Васильковые Горы

рассказ в двух частях с эпилогом
   
   Часть первая. Коллеги в сельской глуши
  
Дима стоял, всматриваясь в развернувшуюся перед ним картину полей и лесов, и его фигура гармонично вписывалась в эти просторы. В облике Димы читались свежесть юности и легкая задумчивость. Его кожа была нежной, словно прозрачной, с легким румянцем на щеках. Светлые русые волосы были растрепаны ветром. Серые глаза – ясные и глубокие – словно впитывали каждый оттенок пейзажа, отражая в себе тревогу и надежду.
   Он приехал работать в сельскую больницу терапевтом по распределению после окончания медицинского вуза. Название большого села – Васильковые Горы – звучало поэтично, обещая альпийские луга и величественные пики. На самом деле никаких гор здесь не было. Зато были бескрайние поля, уходящие за горизонт, и невысокие холмы, поросшие густым лесом. Воздух пах травами и влажной землей после прошедших дождей.
   Маленькая больница была филиалом районного медицинского учреждения на правах самостоятельного отделения. Удаленность села от райцентра спасла ее от закрытия. Небольшое одноэтажное здание с толстенными кирпичными стенами, сохранившееся еще со времен земства, было аккуратно оштукатурено и выкрашено в обычный для подобных строений кремовый цвет.
   Рядом с больницей стоял маленький флигель – бывшее общежитие. Теперь здесь были две служебные квартиры для врачей: двухкомнатная и однокомнатная. Их окна выходили в заросший кустами палисадник. По условиям целевого направления Диме предстояло провести здесь три года, хотя в душе он надеялся, что сможет раньше вернуться в город – к родителям и цивилизации. Природа в Васильковых Горах была необычайно красивой, а воздух – чистым и свежим. Но Дима родился и вырос в городе. А здесь было в общем-то некуда пойти, нечем заняться в свободное время. Телефонная связь порой полностью исчезала на несколько дней, а интернет всегда был нестабильным.
   Штат больницы состоял из четырех врачей. Заведующий Сан Саныч, невысокий мужчина с морщинами вокруг глаз и седой головой, приближался к шестидесятилетнему рубежу. Он был местным жителем. Кроме работы, в круг его забот входили большая семья и усадьба с подсобным хозяйством.
   Возраст хирурга Ивана Федоровича перевалил за семьдесят. Но он пока был бодр и крепок: быстро и умело зашивал раны, занимался сложными переломами и другими травмами. Гипс по его указанию всегда накладывала его бессменная ассистентка такого же преклонного возраста – фельдшер тетя Маша. Иван Федорович оказался соседом Димы. Свою городскую квартиру он оставил дочери и зятю, а сам перебрался сюда, в сельскую глубинку.
   Дима был принят на ставку терапевта, вторая такая же ставка после его приезда оставалась вакантной. В больнице велся амбулаторный прием и были две палаты для нетяжелых больных: мужская и женская. Пациентов с серьезными заболеваниями отправляли в райцентр. Фельдшеры и медсестры – все были немолодыми женщинами, работавшими на полторы ставки, зарплаты были очень скромными.
   Первые дни Диме надо было привыкнуть к больничному распорядку и новым впечатлениям. Он осваивался с местной спецификой. Пациенты были в основном пожилыми людьми с хроническими заболеваниями, иногда с травмами – таких вел Иван Федорович. Дима учился слушать не только легкие и сердце, но и истории жизни своих пациентов, их тревоги и радости.
   Сан Саныч оказался добрым человеком и мудрым наставником. Он никогда не давил и ни по какому поводу не раздражался, всегда был готов что-то подсказать и объяснить. Иван Федорович, несмотря на свой возраст, был полон энергии. Его оптимизм и всегда веселое настроение, казалось, передавались всем вокруг.
   Дима начал постепенно привыкать к размеренному ритму сельской жизни. Утром – обход, затем амбулаторный прием. После обеда – продолжение приема и заполнение отчетности, иногда выезды на дом к лежачим больным. Вечером – тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков и шелестом листвы за окном. Он начал гулять по окрестностям, открывая для себя новые тропинки, любуясь закатами над полями, вдыхая ароматы полевых цветов.
   Иногда он ловил себя на мысли, что ему здесь не так уж и плохо. Конечно, не хватало привычного круга общения и городских развлечений, но взамен он получил что-то другое: спокойствие, близость к природе и ощущение своей нужности. Местные жители пока приглядывались к новому врачу, но были вежливы и почтительны – всегда первыми здоровались при встречах. Дима начинал ощущать себя частью этой общины, не отказывался, когда его угощали домашним молоком или свежими овощами с огорода.
