно и бережно меня не целовали, наверное, уже тысячу лет — если вообще когда-нибудь так целовали — спокойно, неторопливо, уверенно; какой-то совершенно особенный вид поцелуя — не влажные и жадные поцелуи страсти, не небрежные чмоканья, когда отношения уже устоявшиеся. Я замер от удивления — ну, было с чего, а потом... Ответил ему, и кажется, потерялся во времени и пространстве. Потому что очнулся только тогда, когда мы, тяжело дыша, отстранились друг от друга, и вдруг оказалось, что его ладонь лежит на моем затылке, а мои руки под его рубашкой, а под ними горячая гладкая кожа, и бешено стучит в висках, и совершенно не хочется отпускать и отстраняться еще хоть на полдюйма.
 А потом почему-то подумалось, что и не надо отстраняться, и я не стал.

========== Глава 7 ==========

 В районе кровати со мной случился приступ просветления разума, и я смог выдавить, что если он хочет остановиться, сейчас самое время, на что Дэн посоветовал мне заткнуться и тут же притянул обратно. Ну, то есть я ждал от него каких-то колебаний и неуверенности, но он, похоже, точно знал, чего именно хочет. Главным сомневающимся вдруг оказался я сам. Долго предаваться сомнениям не получилось — да и вообще сложно о чем-то внятно размышлять, когда тебя целуют не то что со знанием дела, но еще и с огромным энтузиазмом и совершенно явным желанием.
 Его рубашка и мой свитер остались валяться небрежными кучками еще в гостиной, и теперь руки беспрепятственно путешествовали по плечам, спине, узнавая и открывая чужое тело.
 — Шея… осторожней, — выдохнул он, когда мои губы коснулись бешено бьющейся жилки на ее левой стороне.
 — Это еще почему? — пробормотал я, не прекращая своего увлекательного занятия.
 — Следы… Капилляры близко к поверхности. Долго проходит.
 Я поднял голову и посмотрел на него с усмешкой.
 — Не хочешь, чтобы я оставлял на тебе следы, Мистер Приличие?
 Дэн обхватил ладонями моё лицо, запуская пальцы в волосы, приблизил к себе и сказал прямо в мои губы, мешая наши дыхания:
 — Не на шее.
 Я прищурил глаза, пожал плечами — мол, как хочешь, и оттолкнул его, заставив упасть на кровать. Хмыкнув, он приподнялся на локте и вопросительно посмотрел на меня снизу вверх. А я просунул ногу между его колен, заставив развести их в стороны, оперся о кровать и тоже разглядывал его, откровенно наслаждаясь зрелищем: его растрепанными волосами, горящими глазами, тяжело вздымающейся грудью.
Всё еще хотелось спросить, какого черта здесь происходит. Запрет думать о Дэне в этом плане, прочно установленный мной же самим, мне же сейчас и мешал. Странное ощущение — точно знаешь, что делать что-то нельзя, но хочется просто нестерпимо. Поистине, запретный плод сладок.
 — Ну и чего ты ждешь? — нетерпеливо спросил он и привстал выше. — Особого приглашения?
 — Возможно.
 Он смотрел на меня внимательно, будто пытался разгадать, о чем я сейчас думаю и почему медлю.
 — Иди сюда, — негромко и очень уверенно произнес он, глядя прямо мне в глаза.
 И я пошел.
 В полутьме его профиль казался чеканным, подходящим для увековечивания на какой-нибудь монете. Коснуться и повторить его очертания хотелось до зуда в кончиках пальцев, но я так и не решился. Просто смотрел на него — на этого непостижимого человека, полного сюрпризов. И что-то мне подсказывало, что удивлять меня он будет еще не раз.
 Есть такое определение — «точка невозврата». Вообще-то, оно пришло из авиации и означает момент, когда у самолета остается меньше полбака топлива — то есть в пункт отправки он вернуться уже не сможет.
То, что произошло, стало как раз такой точкой. Дальше притворяться, что наше общение основано только на дружеской симпатии, не получилось бы при всем желании. Нет, эта симпатия, безусловно, была. Но было и нечто большее. То самое физическое притяжение, от которого я всеми силами так старательно открещивался. В конце концов, я же не идиот, чтобы обрекать себя на заведомо безответные чувства. Которые тоже были, и отрицать их наличие тоже стало глупым. Влюбленность? Я не знал. Это не было похоже на то ярко вспыхивающее очарование, что прогорает так же быстро, как и зажигается. Он коснулся чего-то внутри меня, пока только коснулся, но, кажется, крючок увязал быстро и настолько глубоко, что уже сейчас пришлось бы рвать его с мясом и кровью. И самым страшным было то, что мне не хотелось прекращать.
 Это был не просто секс, когда ты точно знаешь, что после вы легко разойдетесь, а через пару месяцев ты даже лицо случайного любовника вспомнить не сможешь. И дело было даже не в том, что нас связывала работа.
Дело бы в том, что он мне открылся, и снова самым удивительным образом. Вообще-то как-то так исторически сложилось, что в постели я привык… кхм, проявлять инициативу. А тут ждал эту инициативу от него — и ничего не имел против, но… Прелюдия странно затягивалась, я начинал недоумевать, а он…
 — Тебе опять требуется особое приглашение? — хрипло прошептал Дэн, когда я, не выдержав неопределенности, вопросительно посмотрел на него.
 — Точно? — недоверчиво нахмурился я.
 Вместо ответа он поймал мою руку и двинул в самом недвусмысленном направлении.
 И вот теперь, глядя на него, я никак не мог понять, что же делать с этим знанием. Знанием того, что за внешней маской бесстрастной воспитанности скрывается совсем другой человек, которого хочется узнавать и узнавать, докопаться до самой сердцевины, заставить его открыться полностью. И от этого тоже становилось страшно.
 Я коснулся его плеча, и он тут же повернул ко мне голову. В темноте было трудно разглядеть выражение его лица и пришлось придвинуться ближе.
От его легкой — самыми кончиками губ — улыбки внутри стало неожиданно тепло. И еще теплее — когда он положил руку мне на спину, привлекая к себе так, что я практически на него улегся.
 А потом я всё испортил.
 — Ну что, тянет на вполне неплохо? — вспомнился мне наш давнишний разговор на лестнице.
 Дэн ответил такой же насмешкой.
 — Даже на потрясающе тянет.
 Я хмыкнул и потерся носом о его щеку.
 — А зачем тогда спрашивал?
 Зря я это сказал. Он тут же напрягся, замер, улыбку и расслабленность с лица будто ластиком стерли, и оно застыло, становясь чужим и отстраненным.
Твою мать, с досадой подумал я. Это не человек, а минное поле какое-то — никогда не знаешь, какую реакцию вызовет вполне невинная шутка. Ладно, моя шутка не была шуткой и не была невинной. Это был совершенно очевидный вопрос, какого хрена он строит из себя порядочного натурала, не являясь им на самом деле. Или являясь, но не совсем.
 Отвечать мне явно не собирались. Дэн молча отодвинулся, встал с кровати и ушел в ванную.
 Я с тяжким вздохом откинулся на подушку и пару минут лежал, слушая шум воды. Здорово получается — то есть я достаточно хорош, чтобы проводить со мной досуг — и не только культурный, как выяснилось, но до объяснений или ответов на вопросы снисходить его английское величество не собирается.
Ну что же, настаивать не буду.
 Я успел одеться, уничтожить следы нашего «преступления» и ждал его у входной двери, скрестив руки на груди. Он вышел из комнаты в свободных штанах и футболке, на которой расплывались темные пятна от капавшей с небрежно вытертых волос воды. Смотрел Дэн на меня хмуро. 
 — Мне показалось невежливым уходить, не попрощавшись.
 Он молчал.
 — Ну же. «Спасибо за прекрасно проведенное время» вполне подойдет. Денег не возьму, уж извини.
 — Бо…
 Дэн подошел ближе и выглядел уже не так непрошибаемо, скорее не очень уверенно.
 — Всё не так…
 Но я был слишком зол, чтобы его слушать.
 — Дверь закрой, — бросил я, выходя из квартиры.