   Он уже уверенно ориентировался в медицинских картах, научился запоминать имена и истории болезней своих пациентов, принимать решения по тактике лечения, полагаясь как на свои знания, так и на советы старших коллег. Диме стали доверять: по общему графику он оставался дежурным врачом – старшим по больнице.
   Всё изменилось в тот момент, когда на вторую ставку терапевта, тоже по распределению после вуза, приехала Марина. Ровесница Димы, она была молода и свежа, словно нежный утренний рассвет. В ее стройной фигуре, правильных чертах лица и безупречной прическе читались уверенность в себе и целеустремленность. Походка, манера говорить и легкая улыбка передавали независимость, острый ум и внутреннюю гордость. Она явно знала себе цену.
   Заведующему показалось подарком судьбы, что теперь у него нет недокомплекта дипломированных специалистов: обе ставки терапевтов наконец-то заняты. Для Димы же появление Марины было похоже на удар молнии, который перевернул его мир.
   Он понял, что влюбился. Безоглядно, страстно, как умеют влюбляться молодые люди вдали от городской суеты. Марина была воплощением всего, о чём он мечтал: умная, красивая, интересная в общении, с обаятельной улыбкой и заразительным смехом. Дима сразу уступил Марине однокомнатную квартиру, в которой прожил несколько месяцев и при этом успел навести чистоту и порядок. Сам он теперь делил двухкомнатную квартиру с Иваном Федоровичем, занял в ней свободную комнату. Первые дни он старался помочь Марине обжиться, наладить во всех мелочах быт. Он надеялся быть у нее частым и желанным гостем, ведь больше никого из молодежи рядом не оказалось.
   Дима начал ухаживать, как писали в книгах и показывали в фильмах: цветы, прогулки по красивому осеннему лесу, внимание к любой ее проблеме, пусть самой мелкой, помощь с пациентами и заполнением отчетов. Марина принимала его заботу с вежливой благодарностью, иногда с доброй улыбкой, но дальше этого дело не шло. Ее сердце оставалось для Димы загадкой, запертой на семь замков.
   Он не сдавался, старался видеть в ее глазах не холодность, а скорее осторожность, некую недосказанность. Дима верил, что сможет растопить этот лёд, для этого у него будет достаточно времени. Он дышал надеждой. Работа и жизнь теперь наполнились для него новыми красками, радостным предвкушением того, что они с Мариной обязательно будут вместе.
   Но когда Дима однажды робко намекнул ей на свои чувства и желание постоянно быть рядом, Марина с холодной логикой сказала ему, что серьезные отношения она не намерена строить здесь, в «этой дыре», где она оказалась поневоле на время обязательной отработки по распределению. Это заставило Диму иначе взглянуть на ситуацию.
   Сан Саныч еще при оформлении молодых специалистов сказал каждому из них, что он не зверь: если они не приживутся здесь, не захотят остаться, то через год он подпишет им документы на увольнение по семейным обстоятельствам. Дима стал жить новой надеждой. Этот год сблизит их с Мариной, она оценит его чувства и преданность. А потом они вместе уедут в город, где начнут строить настоящие отношения, общую судьбу.
   Мечты и планы Димы теперь целиком зависели от Марины. Он представлял, как они поедут отсюда к их общему будущему, оставив позади пыльные дороги и сельскую больницу. Поедут навстречу новой жизни, в которой станут не просто коллегами, а двумя сердцами, связанными любовью.
   Он по-прежнему старался окружить объект своей влюбленности заботой и вниманием, предугадать все желания Марины, помогать в работе, развлекать ее в меру сил и возможностей. Она часто уезжала в город, чтобы навестить родителей. Когда ее отъезды не укладывались в выходные дни, Дима отрабатывал за нее смены. Он пытался увлечь ее рассказами о современных клиниках, где они в скором будущем смогут профессионально развиваться и хорошо зарабатывать. Марина слушала, кивала, даже задавала вопросы и высказывала свои суждения, но ее взгляд оставался немного отстраненным, словно у нее были собственные мечты о будущем, которыми она не хотела делиться с Димой.
   Новый год они отмечали на рабочем месте. Марине выпало дежурство, Дима был рядом с ней. Больных в палатах было мало, все постарались выписаться перед праздниками. Две пожилые медсестры, которым по графику тоже досталась новогодняя ночь, составили им компанию, накрыли замечательный стол с деревенскими деликатесами и разносолами. Держа в руках бокал с шампанским, Дима загадал желание: наступающий год должен стать поворотным в его судьбе, по-настоящему сблизить их с Мариной.