***

 Долго злиться на него у меня не получилось. Уже на следующий день я проснулся с противным чувством обиды и досады одновременно. Хотя, обижаться, конечно, было практически не на что — мне просто четко дали понять границы дозволенного.
Наши отношения даже дружбой назвать было нельзя, так, приятельство по интересам. А уж секс точно никогда не был показателем хоть какой-либо близости. Ну а то едва уловимое чувство доверия мне, видимо, померещилось. Не было его, этого доверия. Впускать меня за определенные пределы своего личного пространства Дэн явно не собирался.
Я вроде бы на это и не рассчитывал. Или рассчитывал? Или мне просто показалось, что это возможно? И почему мне должно было это показаться — мы не вели откровенных бесед и душу он мне не изливал.
В конце концов я пришел к выводу, что главный идиот тут я, и так мне и надо. Ведь знал же с самого начала, что нужно держаться от него подальше. 
 А еще — пора было прекращать отвлеченные размышления и браться за дело. То есть налаживать свой быт, который требовал внимания, пылесоса и влажной уборки. Я вообще-то не любил уборку в любом ее виде, но пыль и бардак не любил больше.
 К полудню с основной частью не доставляющего никакого удовольствия занятия было покончено. Пришел черед накопившегося за неделю белья, и именно им я и занялся. Запихнув в корзинку с грязной одеждой порошок и прижимая ее к себе одной рукой, я вырулил в коридор, намереваясь направиться в цокольный этаж, где была прачечная для жильцов. Довольно удобная и экономная штука, потому что счета за воду бывали порой такие, словно из крана текло если не золото, то как минимум серебро.
 Встретил в коридоре соседа, перекинулись парой фраз типа «Отличный денек!», «Да, в самый раз для уборки», поулыбались и разошлись. Такие отношения — самое удобное для проживающих в одном доме — вроде и приличия соблюдены, и в чужую жизнь никто особо не лезет и не расспрашивает.
 Внизу было тихо — кажется, я был один такой хозяйственный в этот субботний день. И это радовало — точнее, я уже давно вычислил, что большинство жильцов занимается стиркой в воскресенье, видимо, отходя от трудовой недели (и частенько пятничного загула) в первый выходной. Нет, я не был букой, но разговоры ни о чем меня напрягали.
 Я сортировал белье, насвистывая себе под нос какой-то незатейливый мотивчик, и немного задумался, сочтут ли себя оскорбленными пара моих черных футболок, если я отправлю их к цветному, когда услышал, как скрипнула дверь в цоколь. С досадой поморщившись на вторжение в обитель чистой одежды и приготовившись к новому обмену ничего не значащими любезностями с кем-то из соседей, я повернулся на звук шагов, нацепив дружелюбную улыбку.
 Тут же сползшую при виде Дэна, который был просто нечеловечески хорош в своем черном пальто, таких же черных брюках с безукоризненными стрелками, с идеальной — волосок к волоску — прической на косой пробор. Явление Лорда народу, не меньше.
 — Ты, — хмыкнул я и отвернулся к своей корзинке.
 Краем глаза я видел, что он подходит ближе, стягивая перчатки — тоже черные, кто бы сомневался.
 — Твой сосед сказал, что ты здесь.
 — Отличный парень, — кивнул я. — Доброжелательный и разговорчивый. Даже когда не просят.
 Дэн стоял за моей спиной, и мне было и неуютно, и немного страшно повернуться к нему.
 — Мы можем поговорить?
 — Говори, — пожал плечами я, открывая машинку и запихивая туда ту кучку одежды, которая была светлой.
 — Посмотри на меня, пожалуйста.
 Ах, ну да. Мы же настоящие мужчины и в своих ошибках каемся лицом к лицу.
 Пришлось повернуться и посмотреть.
 — Ты не обязан мне ничего объяснять. Я и так всё прекрасно понял — не жалуюсь на сообразительность.
 Дэн покачал головой.
 — Ты всё совсем неправильно понял.
 Он шагнул еще ближе, глядя на меня очень серьезно. Я редко видел, чтобы у его холодных серых глаз было такое выражение — почти просящее.
 — Есть вещи, о которых я не хочу говорить. Нет, я просто не могу о них говорить. Они не касаются тебя, только меня.
 Жутко хотелось сказать что-нибудь ядовитое и обидное. И слова тут же застревали в горле, потому что я видел, как ему тяжело сказать даже это. Да что же вообще творится в твоей голове, Дэниел Уильямс? И какого черта это так волнует меня?
 — Не нужно ничего объяснять, я же сказал, — прозвучало даже спокойней, чем мне хотелось. На самом деле я был готов задать примерно тысячу вопросов, но момент явно был не подходящий.
 — Не думай, что я использовал тебя. Это не так. Ты…
 — Что — я?
 У него дернулся уголок губ, как будто он хотел улыбнуться, и лицо его смягчилось.
 — Ты сказал, что тебе легко со мной. Мне… — Дэн запнулся, подбирая слова, — тоже легко с тобой. Только, пожалуйста, — негромко попросил он, — не задавай вопросов, на которые я не готов отвечать.
 Я вздохнул. Кажется, сейчас я сделаю одну очень большую глупость — приму его условия игры.
 — Если подождешь полчаса, — буркнул я, отворачиваясь, — можешь пригласить меня на ланч.

========== Глава 8 ==========

 Время летит незаметно, когда ты счастлив.
 Или близок к этому...
 Та наша размолвка с Дэном сгладилась как-то быстро. Я больше не поднимал неудобных тем и не задавал неуместных вопросов, он... Он снова начал открываться, постепенно и осторожно, но всё же.
 На самом деле в наших отношениях мало что изменилось, и в то же время изменилось кардинально.
 В один момент моя жизнь словно разделилась на почти не пересекающиеся ипостаси. Первая — привычная — мало отличалась от той, что была до знакомства с Дэном — работа, редкие вылазки в какие-то людные места с приятелями, спортзал дважды в неделю. Повседневность, тянувшаяся ужасно долгие дни, когда его не было в Нью-Йорке. В офисе мы почти не контактировали — нас с Абернати перебросили на другие проекты: склады, какие-то цеха, сплошная скука — промышленные объекты чаще всего были если не типовыми, то довольно однообразными.
 Вторая часть моей жизни обычно начиналась с смс-ки. Одной из двух: «Я приеду?» или «Приедешь?» Содержание зависело от расположения аэропорта, в который прилетал его самолет.
 Мы по-прежнему устраивали вылазки к архитектурным интересностям, правда, намного реже — из-за его частых поездок. Только теперь их обсуждение чаще всего происходило уже в постели.
 Первое время наши встречи приурочивались к уикендам, а потом один из нас уезжал домой — это были короткие свидания, большую часть которых мы проводили в постели. Разговаривали, дурачились, иногда — просто лежали молча, и вот последнее мне нравилось, пожалуй, больше всего. С ним было хорошо молчать, положив голову на его плечо или ощущая тяжесть его головы на собственном, гладить по спине почти машинальными движениями, думать о своем — или не думать вообще. 
 А однажды Дэн приехал ко мне уже поздно вечером жутко уставший — рейс задержали, и в аэропорту он провел почти сутки, а выгонять его я, конечно, не стал. Пока делал ему кофе, он умудрился уснуть на диване, подложив под голову одну из крошечных диванных подушек. Я только улыбался, качая головой, — спящий на диване Дэн был странно уютным зрелищем, удивительно гармонично вписавшимся в интерьер моей гостиной. Я опять прикрыл его пледом, а сам отправился на боковую в свою законную постель. И только среди ночи сквозь сон почувствовал, как проминается кровать под его весом, как меня обнимают горячие руки, и услышал успокаивающий шепот: «Спи, всё хорошо».
А на утро, когда он мыл тарелки после завтрака, я подошел сзади, обнял его и подумал, что мне не хочется, чтобы это утро кончалось.
Кажется, именно тем мартовским днем я понял, как сильно влип. Какой это было глупостью — влезать в это странное подобие отношений, зная, что они изначально обречены. Вот только опомнился я поздно и уже не мог найти в себе сил сопротивляться, изредка теша себя вот этими мгновениями близости, нежности и счастья. И постоянно напоминая, что это скоро кончится, проект будет сдан, он уедет, а я... Я справлюсь. Как-нибудь справлюсь.
 С приходом тепла мы стали выбираться на побережье, подальше от города. В первый такой пикник Дэн долго гулял по берегу, а вернувшись к валявшемуся под ласково пригревающим солнышком мне, сказал недовольно:
 — Здесь ветер другой.
 — Какой? — лениво прищурив один глаз, уточнил я.
 — Пахнет по-другому.
 — Чем? — Я потянул его за футболку, заставляя улечься рядом, и тут же прищурился еще довольней, когда он просунул одну руку под мою голову, обнимая второй и прижимаясь подбородком к макушке.
 — Водорослями, — так же недовольно буркнул он.
 — Странность-то какая. Океан — и водорослями пахнет! А в Англии чем пахнет ветер с Атлантики? — спросил я, забираясь ладонью под его футболку.
 — Ммм, — мечтательно протянул он, но не от моих поползновений, а от ностальгии. — В Корнуолле — вереском и полынью. В Девоншире — медью и железом.
 — Не знал, что Англия такое романтичное место, — рассмеялся я. — Стало даже жаль, что ни разу там не был. А говорят, только дожди, туманы и скучные англичанки.
 — С каких пор тебя интересуют англичанки? — В отместку за мое небрежение к его дивной родине Дэн начал меня щекотать.
 — Англичане тоже скучные! — парировал я, корчась от щекотки и отчаянно пытаясь вывернуться из крепко держащих меня рук. — Во всяком случае те, которых я знаю.
 Дэн щекотаться перестал, перекинул ногу через мои бедра, прижимая их, перехватил руки и прошипел, что я пожалею о своих словах.
 — Ой, как страшно, — я сделал испуганное лицо. — Давай, заставляй. Я не сопротивляюсь.
 Но он больше не дурачился, только смотрел на меня со странным выражением. А потом вдруг осторожно коснулся моей щеки, обвел пальцем контур губ, вздохнул.
 — Тебе говорили, что ты красивый?
 — Случалось. Правда, чаще всего это говорила мама, а материнская любовь, как известно, слепа.
 — Ты скучаешь по ней?
 Дэн отодвинулся, подпер голову локтем, ожидая моего ответа.
 — По ним обоим.
 Я медленно водил тыльной стороной кисти по его предплечью, а он молчал, но по лицу было видно, что ему хочется что-то сказать. Я не торопил.
 — Я любил отца. — Дэн присел, обхватывая руками колени. — Но, знаешь... Он был сложным человеком. И... отчасти его смерть стала облегчением для меня. Наверное, я плохой сын.
 — Это из-за него ты?.. — я замолчал, не уверенный, что стоит касаться этой темы. Не хотелось, чтобы Дэн опять закрылся.
 — Нет, — он тут же мотнул головой. Подумав, добавил: — Не только.
 Я поднялся с пледа, обнял его, ткнулся подбородком в его плечо. Он не отстранялся, но было ясно, что углубляться в разговор ему не хочется.
 — Ты не плохой сын. Просто порой родители требуют от нас слишком многого. Иногда — быть не теми, кто мы есть.
 В который раз я подумал, как же мне повезло с родителями. Они приняли меня и мои предпочтения, ну, не совсем без сложностей, но и без крайностей. А вот папин родной брат — дядюшка Джо — жуткий тиран и вообще, если честно, мудак, даже запретил кузинам общаться со мной. Кажется, я примерно понимал, что за человек был отец Дэна.
 Мы сидели молча пару минут, а потом он повернулся и улыбнулся мне так, что сердце сладко замерло.
 — Поцелуй меня.
 Я не заставил просить дважды.

***

 В последних числах мая был сдан первый отель. Это, безусловно, радостное событие для фирмы стало для меня чем-то вроде взведенного таймера часовой бомбы. Началом отсчета неизбежного конца.
 Десять, потом девять, восемь…
Вайоминг, Мичиган, Луизиана...
Тик-так.
 Почти весь июнь Дэна не было в Нью-Йорке. Мы изредка созванивались или переписывались, но, кажется, нам обоим это было в тягость, потому что оба понимали, к чему идет дело, а выяснять отношения и ставить точки над и не хотелось никому.
 Несмотря на все попытки убедить себя, что всё к лучшему, что пусть эта история останется таким своеобразным красивым, хоть и не «долго и счастливо» романом, о котором спустя определенное время я буду вспоминать с теплом и улыбкой, мне не хотелось его отпускать. Не хотелось его терять. Впрочем, мое «не хочу» не имело особого значения, поскольку Дэн ни малейшим намеком не давал понять, что он тоже «не хочет».
И становилось всё тоскливей, всё муторней, всё невыносимей понимать, что каждый день приближает неизбежный финал.
 На пару дней он всё же приехал — отчитаться перед инвесторами по поводу задержки с Цинциннати. Ввалился ко мне жутко злой — правда, я это не сразу заметил, потому что первым делом меня сгребли в охапку, поцеловали и сообщили, что соскучились. Злился и сетовал на того юнца, из-за которого его самого отчитали как мальчишку, в полной мере Дэн уже после того, как доказал свои скучания делом, то есть в постели и в моих объятиях, а я улыбался и думал, что готов слушать его брюзжанье вечно.
 «Вечно» длилось до следующего утра и закончилось как-то быстро.
 — Как же я устал от этих перелетов, этих штатов и вообще от Америки. Хочу домой, — пожаловался он мне, допивая кофе.
 Наверное, вопрос, вхожу ли я в число надоевших ему вещей, был написан у меня на лбу, потому что он посмотрел на меня и замялся. 
 Я отобрал у него пустую кружку и молча помыл, пока он что-то задумчиво выглядывал в окне.
 — Мы поговорим, когда я разберусь с Огайо и окончательно вернусь в Нью-Йорк, — сказал и сам поморщился на последних словах. 
 Окончательно в Нью-Йорк он точно не вернется.
 — А есть смысл? — скептически спросил я.
 — Разговаривать? — уточнил он чуть удивленно. Подошел ко мне, посмотрел с сомнением. — А ты считаешь, нет?
 — Мне незачем слышать от тебя что-то вроде «всё было прекрасно, и мне так жаль, но я должен вернуться к прежней жизни». Я это и так знаю.
 Возможно, прозвучало слишком резко, но мне уже надоело потихоньку трогать больное место. Тут как с присохшей к ране повязкой — лучше дернуть сразу, чем растягивать мучения.
 — Ты же не думал?.. — начал он, но продолжить я ему не дал, отрезав:
 — Не думал. Именно поэтому не понимаю, к чему разговоры. 
 Дэн смотрел на меня колючим и холодным взглядом, от которого я успел основательно отвыкнуть.
 — Хорошо, — наконец сказал он. — Может, так даже и проще.

========== Глава 9 ==========

 Давно мне не было так паршиво. Если вспомнить, то, кажется, с момента смерти родителей. Тогда я удержался, не раскис, заставил себя заниматься делами — улаживать вопросы с похоронами и наследством, своей учебой и работой, а сейчас...
 Сейчас работа не спасала, и я с трудом дожидался окончания рабочего дня, желая только одного — заползти в свою нору и никого не видеть. А дома сидел на диване, тупо пялился в телек, совершенно не вникая в то, что происходит на экране, гонял по кругу одни и те же мысли, пока голова не становилась свинцовой и я не заставлял себя ложиться спать.
 Может, зря я отказался с ним поговорить? Ну да, полгода Дэн держал меня на расстоянии вытянутой руки — с моего же молчаливого согласия — а теперь вдруг откроется и всё объяснит. Расскажет, как папа всю жизнь воспитывал из него настоящего мужчину, а он до дрожи боялся признаться ему и, похоже, самому себе, что он не идеальный сын. 
Ага, а еще поклянется не забывать меня, любить с той стороны Атлантики и писать длинные письма каждую субботу.
Я то злился на него, то на себя, то впадал в какое-то тоскливое отчаяние и едва сдерживался, чтобы не позвонить Дэну, хотя бы просто для того, чтобы услышать его голос.
 В тот вечер я просто уже не выдержал, не мог находиться наедине с собой и сначала просто вышел на улицу, чтобы только куда-нибудь двигаться.
Спустя час и пару порций виски мне пришла в голову «светлая» идея развеиваться дальше, и я позвонил одному из своих приятелей, который в клубах, кажется, жил. Мое намеренье с энтузиазмом одобрили, сказали название и адрес заведения, выбранного на сегодня, и велели немедленно явиться народу.
Я явился, и у меня почти получилось окунуться в атмосферу оглушающей музыки и не самых твердых нравов. Ладно, на нравы было плевать, а вот громкость музыки радовала — она, кажется, просто выбивала из головы любые мысли. Приятели растворились где-то в пределах клуба, а я засел у бара. Видок у меня был такой, что подходить никто не рисковал, хотя обычно я на отсутствие внимания не жаловался.
 Тебе говорили, что ты красивый?
 Сейчас мне не хотелось, чтобы мне говорили хоть что-нибудь. Это, кажется, даже бармен понял, поэтому просто молча менял мне пустеющие стаканы.
 Когда на мне кто-то весьма бесцеремонно повис и проорал что-то в ухо, я чуть со стула не свалился от неожиданности. А в следующий момент сбоку появилось сияющее лицо Рика. Вот уж кого я точно не ожидал увидеть. Смотрел на него и думал, что прожил с ним почти год, а за всё это время вспомнил хорошо если полдюжины раз.
 Ничуть не изменился — по-прежнему удивительно симпатичен. И куда делось мое нежелание ни с кем разговаривать?..
 Не прекращая меня обнимать, Рик кричал в ухо, касаясь его губами, что рад меня видеть. Потом орал ему в ухо я, что неожиданно. Пока он рассказывал, что с карьерой манекенщика пришлось завязать — возраст, и теперь он работает в фитнесс-зале инструктором и может иногда расслабляться, почему-то пришла в голову мысль найти местечко потише.
 Этим местечком оказался салон такси, где мы целовались, не обращая внимания на неодобрительные взгляды водителя, которые он кидал на нас в зеркало заднего вида.
 А мне было почти всё равно, что я целую совсем не те губы, которые хочу, обнимаю совсем не того человека, которого хочу, главное, что тело реагировало, а боль утихала, растворялась от выпитого алкоголя и чужой податливой близости.
 Когда в лифте он сказал, что время проходит, а кое-что не меняется, я даже рассмеялся. Правда, не от его слов, а от горького осознания, что всё-то как раз поменялось кардинальней некуда, просто он об этом не знал, а я… Я был пьян и собирался использовать его как способ забыться. И даже не чувствовал никаких угрызений совести по этому поводу.
 Мы вывалились из лифта, не прекращая целоваться, двинулись к моей квартире, и тут на меня словно холодной водой плеснули. У моей двери, привалившись к стене плечом, стоял Дэн.
 Смотрел он на нас так, что я тоскливо подумал, что в Англии есть какое-то специальное место, где учат таким взглядам, от которых человек чувствует себя полным дерьмом.
 — Твой приятель? — удивленно спросил Рик.
 — Мой начальник, — сказал я, отвечая Дэну вызывающе упрямым взглядом и не прекращая прижимать Рика к себе.
 — Опять сверхурочные? — рассмеялся он, явно не чувствуя возникшего напряжения. — Хотя, — он оглядел Дэна с ног до головы, — будь у меня такой начальник, я бы тоже с работы не вылезал.
 — Он не по нашей части, милый, — нагло ухмыльнулся я.
 — Жаль, — протянул Рик и собирался добавить что-то еще, но наконец увидел, как яростно раздуваются крылья носа у исподлобья глядящего на нас Дэна. — Всё в порядке? — спросил он у меня тихо.
 — Всё прекрасно, — заверил я. — Вы разве не в курсе, мистер Уильямс, что беспокоить подчиненных в их личное время не очень воспитанно?
 У него желваки на щеках заходили, и мне показалось, что он сейчас просто подойдет и врежет — я же явно нарывался. Мне почти хотелось, чтобы он это сделал — взбесился, наорал, хоть как-нибудь показал, что ему не всё равно.
 — Прощу прощения, мистер Флеминг, — вместо этого глухо сказал он. — Я не хотел доставлять вам беспокойство. Просто думал вручить сувенир из Огайо.
 Только теперь я заметил у него в руке какую-то коробку в оберточной коричневой бумаге.
 — Не думаю, что наши отношения позволяют мне принимать от вас подарки, — холодно, насколько позволял слегка заплетающийся язык, ответил я.
 — Можете выкинуть. — Дэн пожал плечами, положил коробку на пол и подошел к нам. — Удачного вечера, — процедил он с таким презрением, что у меня засосало под ложечкой.
 И он вызвал лифт и ушел. Я стоял в оцепенении, чувствуя себя полным ничтожеством и с трудом сдерживаясь, чтобы не пойти его догонять. И что бы я ему сказал? Что люблю его? Как будто я со своей любовью ему нужен.
 — У вас так принято теперь? — вывел меня из ступора Рик, подталкивая к двери. — Чтобы начальство привозило сувениры из поездок?
 — Он англичанин, — ответил я. — У них есть странные традиции.
 На коробку у двери я смотрел примерно как на змею, готовящуюся меня укусить.
 — Ах, да, акцент. — Рик заметил мои колебания и сам поднял ее и принялся вертеть в руках, пока я доставал ключи. — Откроешь? — спросил он, когда мы вошли внутрь.
 Я покачал головой, а он бросил коробку на тумбочку. Потом подошел ко мне, сжал плечо, вопросительно глядя прямо в глаза.
 — Я же не дурак. Кто он?
 — Никто, — негромко ответил я. — Он — никто.
 И потянулся к нему за поцелуем, а Рик не стал отстраняться.