   Но в начале следующего года всё пошло для Димы не по его планам. Сначала вышел на пенсию и уехал Иван Федорович. У него родились внуки-двойняшки, и он направился в город, чтобы помогать дочери в уходе за ними. Во время нехитрого застолья, собранного по случаю отъезда бывшего коллеги, Сан Саныч очень переживал, что теряет надежного друга и прекрасного врача. Но уже через две недели головная больница прислала в Васильковые Горы нового хирурга.
   Артем был на три года старше Димы. Высокий, харизматичный красавец, с густыми темными волосами и выразительными карими глазами, он сразу притягивал к себе внимание окружающих. Артем стал не только коллегой, но и соседом Димы по квартире. Он занял в ней комнату, освободившуюся после отъезда Ивана Федоровича.
   Сначала Артем очень понравился Диме: хороший хирург, настоящий профессионал в своем деле, и при этом добрый, душевный человек. Он оказался вежливым, дружелюбным и общительным. С ним было легко на работе и дома: обсуждать профессиональные вопросы, делить общий быт, отдыхать и шутить. Его звонкий смех создавал радостное настроение в их общей квартире. К удивлению Димы, Артем любил готовить и хорошо умел это делать, он всегда приглашал Диму разделить с ним ужин, оценить его кулинарные способности, искренне искал при этом дружеского общения.
   Пациенты сразу же полюбили нового хирурга, пожилые медсестры им просто восхищались. Даже фельдшер тетя Маша, которая много лет проработала с Иваном Федоровичем и собиралась уйти вслед за ним на пенсию, неожиданно передумала, признала авторитет Артема и стала ему надежной помощницей в травматологии.
   Дима обрадовался, что у него появился прекрасный товарищ и интересный собеседник, с которым не будет скучно даже зимними вечерами в этой сельской глуши. Но потом… Потом всё резко изменилось. Дима заметил, насколько Артемом заинтересовалась Марина.
   Она всегда была в ординаторской, когда новый хирург заполнял там свою отчетность, старалась сесть с ним рядом, обаятельно улыбалась, пыталась чем-то помочь. Своими сомнениями по тактике лечения она делилась теперь не с коллегой-терапевтом, то есть Димой, как это было раньше, а с хирургом. Ее смех стал звучать громче, когда рядом был Артем. Она гляделась в зеркало и поправляла волосы перед тем, как подойти к нему. Дима видел, как глаза Марины загорались, когда Артем рассказывал какую-нибудь забавную историю, как она внимательно ловила каждое его слово.
   Дима всё понял. Ревность, как ядовитый плющ, оплела его сердце. Она душила, не давала дышать. Он видел, как Марина и Артем вместе идут по коридору, смеются, и ему казалось, что весь мир вокруг них замирает, а он остается за бортом – ненужный, невидимый. Он замечал, как Артем касается ее руки, когда передает ей историю болезни, и от этого ему хотелось закричать, разбить всё вокруг.
   Дима стал замкнутым и раздражительным. Он начал избегать Артема, старался не выходить на их общую кухню, когда тот там находился. Если же они все-таки сталкивались, Димин взгляд был холодным и отчужденным. Артем словно ничего этого не замечал, он по-прежнему был доброжелательным и дружелюбным по отношению к Диме, удивлялся, почему прекратились их совместные ужины и содержательные беседы. Диме хотелось найти повод для серьезной ссоры с Артемом, сказать ему какие-то грубые и злые слова. Но Артем такого повода не давал.
   Дима пытался поговорить с Мариной, напомнить ей простые радости их прежнего общения, их доверительные разговоры, предложить вместе проводить свободное время, как это было раньше. Но слова застревали в горле. Что он мог ей сказать:
   – Не будь с ним? Я люблю тебя?
   Дима боялся, что она окончательно отвергнет его, что все мечты об общем будущем рухнут безвозвратно. А Марина делала вид, что ничего не понимает. В общении с Димой она была ровной и вежливой, но при этом какой-то отстраненной, совсем чужой.
   – Я очень устаю, вечерами хочется побыть одной, отдохнуть, – ответила она на предложение Димы увидеться после работы и вместе прогуляться.
   Последней каплей для Димы стал разговор между Мариной и Артемом, который он случайно услышал, подходя к ординаторской. Они были там вдвоем. Дима замер в коридоре и внимательно слушал. Марина с искренностью в голосе сокрушалась, что в ее квартире опять подтекает газовая колонка: приходится подставлять тазик, когда она включает горячую воду. Она просила Артема помочь: прийти к ней вечером и посмотреть, как это можно исправить. Артем, как всегда доброжелательный и предупредительный, согласился помочь ей в этой беде.