***

 Отель «Маленькая Англия», расположенный в тридцати милях северней Нью-Йорка, изначально планировали сдавать в последнюю очередь, там же и собирались устроить празднование успешного завершения проекта.
Так оно и получилось, когда к началу июля все остальные отели были сданы, все бумаги должным образом оформлены, а наши английские акционеры прилетели из-за океана, желая принять участие в приуроченном к такому случаю мероприятии. Присутствовали там инвесторы, руководство и сотрудники «Хайлайн», несколько журналистов из печатных изданий, посвященных строительству.
 Звездой вечера, естественно, был Дэниел Уильямс, неотразимо прекрасный в костюме серый металлик и вежливо и с достоинством принимающий похвалы и признание своих заслуг.
 А мне ни тарталетки с икрой в горло не лезли, ни шампанское — довольно приличное, не поскупились англичане.
 Я просто смотрел на него весь вечер, думая о том, что вижу в последний раз. Даже не скрывался, не обращал внимания, что кто-то может заметить — было абсолютно плевать.
 — Ты чего весь вечер такой кислый? — домотался до меня Абернати, который был в наипрекраснейшем расположении духа, как и большинство присутствующих.
 — Гастрит разыгрался, — мрачно бросил я, лишь бы он только отстал.
 — Минералку пей! — хохотнул он, но, видимо, решил пожалеть и растворился в толпе.
 Я вздохнул с облегчением и снова принялся искать глазами Дэна. Он разговаривал с кем-то из журналистов, вроде бы внимательно слушая собеседника, и улыбался вроде бы доброжелательно, и, наверное, только я сейчас знал, что это всё напускное. Потому что я знал, как он улыбается по-настоящему.
Мне даже захотелось подойти и самому наговорить ту кучу банальностей, что и остальные, но я знал, что в ответ получу такие же вежливые благодарности и равнодушный взгляд сквозь меня, словно я пустое место. Именно так он на меня смотрел, случись нам столкнуться в офисе или зацепиться глазами на этом банкете.
Винить кроме самого себя было некого. Я и не винил. Я сам решил не затягивать с прощаниями и не вести выяснительных разговоров. Сам решил разорвать всё раз и навсегда. И сейчас тщетно пытался убедить себя, что сделал всё правильно. Вот только глухая тоска, грызущая внутренности под ребрами, и такая же тупая боль, перехватывающая горло и мешающая дышать, говорили совсем об обратном.
Как же мне хотелось увидеть в его глазах хоть капельку прежнего тепла… Нет, черт возьми, мне до безумия хотелось затащить его в один из выдержанных в английском стиле номеров, извиниться, обнять и целовать ровно до тех пор, пока всё, что он сможет сделать, — это умолять меня не останавливаться, пока от этой его чертовой воспитанности не останется ни клочка, пока всё, чем он станет, не будет мной, а я — им.
 И-ди-от.
 Я поставил бокал с шампанским, которое уже нагрелось от моей руки, на стол. Посмотрел на него последний раз. Прощай, Дэн.
 Он словно услышал меня, и наши взгляды встретились. Мне показалось, что в его лице что-то дрогнуло, и от этого стало еще больней.
 Я отвернулся и ушел. Прочь от этого банкета, от этой «Маленькой Англии» и от Дэниела Уильямса.

***

 Рик отнюдь не был глуп. Он видел, что со мной что-то творится. Я прекрасно знал, что он хоть и не говорит прямо, но хочет попробовать начать всё заново, и не сопротивлялся его попыткам то вытащить меня куда-то, то остаться ночевать. Энтузиазма у меня особо не наблюдалось, но его это то ли не волновало, то ли он просто этого не замечал — точнее, делал вид, что не замечает. Но и он не выдержал однажды.
 — Что с тобой? — спросил он, когда мы после кино пошли гулять по Юнион-сквер и присели возле фонтана. 
 Темнело, но народу было много, а вечер начала августа — чудесен до невозможности.
 — Ничего, — я пожал плечами.
 — Ты здесь, а вот мысли…
 Я поморщился, не желая ничего объяснять. Почти почувствовал себя Дэном, которому, наверное, так же не хотелось отвечать на мои вопросы. Опять Дэн. Везде Дэн. Спустя месяц — Дэн.
 Рик вздохнул глубоко и заговорил решительно:
 — Бо, ты классный. Ты умный и спокойный, и вообще как никто другой подходишь для чего-то серьезного, и мне жаль, что я не понимал этого раньше в полной мере. Но сейчас… Что с тобой? Расскажи, я не впаду в истерику, если дело в ком-то другом. На тебя же смотреть страшно, ты словно потух.
 — Я и не горел, — буркнул я.
 — Это он, да? Тот парень с сувениром из Огайо? Англичанин?
 Я молчал, потому что рассказывать парню, который имеет на меня виды, о другом парне, по которому я тайком страдаю, казалось мне верхом глупости.
 — Извини, Рик, — наконец сказал я. — Вряд ли сейчас я способен на что-то серьезное.
 Рик понимающе покачал головой.
 — Ты зря пытаешься выбить клин клином. Это вообще хреново работает.
 Он встал, оглядел меня и добавил:
 — Позвони, когда отойдешь.
 Я решил, что честность Рик заслуживает как минимум.
 — Я не позвоню.
 — Жаль, — он поджал губы. — Действительно жаль. Удачи тебе.
 — И тебе.
 Мне стало легче, когда он ушел. Не стоило втягивать в свои проблемы человека, который этого не заслуживает, давать ему надежду и обманывать, постоянно думая о другом.
 А еще он был прав. Клин не работал.
 Это вообще было странное ощущение — я такого прежде не испытывал. Словно из жизни вдруг ушли все краски, она побледнела и стала какой-то размытой. Словно я наполовину ослеп, да еще и оглох — звуки то били по ушам, то казалось, что вокруг мертвая тишина. Словно я стал инвалидом, которого мучают фантомные боли. Душевным инвалидом. 
Рик не был первым, с кем у меня было что-то вроде бы серьезное. Или несерьезное. Но никогда раньше расставание не воспринималось мной как подобие медленной смерти от удушья. Был ли я инициатором разрыва или бросали меня — всё было по-другому — боль и обида проходили быстро, прогорали, как костер из тонких веточек, оставляя после себя то чуть горькие, то заставляющие с ностальгией улыбнуться воспоминания.
 Но Дэн…
 Дэн был и спустя два месяца. И три.
 Я жил по инерции и чувствовал, что давший толчок заряд скоро закончится.
Сначала на меня странно начали поглядывать коллеги. Я и раньше мог задуматься о своем, но теперь моя тарелка во время ланча оставалась почти нетронутой. Вообще не было аппетита, а чувство голода исчезало, едва я запихивал в себя пару кусочков чего бы то ни было или заливал кофе. 
Я ложился спать и полночи пялился в потолок, наутро вроде бы вставая в полном порядке, хотя спал пару часов.
Мне казалось, что я постепенно растворяюсь, меркну, превращаюсь в тень, в размытый силуэт, у которого нет ни чувств, ни воли. И больно не было. Было — пусто. И душно. Как будто грудь стянули ремнями, и с какой силой не тяни в себя воздух, его не хватает.
Меня даже Аткинс в коридоре однажды остановил и с беспокойством спросил, не хочу ли я взять пару отгулов. «У вас переутомление налицо», — сказал он, похлопав по плечу. Не было у меня переутомления. И рака не было, как предположил советовавший мне бросить курить Форест.
 У меня не было Дэна, вот и всё.
 Не помню, что я тогда искал в кладовке, когда наткнулся на заброшенную туда в порыве злости коробку в коричневой оберточной бумаге. Я долго сидел на диване, разглядывая ее и не решаясь открыть. А когда разорвал упаковку, оттуда выпал небольшой листок. «Зачем было засовывать записку внутрь?» — с недоумением подумал я.
 «Я не нашел «Лонг-Бич»*, извини. Подумал, что подойдет «Беллерофон»**. Не крейсер Второй мировой, а линкор Первой. Не американский, а английский. На память обо мне».
 В коробке была модель корабля. Мое неисполнимое желание детства так и осталось неисполненным, но «Беллерофон» был прекрасен.
А еще — он помнил про мою коллекцию, про которую я сам почти забыл. И хотел, чтобы я помнил о нем.
У меня руки дрожали, когда я медленно водил пальцами по детально исполненным палубам и надкорпусным постройкам модели. Сил плакать не было, хотя я бы с удовольствием это сделал.
 А на следующий день я пришел домой после работы, переоделся и уехал в аэропорт.
Комментарий к Главе 9
*USS Long Beach — атомный ракетный крейсер флота США. Первый в мире надводный боевой корабль с ядерной силовой установкой. 
**Тип «Беллерофон» (англ. Bellerophon) — серия из трех британских линейных кораблей-дредноутов, построенных до Первой мировой войны.