   Душа Димы кричала от злости и ненависти, эти чувства словно пронзили его тело. Он хорошо знал эту старую газовую колонку по тому времени, когда Марина еще не приехала на работу в их больницу и Дима сам жил в этой однокомнатной квартире. Там действительно надо было раз в два-три месяца подтягивать гайку на штуцере, ослабевающую от дрожи при работы водонагревателя, после чего подкапывание водопровода прекращалось.
   Дима в свое время это рассказал и показал Марине, специально оставил ей гаечный ключ нужного размера. Он с радостью устранил бы эту маленькую неисправность за несколько минут, если бы она попросила его об этом. Попросила зайти. Помочь. Но Марине больше не нужна его помощь. Ей нужен повод для того, чтобы вечером пригласить в свою квартиру Артема. Дима всё понимал. Он ненавидел их обоих. Причем ненавидел Марину за ее лицемерие даже больше, чем Артема.
   Вечером Артем ушел к Марине. Дима вышел из своей комнаты на кухню. Старые стены их дома были очень толстыми, но между кухнями двух квартир была лишь тонкая перегородка, которая появилась во время перепланировки бывшего общежития. Дима слышал за стенкой смех Марины, какую-то спокойную речь Артема. Потом он понял, что Артем устранил протечку, а Марина в благодарность пригласила его поужинать. Он понял, что они вместе готовят ужин и Артем при этом что-то рассказывает ей, наверное, он делится своим кулинарным мастерством. Чёрт бы его побрал!
   Дима не мог этого больше слышать – и не потому, что подслушивать было стыдно. Его переполняли горечь, злоба и бессилие. Он включил на полную громкость радио, чтобы заглушить всякие отзвуки чужого счастья за стеной. На кухне зазвучала красивая оперная мелодия, украшенная нежным и трепетным женским вокалом.
   
   Открылась душа, как цветок на заре
   Для лобзаний Авроры,
   Но чтоб утешилась я, мне слезы осушили
   Жгучей лаской страстным взором.
   Далиле повтори, что ты мой навсегда,
   Что все забыты муки, повтори те слова,
   Что любила так я…
   
   Как колос на полях, наклоняясь, дрожит
   Под дыханьем Зефира,
   Так трепещет грудь моя.
   Надежду в ней родит голос нежный,
   Как звук лиры.
   Стрела не так быстра, устремляясь к врагу,
   Как я, когда в объятья твои лечу,
   Как я к тебе лечу…
   
   Ах, нет сил снести разлуку!
   Жгучих ласк, ласк твоих ожидаю,
   От счастья замираю,
   От счастья замираю.
   Ах, жгучих ласк, ласк твоих ожидаю.[1]
   
   Дима любил классическую музыку, и ему нравилась эта оперная ария. Но сейчас он не нашел в ее знакомых словах ничего прекрасного. Он словно впервые осознал, что эти слова – всего лишь инструмент яркой, феерической лжи, а подлинным мотивом героини оперы служат ненависть и желание уничтожить своего доверчивого любовника. Мы не хотим этого помнить, когда на концерте слушаем нежные напевы и волшебные переливы мелодии. Как и бедный Самсон, мы поддаемся очарованию музыкального обмана. Но ведь вскоре коварная Далила, притворившись любящей, обрежет волосы уснувшего богатыря, в которых заключена его сила, и этим обречет его на ослепление, плен и позор.
   Ревность, которая до этого момента не давала Диме спокойно дышать, теперь превратилась в жгучую, невыносимую боль. Он почувствовал, как кровь приливает к вискам, как сердце бешено колотится в груди. В его голове промелькнула одна мысль, четкая и ясная, как вспышка молнии: он готов убить Артема. Убить, чтобы избавиться от этого адского терзания. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони.
   Потом он вскочил, выключил радио, быстро прошел в свою комнату и упал на кровать. Он был разбит, опустошен. Его мечта, его будущее, его любовь – всё рухнуло. Осталась лишь эта постоянная боль, которая не прекращалась ни на минуту, разрывала изнутри. Причем где-то в глубине сознания у него оставалась простая и логичная мысль о том, что Артем хороший парень и ни в чём перед ним не виноват, а Марина не стоит его любви. Но эмоции не позволяли логике взять верх.
   Дима слышал из своей комнаты, как поздно вечером вернулся Артем, как он ходил по квартире, а потом ушел спать в свою комнату.
   – Значит, он не остался у Марины, значит, пока у них не дошло до этого, – думал Дима.
   Ночь не принесла ему отдыха и спокойствия. Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь пыльное окно, он поднялся. Его глаза были красными и опухшими, лицо бледным. Дима чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку. Что-то сдвинулось в его сознании. Ярость и боль сменились холодной решимостью. Он не мог так просто сдаться, позволить, чтобы всё это продолжалось: Артем и Марина были вместе, а он остался третьим лишним. Он не даст никому забрать свое счастье!
   
   Часть вторая. Преступление
  
С этого момента Дима начал планировать свое преступление. Его мысли были мрачными и опасными. Он представлял себе различные сценарии, каждый из которых заканчивался одним и тем же – Артем навсегда исчезает. Он даже начал искать в интернете информацию о ядах и иных способах незаметного устранения человека. Его разум, когда-то всецело занятый помощью больным и медицинскими диагнозами, теперь был черным от злобы.
   И вот представился подходящий случай. Представился неожиданно, словно сам собой. Было утро субботы. Дима сидел в ординаторской и заканчивал заполнять отчетность по прошедшему дежурству. В комнату забежал Артем, он занимался в это утро сложным открытым переломом. Увидев Диму, Артем улыбнулся ему:
   – Привет! Дим, что делать? Скоро пациент будет отходить от новокаина, первые сутки его будут мучить сильные боли. Потом они пройдут, но мне нужно на эти сутки две ампулы гидрохлорида морфина. Мужчина вроде терпеливый: тракторист, попал в аварию… Даже не пикнул, когда я вправлял, а потом тетя Маша гипсовала. Но это было под новокаином, а дальше? Там задет крупный нерв, будут невыносимые боли… А Саныч сегодня не придет…
   Дима знал, как действовать в этой нештатной ситуации. У Сан Саныча была на такой случай неофициальная инструкция. Препараты строгого учета хранились в кладовке с металлической дверью и сейфовым замком. Выдавал их под роспись лично заведующий. Но на случай его отсутствия и экстренной необходимости врачи знали, что ключ от кладовки спрятан в его столе.
   Дима объяснил Артему всё так, как в свое время его инструктировал Иван Федорович при молчаливом одобрении заведующего:
   – Бери у Саныча в столе ключ. В кладовке распишись в журнале, что получил две ампулы, обязательно поставь время и дату. Напиши также, сколько всего ампул было в наличии в шкафу и сколько их остается после твоего ухода. Кладовку потом опечатай своей личной печатью. Ключ положи на место. Саныч распишется в понедельник, что выдал. Ампулы из-под препарата приложишь к акту тоже в понедельник, там распишутся Саныч и старшая медсестра…
   – Спасибо, Дим! – опять улыбнулся Артем.
   Дима слышал, как Артем отпирал кладовку, как лязгнула металлическая дверь. Потом он, очевидно, делал записи в журнале. Наконец Дима услышал, как Артем умчался к своему пациенту, лишь прикрыв кладовку, но не заперев ее. Дима быстро надел медицинские перчатки. Выглянул в коридор. Прислушался. Через минуту он был в кладовке. В журнале стояла отметка о том, что в шкафу остается 38 ампул морфина, и подпись Артема. Дата, время – всё как полагается.
   Четыре коробки ампул с препаратом строгого учета – три полных и одна начатая – перекочевали в темный пластиковый пакет, который Дима взял со стола Артема. На нём не будет отпечатков пальцев Димы, только Артема. Дима накинул куртку и уже через пять минут был в их квартире. Артем никогда не запирал дверь своей комнаты, полностью доверял соседу. А зря! Пакет, в котором были коробки с морфином, оказался за шкафом, в котором Артем держал свою одежду. Еще через пять минут Дима снова был в ординаторской. Он повесил на вешалку куртку, снял с рук медицинские перчатки и бросил их в корзину, потер вспотевшие ладони. Когда через двадцать минут появился Артем, Дима уже закончил свой отчет и спокойно потягивался.
   – Пойду я отдыхать после дежурства, – сказал он Артему.