========== Глава 10 ==========

Властелин времени, блин. Я усмехаюсь и тру лицо руками.
Бумажник. Телефон. Документы. Одежда. Ну и, собственно, я.
Просто дивный подарочек. Желанный ли?..
Сердце трусливо екает. Пусть он будет дома! Двенадцатый час ночи, где ему еще быть? В гостях, на какой-нибудь вечеринке, у родственников, улетел в космос — услужливо подсказывает фантазия. Уж точно не глядит тоскливо в окно, ожидая, что ты вдруг явишься. Потому что ты по идее должен быть на той стороне Атлантики, а не здесь, на пути от Хитроу к Ноттинг-Хиллу.
Вытаскиваю телефон из кармана. Позвонить? Предупредить, что еду?
Что-то внутри отчаянно протестует. Трус, ругаю я себя, трусливое ничтожество. Но я не выдержу, провалюсь сквозь землю, рассыплюсь тысячей осколков, если услышу что-то вроде «Я занят» или «У меня планы», или «Ты не вовремя» здесь, в темном прохладном салоне безликого такси. Хочу видеть его глаза в этот момент, видеть, как изгибаются его губы, произнося равнодушные слова. Если уж разбивать сердце — так вдребезги, в крошево, в мелкую пыль. 
Но как же я надеюсь увидеть нечто совершенно другое…
Телефон вновь отправляется в карман. Я барабаню пальцами по коленке, невидяще глядя на мелькающие за окном улицы. Только воспоминания, что подсовывает память, гораздо отчетливей ночных огней. Они тоже мелькают в цветном хороводе: то звуки: теплые переливы его голоса или хриплый шепот и сбитое дыхание; то отчетливые картинки, похожие на скрин широкоформатного кино — такие яркие: голубые искры в светлых глазах, упавшая на лоб прядь волос; то просто ощущения: тепло и покой или невыносимое желание и прошивающее позвоночник наслаждение, или… странное, неуловимое чувство правильности, необходимости, нужности его присутствия.
Усмехаюсь над собственной романтичностью. Пальцы словно сами по себе царапают ткань джинс на бедре. 
Закрываю глаза и стараюсь настроить себя на прием более чем равнодушный. Он ведь не обязан?..
Ничего мне не должен… 
Это я его люблю.
Это я незваный гость.
Маленькая заминка возникает, когда кэб останавливается, и оказывается, что у меня нет ни фунтов, ни евро — только доллары. Сую водителю одну двадцатку, вторую — «Этого хватит». Мне наплевать, я бы отдал и всю наличность, что есть в бумажнике. 
Выхожу на чистый, светло-серый тротуар, оглядываюсь по сторонам. Как же тихо… 
Две двери совсем рядом — обычная практика для Европы. Половина дома — твоя, половина — соседей. Смотрю на номера на дверях. В той половине, что его, — горит свет.
 Поднимаю руку, чтобы постучать, и замираю. И только сейчас окончательно осознаю, насколько это глупо, — нет, это последняя стадия идиотизма — вот так завалиться с бухты барахты к человеку, с которым не виделся четыре месяца, к человеку, с которым вы расстались не самым лучшим образом, а точнее, можно считать, что и не расставались, потому что по сути у вас не было отношений.
В горле встает комок. Хочется сесть прямо на каменные ступеньки и заплакать. И вовсе не скупой и суровой мужской слезой — нет, разреветься, как девчонка, которую бросили первый раз в жизни. Что он вообще со мной сделал? Я шестнадцать невыносимо долгих недель загибался от тоски, тщетно пытаясь убедить себя, что ничего страшного не случилось, что нужно жить дальше, что люди приходят и уходят, и нечего делать из очередного ухода трагедию всей жизни. Я и не делал. Просто вдруг как-то стал меньше есть, хуже спать и начал косячить на работе. Один из коллег даже отвел меня в сторонку и предложил провериться на рак. «Так с моим кузеном было, — доверительно и с сочувствием сказал он. — Исхудал, осунулся, думал, переутомление, а когда до врача добрался, поздно уже было. Сгорел за полгода». Я искренне поблагодарил за заботу. Не очень нужную, ведь я точно знал, что за чудовище пожирает меня изнутри. Не рак. Любовь.

Дэн.
Его имя мерещилось мне в каждом ударе собственного сердца. В каждом вдохе и выдохе. Неизменной оставалась только удушающая с каждой минутой всё сильнее пустота его отсутствия.
Наверное, я находился где-то на грани безумия. В здравом уме я бы никогда не пришел бы домой после работы, не оглядел бы свою квартиру непонимающим взглядом — а я действительно вдруг ощутил, что нахожусь совсем не там, где должен быть, не достал бы документы и не уехал бы в аэропорт. Сумасшедшим везет — ближайший рейс в Англию был всего через час.
 Поднимаю голову. Страх и сомнения отступают. Я не знаю, что со мной будет, если он выпроводит меня, скажет что-нибудь жестоко-равнодушное. Может, мне наконец станет больно и лопнет тот давящий сердце нарыв, что образовался внутри. А может, я окончательно свихнусь. Но так… так уже невыносимо.
 Стучу. Первый раз — едва слышно, второй и третий громче. По ту сторону двери раздается шум шагов, кажется, я даже слышу обрывок фразы «...не жду».
А потом дверь открывается. И я вижу его. Лавина мыслей: «Господи, как же я соскучился, совсем забыл, какой он красивый, этот темно-синий свитер безумно ему идет, волосы растрепаны — такой домашний», — проносится в голове и уходит, оставляя после себя кипельно-белую звенящую пустоту.
 — Я… эм… кгх, — заготовленная фраза застревает где-то в гортани. Откашливаюсь, пытаясь прочистить горло, и наконец выдавливаю: — Привет.
 Он смотрит на меня со странным выражением — словно не узнает. Прищуренные глаза, недоуменно сдвинутые брови, вертикальные складки меж ними. Потом спрашивает как-то неуверенно:
 — Бо?
 У меня падает сердце. Вот еще секунду назад оно скакало бешеным попрыгунчиком где-то у ребер, а сейчас его нет. Только холодная волна паники, от которой начинают мелко дрожать пальцы.
 — Извини, я без предупреждения, — я делаю неловкую попытку улыбнуться. Выгляжу, наверное, как полный кретин.
 Он встряхивает головой, словно отгоняет видение и готов потереть глаза, чтобы убедиться, что я ему не мерещусь.
 — Так неожиданно, — наконец отвечает он. И отходит на шаг от двери. — Заходи.
 И я захожу, тут же отступая вбок, чтобы он мог закрыть дверь. Поднимаю глаза, встречаюсь с ним взглядом, и мое сердце неожиданно решает ко мне вернуться, выплясывая очередную истеричную чечетку. 
Дэн стоит в шаге от меня. Всего лишь в шаге, а не по ту сторону океана. И глаза у него привычные, прохладно-серые, но какие-то растерянные — впрочем, мне в моем взвинченном состоянии еще не то причудиться может. Этот прозрачный, до боли знакомый серый лед словно остужает что-то кипящее, жгущее меня изнутри, и мне становится немножко спокойней.
 — Я не вовремя, наверное, — снова силюсь улыбнуться.
 Ответить он не успевает. Из-за угла коридора, ведущего внутрь квартиры, раздается веселый женский голос:
 — Ну что, спровадил незваных гос?..
 Вышедшая из-за поворота девушка замолкает на середине слова. 
И в этот момент я понимаю, насколько я не вовремя.
 Она хорошенькая — милое личико, огромные, почти кукольные глаза, кукольные локоны рассыпавшихся по плечам каштановых волос, стройная фигурка в черном платье-футляре. В руке бокал с вином. Красным. Это почему-то кажется мне безумно важным, потому что я отлично знаю, что Дэн пьет только белое.
Он оборачивается на ее голос, но ничего не отвечает, а она переводит растерянный взгляд с меня на него. Потом снова пристально смотрит на меня, и на ее лице что-то мелькает. Понимание?..
 — Это он? — спрашивает она с интересом и тут же, не дождавшись ответа, уверенно заключает: — Он.
 Она знает про меня?.. Теперь я окончательно растерян.
 А она ставит бокал на стоящий у стены комод и, дружелюбно улыбаясь, подходит и протягивает руку.