   Артем запер кладовку, опечатал ее своей личной печатью и убрал ключ на место – в стол Сан Санычу. Потом он опять улыбнулся Диме:
   – Да, иди отоспись как следует. На тебе лица нет, не бережешь себя. А я вечером передам дежурство Марине, она в ночь сегодня выходит…
   Дима вернулся в квартиру, заперся в своей комнате и лег отдохнуть. Но сон не приходил, хотя он не спал больше суток: ночь дежурства выдалась сложной. В голове крутились мысли:
   – Пропажа препаратов обнаружится в понедельник. На двери кладовки личная печать Артема, и его подпись стоит в журнале, именно он последним имел доступ к препаратам. Похищенные ампулы тоже в его комнате, если будет обыск. Отпечатки пальцев на коробках, в кладовке и в его комнате тоже только Артема. Дима всё делал в перчатках. Скорее всего официального расследования не будет, Сан Саныч как-то сумеет замять дело, не довести до скандала. Но Артем вылетит из больницы, исчезнет из Диминой жизни навсегда.
   Промелькнула еще одна мысль:
   – А если Артем догадается, что именно Дима его подставил, и станет это утверждать? Само такое подозрение может стать пятном на репутации…
   Но немедленно в голове возникла уверенность:
   – Артем не догадается, даже не заподозрит Диму. Он для этого слишком доверчивый, слишком наивный, слишком благородный. Он и о других судит по себе. Ему даже в голову не придет, что всё подстроил его сосед, товарищ и коллега.
   Вскоре усталость взяла своё, и Дима уснул. Сон был тяжелым, тревожным, не принес успокоения и отдыха ни душе, ни телу. Когда Дима проснулся, был уже вечер.
   – Надо встать, умыться, быть спокойным, как будто ничего не случилось, – подумал он.
   Но внезапно его сознание пронзили совсем другие мысли:
   – Что он натворил! Как он мог! В каком бреду он пошел на такое… преступление! И не только преступление, но и омерзительную подлость! Как он сможет с этим жить дальше? Он подставил под увольнение, если не хуже, не только Артема. Он подставил еще и Сан Саныча – своего наставника, от которого видел только добро. Он переступил черту, за которой нельзя считать себя порядочным человеком, вообще считать себя человеком.
   Это были не просто угрызения совести. Это был удар, который сразил Диму наповал. Исчезло всякое уважение к себе. Он чувствовал себя последним подлецом, мерзавцем. Как он мог такое удумать и сделать?!
   Дима стал искать выход:
   – Как же быть? Надо немедленно обо всём рассказать Артему! Покаяться. Во всём признаться. Сейчас же вернуть на место ампулы. Пусть Артем потом его презирает. Дима уволится, упросит Сан Саныча отпустить его раньше. Главное – сейчас всё вернуть на свое место, предотвратить то, что должно было случиться в понедельник.
   Дима успокоился, теперь он видел выход. Он оступился, но нашел в себе мужество всё исправить. Придется пройти через унижения, но он это заслужил. Это будет расплатой за подлость.
   Вскоре хлопнула входная дверь. В квартиру вошел Артем. Дима вышел в коридор ему навстречу.
   – Уже отдохнул? – с доброй улыбкой спросил его Артем и стал рассказывать о том, что нового произошло за последние часы в больнице.
   Дима вроде бы слушал его, но ничего из услышанного не улавливал. Он только смотрел на Артема и думал о том, какой он замечательный парень. Как он всегда ему нравился. Как ему хотелось, чтобы они стали настоящими друзьями. А Марина? Она не стоит Диминой любви. И она не стоит мизинца Артема. Как он сразу этого не понял? Почему прозрение приходит к нам так поздно?
   – Артем, а давай сегодня поужинаем вдвоем, как раньше? – предложил Дима.
   – Правда? – обрадовался Артем. – Тогда я начинаю чистить картошку, пожарю ее с грудинкой. Тебе понравится! Дим, а завтра выходной, приема нет… У меня тут бутылка коньяка: принес пациент после выписки, я не смог отказаться. Посидим вдвоем, пообщаемся, как раньше?
   – Конечно! – согласился Дима и улыбнулся другу.
   – Артем прошел на кухню, надел фартук, поставил на газовую плиту большую сковороду и стал быстро и умело чистить картошку.
   – Я пока отбегу на десять минут в больницу, – сказал Дима. – Проверю, не забыл ли оставить назначения. Что-то засомневался…
   – У тебя полчаса, – крикнул ему с кухни Артем.
   Дима накинул куртку, быстро проскользнул в комнату Артема, вытащил из-за шкафа пакет с морфином и сунул его в карман. Через пять минут он был в больнице. В ординаторской и коридоре никого не было. Наверное, Марина в сестринской или в палатах на вечернем обходе. Дима взял ключ, открыл кладовку и положил коробки с препаратом строгого учета на свое место. Сердце часто стучало. Но пришло облегчение: он смог всё исправить! Конечно, придется как-то объяснять, почему кладовка опечатана личной печатью Димы, а не Артема. Но он скажет, что захотел убедиться, что Артем хорошо запер дверь. Главное, что всё будет лежать на своем месте.