 — Бэль.
 Видимо, так ее зовут.
 — Бо Флеминг, — пожимаю протянутую ладошку и представляюсь в ответ, хотя что-то мне подсказывает, что мое имя она знает, уж слишком весело она улыбается.
 — Разве не смешно, Дэни? — она хлопает неподвижного и молчащего Дэна по плечу. — Бо и Бэль*. Анабэль вообще-то, — уже снова мне. — Ну, полностью.
 Я натянуто улыбаюсь, мол, да, смешное совпадение. Мне никогда не приходило в голову называть его Дэни. А она произнесла это так легко, словно по давней привычке.
 — Ага, — хмурится Бэль и поджимает губы. — Минутка неловкости грозит перерасти в трагическое молчание. Дэн, — вздыхает она, — ну что ты застыл как истукан. Принеси мою сумку. И телефон не забудь, — это уже ему в спину, когда он послушно и молча — молча! — уходит вглубь квартиры.
 — Ты меня спас, — болтает она, обувая высокие черные сапоги и небрежным взмахом руки прерывая мои попытки что-то невнятно объяснить и извиниться за сорванный вечер. — Теперь я могу улизнуть и не мыть посуду. Похоже, эта почетная обязанность выпадет тебе.
 Бэль уже откровенно смеется. А потом заговорщически оглядывается и доверительно мне шепчет:
 — Не знаю, как вы там между собой по-мужски выясняете отношения, но… Может, стукнешь его? По голове, — кивает она на мой удивленный взгляд, — и сильно.
 — За что? —  в недоумении спрашиваю я.
 — За то, что идиот и трус.
 Возвращение Дэна заставляет ее умолкнуть, но всего на минуту. Надевая пальто и расправляя красивыми складками лежащий на плечах широкий шарф, она щебечет что-то отвлеченное; я не вслушиваюсь в ее слова и более-менее начинаю улавливать звуки, когда всё же заговаривает Дэн. Что-то насчет того, чтобы проводить ее, уже поздно. 
Она закатывает глаза и отвечает, что достаточно взрослая, чтобы поймать самой такси.
 — Не скучайте, — говорит Бэль напоследок, машет мне рукой и исчезает за дверью.
 Мы остаемся вдвоем. Точнее, втроем: я, он и повисшая между нами напряженная тишина. Попытка уложить в голове поведение хорошенькой Анабэль приносит что-то вроде облегчения — она явно не его девушка, иначе бы не ушла и уж точно не знала бы, кто я такой. Подруга? Он рассказывал ей обо мне. Интересно, что рассказывал…
 — Пройдешь? — наконец спрашивает он.
 Киваю. Пройду, сколько можно стоять в коридоре. Снимаю куртку, вешаю ее на крючок, разуваюсь, а он молча наблюдает за моими манипуляциями. Когда я поправляю торчащую из-под пуловера рубашку, он коротко кивает головой и ведет меня в… гостиную, судя по стоящему в центре дивану, заставленным книгами полкам и уютно горящему камину.
На журнальном столике у дивана стоят две бутылки вина и почти пустой бокал. Легко представляется, как они сидели здесь, о чем-то непринужденно болтали, когда заявился я.
 — Выпьешь? — предлагает Дэн, пока я оглядываюсь.
 — Не откажусь. — А почему бы не выпить? Может, получится немного расслабиться и просто поболтать, хотя что-то подсказывает, что беседа наша будет не очень-то светской.
 — Белое или красное? — Он берет обе бутылки и поочередно демонстрирует мне.
 — Белое, — как ты приучил.
 — Сейчас бокал принесу. — Он скрывается в кухне, я вижу шкафчики из светлого дерева в проеме распахнутой двери.
 Почему-то улыбаюсь, думая, как эта светлая, уютная квартира не похожа на своего закрытого, собранного, всегда одетого в безукоризненную броню холодной вежливости владельца. Стараюсь не вспоминать моменты, когда он кардинально менялся, становился расслабленным, податливым и открытым. Стараюсь не вспоминать, каким безумно отзывчивым он умеет быть. 
Встряхиваю головой, отгоняю воспоминания. Было — и прошло. Наверное. Для меня — нет, а для него?..
Вспоминаю слова Бэль — идиот и трус. Чего же ты боишься, Дэниел Уильямс? Осуждения?
Он возвращается, разливает вино, я беру бокал, и мы чокаемся.
 — За твой неожиданный визит, — говорит он.
 Я отпиваю пару глотков, почти не чувствуя вкуса вина, но оно наверняка очень хорошее, Дэн разбирается.
 — Приятный, надеюсь? — спрашиваю почти небрежно, а внутри всё сжимается в ожидании ответа.
 — С трудом верю, что ты здесь, — уклончиво отвечает он.
 — Да вот, занесло в Соединенное королевство. Случайно, — глупая попытка сделать вид, что я тут просто мимо шел и решил заглянуть в гости на ночь глядя. Изначально провальная: Дэн прекрасно знает, что «случайно» меня занести в Англию не может, у меня тут ни дел, ни родни, ни друзей. Ничего, кроме него.
 — Ты плохой лжец, — хмыкает он и вдруг улыбается.
 Лжец я сейчас крайне хреновый — у меня уже нет сил на ложь. Все ушли на попытки его забыть.
Киваю, соглашаясь.
 — Ответ «я схожу с ума от тоски до такой степени, что бросил всё и прилетел увидеть тебя» принимается? — невозмутимо вываливаю я. К черту, пусть считает меня безмозглым влюбленным идиотом, ничтожеством и тряпкой, но я больше не могу. Дошел до предела.
 Дэн опускает плечи, секунду о чем-то напряженно думает, морща лоб, и отходит к камину. Берет что-то с каминной полки, протягивает мне. Я приближаюсь, забираю из его руки бумажный прямоугольник. Это билет на самолет. В Нью-Йорк. На завтра, на шесть утра.
 — Ты меня опередил, — буднично сообщает он. — На несколько часов, но всё же.
 — А она сказала, что ты трус… — не в тему вырывается у меня. Я смотрю на этот клочок бумаги, не в силах поднять взгляд на Дэна.
 — Бэль? — хмыкает он. — Она хорошо меня знает, но про это я ей не говорил. Хотя, она права. Я струсил тогда, когда уехал. Я и сейчас страшно трусил — приеду, идиот, а у тебя своя жизнь, и ты про меня давно забыл.
 Я нахожу в себе силы посмотреть на него. Лицо у него спокойное, но темные круги под глазами и заострившиеся скулы придают ему усталый вид.
 — Не верю, что ты здесь, — он протягивает руку и касается моего плеча. — Не верю, что ты настоящий.
 Можно подумать, я верю. Что действительно услышал то, что услышал. В то, что он вот так просто это сказал. «Я боялся, что ты меня забыл». Это он, он боялся, что ничего для меня не значит? 
Не знаю, кто из нас больший идиот. Мне казалось очевидным, что это я влюблен, как мальчишка, а он просто позволяет себя любить. Казалось очевидным, что для него это какой-то временный эксперимент — ровно до тех пор, пока он живет в Америке и не закончится этот контракт на строительство. Чужая страна, необычный опыт, почему бы собственно и нет?.. 
Проклятый замкнутый и благовоспитанный Дэн Уильямс, я не умею читать мысли.
 — Ты никогда, — кладу билет обратно на камин, — не давал мне понять, что я для тебя что-то значу.
 — Сейчас даю, — отвечает он. — Значишь. И надеюсь, ты простишь мне мои сомнения и страхи.
 Я оглушен. Трудно переварить, что за пару минут из робкого просителя, согласного на пару минут внимания, чтобы просто побыть с ним рядом, я вдруг превратился в кого-то очень для него значимого. 
Стою, опираясь рукой о каминную полку, и рассеянно гляжу на слабо горящий огонь.
 — Бо, не молчи, — негромко говорит он. И добавляет с каким-то отчаянием: — Мне ведь не послышалось? Ты сказал, что сходил с ума? Ты правда это сказал?
 — Я люблю тебя, — отвечаю я, не желая больше никаких неопределенностей в вопросе моих чувств.
 Я вообще больше ничего не желаю, кроме как уткнуться наконец в его плечо, обнять, прижаться и замереть так, вдыхая едва уловимый аромат его парфюма, который почти выветрился за день.
Он сначала обнимает меня в ответ как-то нерешительно, а потом крепко стискивает руки, и становится трудно дышать. И мне невообразимо хорошо от того, что я задыхаюсь в его руках.