   Когда Дима вышел из кладовки и собирался ее запереть, он неожиданно увидел перед собой человека в драном пальто. Не сразу, но Дима узнал его – Гвоздик. Так все односельчане звали этого тщедушного, опустившегося человека неопределенного возраста с фамилией Гвоздарев.
   Он почему-то вызывал у Димы не презрение, а сочувствие. Хотя из-за него он несколько месяцев назад получил нагоняй от Сан Саныча. Гвоздик тогда обратился за помощью с почечной коликой, он выл от боли. Дима пожалел его и назначил инъекцию опиоидного анальгетика. Сан Саныч был сильно занят, подмахнул это назначение на ходу, не вникая. На следующий день он внимательно перечитал лист назначений, потом пригласил Диму и провел с ним серьезный разговор.
   Гвоздик оказался наркоманом со стажем. Совершенно непонятно, где он вообще достает эту дурь. Но когда она у него заканчивается и начинается ломка, он пытается симулировать сильные боли и просит врачей уколоть его. Сан Саныч сказал, что любые назначения для этого пациента впредь он будет делать только лично. После того случая Гвоздик пытался еще несколько раз сунуться в больницу, но младший медперсонал не пускал его даже на порог.
   Сейчас Гвоздик, который начал ныть, что ему очень плохо, был совсем некстати. Как он только сумел пробраться в больницу. Наверное, увидел, что Дима не запер за собой входную дверь, ведь он забежал сюда лишь на несколько минут, чтобы исправить то, что натворил.
   Диме надо было запереть кладовку, убрать ключ и спешить домой – к Артему, вкусному ужину с коньяком и душевному разговору. Он стал скороговоркой объяснять, что обращаться надо в понедельник лично к заведующему, при этом он пытался закрыть металлическую дверь кладовки. Но Гвоздик вцепился мертвой хваткой сначала в Димину руку, а потом в дверь. Откуда только взялся такой напор в этом тщедушном теле. У Димы не получалось его пересилить и закрыть дверь.
   Гвоздик кричал в истерике, что он умрет, если ему немедленно не сделать укол. Он умолял его пожалеть. При этом он тянул на себя дверь кладовки. Видимо, он хорошо знал, что именно там хранится. Наконец Дима не выдержал и корпусом сильно толкнул Гвоздика. Тот отлетел. Дима смог закрыть дверь, осталось ее запереть. Гвоздик заверещал, понимая, что заветный укол ему от Димы не получить. Потом он упал на пол и вцепился в Димину ногу. Дима боялся ударить его ногой. Главное, что он уже вставил ключ в прорезь замка и стал его поворачивать.
   Гвоздик вскочил с пола, отчаянно ругаясь. В его руке появился нож.
   – Убью… – зашипел он на Диму. – Укол… или убью.
   Дима закрыл дверной замок на два оборота и убрал ключ в карман. И тут он задохнулся от острой боли, которая внезапно схватила его. Потом эта боль повторилась. И снова повторилась. Дима стоял с гримасой муки и отчаяния на лице: казалось, что он утратил способность сопротивляться и защищать свое тело. А Гвоздик продолжал в исступлении бить это тело своим ножом.
   – Не бывает преступления без наказания, – промелькнула мысль в голове Димы. – И не бывает наказания без преступления. Это расплата за подлость, которую он хотел совершить…
   Потом голова у Димы закружилась, сознание начало меркнуть, и он стал оседать на пол перед запертой дверью кладовки.
   
   Эпилог
  
Мягкий свет лампы заполнял небольшую комнату. Когда Дима пришел в себя, он лежал на кровати и ощущал слабость во всём теле. Боли не было, хотя всё его туловище было в бинтах. Дима сразу узнал комнату, в которой находился. Она именовалась в их больнице инфекционной палатой, но использовалась в качестве отдельного помещения для тяжелых больных. Обычно она пустовала: больных со сложными диагнозами перевозили в райцентр.
   Рядом сидел Артем. Он наклонился к Диме, ласково посмотрел на него и спросил:
   – Дима, как ты себя чувствуешь?
   – Нормально… – тихо ответил Дима.
   Артем улыбнулся и стал говорить тоже тихим, но уверенным голосом:
   – Ты спал почти двое суток… А вообще-то тебе повезло. Столько колотых проникающих ран, но при этом не задеты жизненно важные органы. Была только большая кровопотеря. Я тебя оперировал – всё хорошо зашил. Скоро ты поправишься…
   – А где… Гвоздик? – медленно спросил Дима.