Комментарий к Главе 10
*Бо (Beau) и Бэль (Belle) - по-французски красавец и красавица. Автор типа каламбурит.
 Кэб тащится ужасно медленно, хотя вроде бы двигается с не самой маленькой скоростью. Может, мне просто так кажется? Может, мне настолько страшно прибыть на место назначения, что время немножко подыгрывает мне, позволяя привести мысли в порядок?
 
========== Глава 11 ==========

 Это невероятное чувство — возможность наконец задышать в полную силу. Дышать другим человеком. Просто принять тот факт, что отныне он — необходимая часть твоего существования, как одна из основополагающих физических констант, вроде гравитации, давления воздуха или процента содержания в нем кислорода. Что без него жизнь будет жалким подобием жизни, а ты — неизлечимым калекой, лишившимся части себя.
 — Ты паршиво выглядишь.
 Я осторожно коснулся его щеки, а он улыбнулся, прикрывая глаза.
 — Умеешь сказать комплимент.
 — Проблемы со сном?
 — Есть немного.
 — Знакомо.
 Дэн недоверчиво прищурился, а я не смог сделать ничего кроме как рассмеяться. Он тоже заулыбался и снова прижал меня к себе так, что ребра заболели.
 — Сейчас мы всё же поговорим, — непререкаемым тоном произнес он. — И я даже не собираюсь слушать твои возражения.
 — Сейчас я и не возражаю, скорее — настаиваю. Мне есть, что тебе сказать.
 Дэн коснулся моих губ в почти целомудренном легком поцелуе, и я только разочарованно вздохнул, когда он отстранился. Дразнит, зараза.
 — Ты уже сказал, — он снова улыбнулся, а глаза его сияли так, что я на мгновение словно выпал из реальности, загипнотизированный этим мягким светом, — самое главное. Теперь моя очередь. Я не уверен, что это будет легко, — добавил он тише.
 Да уж, вряд ли. Вспомнив, как он всегда закрывался от каких-то болезненных тем, я тихо вздохнул.
 — Пойдем.
 Я потянул его за руку к дивану, уселся и заставил его сесть рядом. Развернул спиной, уложил на себя, крепко обхватывая поперек груди, и сказал, нежно поцеловав в висок:
 — Теперь можешь признаваться в своих страшных прегрешениях. Но знай — даже если ты на завтрак ешь младенцев, а ужинаешь котятами или — о ужас — пару раз не заплатил штраф за парковку, рук я не разожму.
 Дэн повернулся ко мне, едва сдерживая улыбку, кивнул, но пару минут молчал, поглаживая мое предплечье. Потом завозился, удобнее устраивая голову на моем плече.
 — Не знаю, с чего начать.
 — С начала.
 — Начало… — задумчиво протянул он. — Тогда, наверное, с детства? Или с родителей?
 — Ох уж эти родители, — проворчал я.
 — Всё, не перебивай.
 — Молчу.
 — Мой отец был неплохим человеком: честным, порядочным, не отказывал в помощи — даже малознакомым людям, если мог помочь. Но у него был такой пунктик — всё должно быть «правильно». Или «прилично». Не знаю, откуда в нем это взялось, но касалось любых областей жизни — если образование, то «хорошее», если работа, то «достойная». Мне кажется, он на маме женился только потому, что она была «подходящей» — из приличной семьи, с правильными, то есть похожими на его, взглядами на жизнь. Я бы не удивился, если до свадьбы у них всё было исключительно благопристойно, но спрашивать никогда не решался, конечно. Я тоже должен был быть приличным ребенком — не шуметь, не бегать, не спорить со взрослыми и не устраивать истерик, просто тихо играть в комнате либо читать.
 Не сдержавшись, я хмыкнул. Дэна было очень легко представить тихим мальчиком в сереньком костюмчике — наверняка никаких джинс или ярких футболок.
 — У меня была няня — почтенная вдова миссис Коннорс. Я почти не играл с другими детьми — ведь можно было испачкаться, порвать одежду, удариться. Она водила меня в школу и забирала из нее, проверяла уроки. Может, она и была бы рада дать мне какую-то волю, но ей приходилось выполнять все указания отца — он постоянно контролировал процесс моего воспитания.
 Уму непостижимо, подумал я, вспоминая собственный нежный возраст, бесконечные шалости и сбитые коленки, однажды — сломанную руку, как смеялась мама на жалобы соседей или неодобрительно хмурился отец. А тут… Дрессировка какая-то. Сложный человек? Сволочь просто, так издеваться над собственным сыном.
 — Что? — Дэн заметил, как я покачал головой, и посмотрел на меня.
 — Думаю, какой ты сильный, — я улыбнулся и погладил его по плечу. — Раз смог при таком воспитании вырасти нормальным человеком, а не затюканным ботаником.
 Он сначала смутился, а потом проворчал:
 — Я и был затюканным ботаником. Лет до восемнадцати.
 — Не верю.
 — Фотографии потом покажу — маленький, худенький, слабенький.
 Я тихо засмеялся, утыкаясь носом в его волосы. Представить вот эту тяжеленную дылду с широкими плечами тощим подростком было сложно.
 — Когда мне исполнилось одиннадцать, отец устроил меня в частную закрытую школу для мальчиков. И тоже из соображений правильности и престижа. Ну вроде там строгая дисциплина и качество знаний гораздо выше, чем в обычных школах. А мне там было даже легче — при всей строгости режима никто не контролировал каждый мой шаг. Сложно было только общаться с другими учениками — во-первых, я это плохо умел, во-вторых, действительно был стеснительным заучкой, так что особого интереса у кого-то не вызывал.
 Дэн замолчал, а я насторожился. Кажется, сейчас начнется то самое, о чем трудно говорить. Я снова поцеловал его в висок — ласково-ласково, напоминая, что я здесь, рядом, что бы ни случилось с ним в прошлом.
 — Я никогда и никому это не рассказывал, — совсем тихо произнес он. — И не думал, что расскажу. Но тебе — можно. Нет, даже нужно, иначе ты не поймешь. А я хочу, чтобы ты понял.
 — А я хочу понять, — так же тихо ответил я.
 Дэн накрыл мою ладонь своей, переплетая наши пальцы, и глубоко вздохнул.
 — То, что между некоторыми мальчиками есть другие отношения, ни для кого не было секретом. Учителя часто делали вид, что не замечают этого, разве что случай был совсем уж скандальный. Но и эти скандалы быстро заминали, исключали виновников и делали вид, что ничего не произошло — поддерживали репутацию благопристойного места. Я не обращал на это внимания до определенного возраста, занимался учебой, но потом проснулся естественный интерес и… Мне было шестнадцать, когда один из парней постарше начал явно мной интересоваться. Причем этот парень был из тех, кого зовут звездами — яркий, харизматичный, популярный, вечно вокруг куча поклонников, и вдруг — я. Было странно, я-то и о девочках особо не размышлял, хотя с одной даже целовался, когда мне было тринадцать: пошли в гости к папиному коллеге, и его дочь показывала мне свою комнату, мы беседовали, а потом она меня поцеловала. «Ты такой скучный, — сказала она. — Хотела тебя расшевелить». Я не расшевелился, я, честно говоря, вообще не особо понял, что произошло. И вот теперь, когда мне, скучному и тихому зануде, оказывали знаки внимания, просто растерялся. И страшно — он же тоже мальчик, и волнующе — симпатичный, популярный. В общем, я был в полном душевном смятении. Но интерес всё же пересилил, и однажды я согласился встретиться с ним в туалете после отбоя. Не знаю, чего я ждал. Может, разговора, признания в симпатии, каких-то объяснений — я был жутко наивен. Не сопротивлялся, когда он начал меня целовать — мне вроде бы понравилось. А потом…
 Он зажмурился, стиснул мою руку до боли, но продолжил:
 — Потом он сказал, что я ломаюсь, как девчонка, и такой же слабый — а я и правда не смог отбиться. И… после… еще, что и хнычу я так же. И я плакал, там, на полу в туалете. От боли, от унижения, от страха… Не знаю, как следующие несколько дней я ходил на занятия — учителя упорно делали вид, что не замечают, что со мной что-то не так, а я… Я был этому рад, потому что только одна мысль, что отец может узнать, доводила до паники. И я поклялся себе, что больше никогда, никогда, никогда… Не буду слабым, не буду даже думать об этом противоестественном интересе — я буду сильным, я буду нормальным.
 Меня самого слегка потряхивало, и я сжимал Дэна в объятиях, пока он не поморщился и, повернувшись ко мне, не поцеловал — долго и очень нежно.
 — Не надо меня жалеть, — сказал он, поглаживая меня по щеке. — Вспоминать неприятно, но прошло столько лет…
 Я только кивнул. Было сложно даже представить, что он тогда пережил — и совсем один. Я-то с насилием никогда не сталкивался — во всяком случае, таким, но понять, почему он закрылся на долгие годы, кажется, мог.
 — А дальше? — откашлявшись, потому что у меня перехватывало горло, спросил я.
 — Всё изменилось в университете. Природа решила надо мной смилостивиться — к окончанию школы я вырос на полфута точно. На спорт налегал, сам понимаешь, почему. И оказалось, что я больше не невзрачный задохлик. Первое время повышенное женское внимание казалось мне просто диким — я с трудом понимал, что происходит. Тогда я познакомился с Бэль — нам задали один общий проект, и мы как-то легко сошлись. Но с ней вообще легко сойтись, она такая…
 — Я уже понял, — не смог сдержать улыбку я. — Продолжай, продолжай, хочу историю про Дэна-плейбоя.
 — Не был я плейбоем, — рассмеялся он. Теперь, когда самое тяжелое было сказано, он явно расслабился. — Я был джентльменом. И, как ни странно, Бэль никогда не имела на меня романтических планов. Я однажды спросил, почему, а она сказала, что не знает, просто сразу поняла, что с этим не ко мне. Зато она учила меня, как вести себя с девушками, хохотала над моей неуклюжестью и говорила, что я безнадежен. А я был безнадежен, это точно. Всё всегда происходило по одному сценарию — девушка проявляет интерес, я делаю соответствующий шаг — приглашаю куда-нибудь, мы начинаем встречаться, общаться, и я стараюсь быть воспитанным, предупредительным, а потом… всё плавно сходит на нет или случается разговор «давай останемся друзьями» — и инициаторами всегда бывали они, вне зависимости от длительности отношений, — он помолчал минуту, а потом спросил не очень решительно: — А у тебя с девушками было?
 — Было, — спокойно признался я. — Самый первый раз, с одноклассницей. Мне было пятнадцать и я уже был почти уверен, что гей, но всё же решил окончательно убедиться.
 — Убедился?
 — Ага.
 — И всё?
 — И всё.
 — Я вообще запрещал себе о мужчинах даже думать. Если случалось что-то похожее на интерес, тут же выбрасывал эти мысли из головы. Так, вернемся к девушкам. С возрастом мало что менялось. Самые долгие отношения были у меня с Энни, учительницей, она была очень спокойным человеком и смогла вытерпеть меня почти два года. Я почти собирался сделать ей предложение, и тут она бросила меня. Ушла к какому-то музыканту. Было жутко обидно — меня, перспективного и образованного архитектора променяли на гитариста!
 Засмеялись мы с Дэном одновременно.
 — Понимаю твое благородное негодование, — сказал я, отсмеявшись.
 — Да ладно, — он пожал плечами. — Я к тому времени уже почти смирился с тем, что я настолько скучный, что никакие перспективы не удерживают рядом девушек. Я скучный, Бо?
 — Ты потрясающий, — честно сказал я. — Хотя, я не очень объективен, сам понимаешь. Просто девушки хорошо чувствуют отсутствие искреннего взаимного интереса.
 Он кивнул, соглашаясь с моими словами.
 — Последние пару лет я даже и не пытался кого-то искать, сосредоточился на работе.
 — И не хотелось?
 — Чего? А… Да не очень. Я какой-то вообще не темпераментный.
 Я фыркнул.
 — Чушь! — и добавил, понизив голос: — Про твой темперамент мы поговорим позже. Точнее — разговаривать мы вряд ли будем.
 И коварно поцеловал его прямо за ухом, с удовольствием наблюдая, как по коже на его шее пошли мурашки. И тут же отвлек еще коварней:
 — А дальше?
 — А дальше, — Дэн высвободился из моих рук и сел ко мне лицом, — дальше была Америка. И ты.
 Смотрел и улыбался он мне так, что я почти смутился.
 — Поверишь, если я скажу, что сразу тебя заметил? Вошел в конференц-зал, там множество незнакомых лиц, и вдруг почему-то выделилось одно — твое. Ты так внимательно меня слушал и смотрел вроде серьезно, но казалось, что ты в любой момент готов улыбнуться.
 — Это я от реакции коллег на тебя развеселился. Все были жутко недовольны, что тебя присылают, и вдруг — такой шикарный мужчина.
 Дэн глаза опустил, и кончики ушей у него заалели. Я умилился. Стесняется. Глупый, неужели он себя в зеркале не видит? Или просто не может представить, какое впечатление производит со стороны? Если бы я не полюбил его раньше, то намертво влюбился бы сейчас — только в эту его неуверенную улыбку.
 — И ты меня с первого взгляда впечатлил, — признался я и подумал, что теперь буду ему твердить, какой он красивый, при каждом удобном случае.
 — А знаешь, коллеги не очень-то тебя любят, — Дэн явно решил немного сменить направление разговора. — То есть я первое время так думал, потому что слышал пару раз разговоры.
 — Я — зануда и трудоголик, я в курсе.
 — Не совсем. Любимчик начальства, скорее, дело в этом.
 — А, — внезапно догадался я. — Ты поэтому про работу со мной разговаривать не хотел? Думал, что я карьерист и подмазываюсь к тебе ради продвижения по службе?
 У него было такое виноватое лицо, что я тут же рассмеялся.
 — Я потом понял, что ты не такой, — поспешил оправдаться Дэн. — Просто…
 — Просто ты, кажется, патологически недоверчив.
 — С малознакомыми людьми — да.
 — Понимаю. Сам такой. Рассказывай дальше. — Я с энтузиазмом похлопал Дэна по коленке и не убрал руку. Мне хотелось его касаться просто до дрожи в пальцах. И жутко интересно было услышать его версию событий, в которых я был непосредственным участником.
 — Тот разговор в курилке… — задумчиво продолжил Дэн. — Тогда… Я был так благодарен, что именно ты подошел ко мне и спросил, что случилось. Ты сказал всего пару слов сочувствия, но я почувствовал, что не одинок, что ты — понимаешь меня в этот момент, так близок мне, — он с досадой тряхнул головой. — Не могу это по-нормальному объяснить.
 — Не нужно. Я понял, что ты имеешь в виду. Словами действительно не объяснишь.
 Он улыбнулся и накрыл мою ладонь, лежащую на его колене, своей.
 — На похоронах отца я чувствовал себя крайне странно. Как будто с каждой лопатой земли, засыпающей его гроб, что-то рвалось внутри меня. Мне больше не нужно было соответствовать, не нужно было бояться чьего-то осуждения. Я вдруг почувствовал себя свободным — и тут же возненавидел себя за это. Да что же я за сын такой, если смерть отца принесла мне облегчение?
 — Узник всегда рад вырваться из клетки, даже если эта клетка — родительская забота, — негромко сказал я.
 Он внимательно посмотрел на меня. Нет, он смотрел на меня с благодарностью. Благодарить, правда, было не за что — я просто пытался его понять. И мне это было нужно не меньше, чем ему.
 — Ты поэтому тогда напился? Из чувства вины?
 Дэн усмехнулся.
 — И да, и нет. Отчасти — из-за тебя.
 Он сумел меня удивить.
 — Из-за меня?
 — Говорю же, ты сразу выделился. Потом мы с тобой так хорошо сработались — а это такая редкость, если бы ты знал! А в тот день я опять услышал обрывок разговора, буквально пару фраз. Про то, что ты с бойфрендом расстался и теперь помешан на работе до невыносимости. Напарник твой жаловался, кстати. Но меня поразило это «бойфренд». Как будто в голове что-то перевернулось, я на тебя совсем другими глазами посмотрел.
 — Какими? — Я не выдержал, подвинулся к нему ближе, а он словно только этого и ждал, приобнял меня за плечи одной рукой.
 — Опять сложно объяснить. — Дэн медленно водил пальцами по моей спине. — Просто по-другому. Всё время думал, неужели ты не скрываешь, рассказываешь?..
 — Господи, — я уткнулся лбом в его плечо, — ты такие странные вещи говоришь. Мы же не в Средние века живем. Конечно, не скрываю. 
 — Это для тебя конечно. А для меня…
 — Сложно, понял.
 — Ага, — он кивнул. — Я тогда пил и думал — каково это, точно знать, что ты предпочитаешь людей одного с тобой пола? Встречаться, жить вместе, плевать на чье-то мнение, быть счастливым… Вспоминал, как больно и противно было мне, не понимал, снова думал… А ты… Ты улыбался, шутил — даже во время работы, казался таким довольным жизнью. И потом, тогда, на лестнице, я не сдержался. Я хотел знать, неужели тебе это нравится? А ты опять улыбался и говорил, что «вполне неплохо», что «иногда потрясающе», а я думал только о том, что с тобой, наверное, всё было бы по-другому… Едва сдержался, чтобы не проверить.
 — Даже удивительно, что сдержался. Ты был в таком состоянии… А знаешь, — я поднял голову, поймал его взгляд, — я бы уже тогда не сопротивлялся. Ты мне нравился до безумия, но я думал, что ты «нормальный».
 — Я ненормальный, — подтвердил Дэн почти радостно. — Я голову потерял, я работал с трудом, только бы дождаться наших субботних экскурсий — и говорить, говорить, говорить с тобой. Я даже… — он замялся.
 — Что?
 — Ну…
 — Дрочил на мой светлый образ? — догадался я. — Не смущайся, я тоже.
 — Правда?
 Я только укоризненно на него посмотрел. Дэн вздохнул.
 — Это и правда было какое-то безумие — всё яснее понимать, чего я хочу. Что я хочу это с тобой, именно с тобой. Как с каждой встречей тянуло всё сильнее, как совершенно не получалось переставать о тебе думать, а когда ты был рядом — едва сдерживаться, чтобы не коснуться. Пока тогда ты не подхватил меня у окна, и мы смеялись, и в голове словно перемкнуло, я уже просто не соображал, ничего уже не боялся, только бы это не прекращалось…
 — Тебе в Ми-6 работать надо, — усмехнулся я. — Конспиратор ты прекрасный. В жизни бы не сказал, что у тебя это вроде как в первый раз было.
 — Я умею пользоваться интернетом, — нахмурился он. — И мне давно не шестнадцать, чтобы зажиматься или чего-то стесняться в постели.
 — Да уж. Ты делаешь это после.
 Теперь Дэн глядел на меня с укоризной.
 — Сложно говорить вслух о том, что годами скрывал. Даже если хочется рассказать. Это почти машинально происходит. Я много раз пытался начать, мне хотелось, чтобы ты понял… А когда решился — ты отказался со мной разговаривать. И было до ужаса обидно — ты просто одним махом всё перечеркнул, как будто тебе всё равно — уеду я, и уеду.
 — А вот тут уже начинается область моих страхов и сомнений, Дэн, — я поморщился. Как же ему объяснить? — Попытайся представить себя на моем месте. Ты просил не задавать тебе вопросов, ты постоянно держал меня на определенном расстоянии. Мы спали вместе. Мы разговаривали обо всем на свете, только не о том, что нас связывает. Я просто думал, что для тебя это не имеет особого значения, всего лишь роман, конец которого наступит ровно в тот момент, когда ты уедешь. А я… Я любил тебя. И считал, что не имею права навязывать свои чувства. Не хотел, чтобы ты озвучил то, чего я боялся. Мне было больно терять тебя, и я, как мог, пытался защититься от этой боли.
 — Как же Бэль была права, — покачал головой Дэн. — Она сразу поняла, что со мной что-то не так, когда я вернулся, но я какое-то время молчал. А потом не выдержал и рассказал ей о тебе. Я злился на тебя, жутко бесился из-за того парня, а она… Поставила мне мозги на место. «Представляю, как выглядела любовь в твоем исполнении, — заявила она. — Ты улыбался не два раза в день, а три. Ты затащил парня в постель, заявлялся, когда тебе хотелось, уходил, когда тебе было надо. Ты хоть раз сказал ему о своих чувствах? Неудивительно, что он нашел кого-то другого. Любой устанет биться о непрошибаемую стену. А ты, Дэни, жуткий эгоист, раз сидишь тут и плачешься, хотя сам струсил поговорить с ним». Я опешил просто — она никогда раньше так со мной не разговаривала. Но чем больше думал, тем яснее понимал, что она права. Наверное, всё действительно выглядело так, словно я тебя использовал.
 — Я так не считал, — не согласился я. — И никуда ты меня не затаскивал, я сам затащился — и с огромным энтузиазмом, — вздохнул и добавил: — Я думал, что смогу, справлюсь, забуду тебя. И не смог. А вчера нашел «Беллерофон» — я так и не решался открыть твой подарок. И...
 — И приехал. «Беллерофон»… — Дэн улыбнулся. — Я случайно нашел тот магазинчик в Цинциннати. Разговорился с владельцем, сказал, что ищу подарок. А потом увидел его, и это показалось мне таким символичным — корабль начала века, как и наши отели, английский, как и я. Сначала упаковал, хотел отправить почтой, вроде как прощальный дар. Но подумал… Лучше отдам сам, всё же попробую с тобой поговорить, даже пытался прикинуть, получится ли перевестись в Америку на постоянной основе…
 — Да ладно, — не поверил я. — Ты Штаты терпеть не можешь — и переехал бы?
 — Не знаю. Но я готов был об этом подумать.
 — Ты себе не представляешь, — вздохнул я, — как я сейчас жалею, что вообще вышел в тот вечер из дома.
 — Давай не будем об этом, — поморщился Дэн. — Сойдемся на том, что оба хороши.
 — Сойдемся, — согласился я, и моя ладонь, лежавшая на его колене, медленно скользнула вверх по бедру. — А на том, что хватит разговоров, сойдемся?
 Его рука переместилась со спины на мою шею, и, поглаживая меня большим пальцем чуть ниже уха, он ответил таким голосом, что у меня моментально потянуло в паху:
 — Запросто.
 Пару минут спустя, прервав поцелуй под мое недовольное мычание, Дэн спросил:
 — Так Англия или Штаты?
 Я подумал секунду и ответил без колебаний:
 — Хочу узнать, как пахнет ветер с Атлантики в Корнуолле.
 Он встал с дивана, утягивая меня за собой.
 — Значит, с разговорами пока покончено.
 — Ну разве что… Бомонт.
 — Что?
 — Бомонт Фрэнсис Флеминг. Мое полное имя. На случай, если решишь сделать мне предложение.
Вам понравилось? +36

Рекомендуем:

Абонент недоступен

Злая повадка пустынь

Фантики

Как будто

Не проходите мимо, ваш комментарий важен

нам интересно узнать ваше мнение

    • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
      heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
      winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
      worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
      expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
      disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
      joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
      sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
      neutral_faceno_mouthinnocent
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

1 комментарий

+ -
+8
Кот летучий Офлайн 3 декабря 2019 09:51
У Кота дыбом шерсть на загривке, словно и впрямь ветер с Атлантики добрался до него - и швырнул в морду пригоршню солёных брызг. Или горсть острых мелких льдинок...
Сначала пушистый сердито вылизывается, а потом начинает нервно похихикивать.
Ну в самом деле, есть же такой соус Mama Africa - острый настолько, что даже сладкий! Вот и эта история получилась у автора отменно живой и подлинной до того, что чуть ли не фантастической. И местами - всё-таки немного сладковатой. Особенно в конце... Или может быть, усатому изменяет чувство вкуса?
Наверх