   – Его уже увезли в райцентр, – ответил Артем. – Он бросил свой нож и убежал, когда понял, что убил доктора. Так ему показалось… На следующее утро он сам пришел, признался в убийстве, подписал явку с повинной… Ты молодец, Дима, не позволил этому бандиту похитить препараты, себя при этом не пожалел. Я даже не знаю, смог бы я повести себя так же на твоем месте или испугался бы…
   Дима смотрел на склонившегося над ним Артема, и его душа наполнялась спокойствием и умиротворением.
   – Хорошо, что я сразу пошел тебя искать, когда ты не вернулся, – продолжил Артем. – Еще полчаса – и ты мог истечь кровью. Я как будто почувствовал… что ты в беде. Нашел тебя в коридоре в луже крови. А Марина спала на кушетке в процедурной, даже ничего не слышала.
   – А где сейчас Марина? – спросил Дима.
   Артем сначала замялся, а потом сказал:
   – Она вчера уехала… Насовсем уехала.
   – Как? Почему уехала?
   Артем стал медленно всё объяснять:
   – Я, когда тебя нашел, сразу решил оперировать, разбудил Марину, попросил мне ассистировать. Там надо было только руками пережимать тебе сосуды, из которых хлестала кровь, больше ничего. Марина закатила истерику, что мы не имеем права сами оперировать, у нашего отделения нет на это разрешения и нет операционной. Что мы все пойдем под суд, если ты умрешь. По регламенту мы действительно должны были вызвать бригаду из райцентра. Но связи не было. А на обычной машине мы могли тебя не довезти. Тебе требовалось переливание крови.
   – Ты меня оперировал один, без ассистента? – спросил Дима.
   – Почему один, – ответил Артем. – Саныч примчался и мне помогал, тетя Маша его быстро разыскала.
   – А как же ты оперировал без анестезиолога? – удивился Дима.
   – Под новокаином. Мы не давали тебе общий наркоз, только ввели транквилизаторы. У тебя, видимо, был сильный стресс, поэтому ты проспал почти двое суток, а не из-за наркоза.
   На лице Артема появилось выражение какого-то крайне неприятного чувства. Он продолжил свой рассказ:
   – Но Марина! Просто нет слов, как она быстро сориентировалась. Вчера утром она пришла к Санычу и предъявила ему ультиматум: или Саныч подпишет ей увольнение по семейным обстоятельствам, или она поедет в райцентр и напишет главврачу докладную о том, что мы грубо нарушили регламент: оперировали сами, без разрешения, с риском для жизни пациента… Саныч только крякнул. А потом сразу всё ей подписал. Сейчас он рад, что от нее избавился. Марина за два часа собрала свои вещи и уехала. Насовсем уехала.
   – Она мне ничего не просила передать? – спросил Дима.
   – Я не знаю, – замялся Артем. – Я всё время сидел рядом с тобой после операции. Она не заходила. Я ее вчера вообще не видел. Она ни с кем не попрощалась, когда уезжала…
   Дима почувствовал какое-то облегчение. Не горечь или сожаление, а именно облегчение от того, что он никогда больше не увидит Марину.
   Артем с нежностью провел рукой по Диминой голове: кончики его пальцев ласково коснулись волос и щеки. Потом, словно набравшись смелости, он стал быстро говорить, как будто боялся, что если сразу всё не расскажет, то потом уже не решится.
   – Дима, я должен тебе это сказать. Больше не могу держать в себе. Хотя, наверное, после этого я стану тебе неприятен… Я ведь раньше жил с парнем. Потом он меня бросил. Я был опустошен. Тут подвернулась эта вакансия в Васильковых Горах, и я сам попросился. Хотел уехать из тех мест, где не находил покоя. А здесь я встретил тебя и сразу ожил, а потом… влюбился в тебя. Начисто ушла тоска по прошлому. Я видел, что тебе нравится Марина, и тихо ревновал. Думал, никогда не смогу тебе признаться. Но когда я сидел рядом с тобой после операции, то понял, насколько ты мне дорог, как сильно я тебя люблю. И решил, что должен тебе всё открыть…
   По лицу Артема было видно, что ему с трудом далось это признание, но он не жалеет, что наконец откровенно всё высказал.
   И тут Диме стало ясно: Артем нравился ему с самого первого дня знакомства. Нравился как парень: красивый, благородный, душевный, такой родной. Дима давно знал про себя, что его привлекают парни, но старался подавить в себе эти желания, хотел влюбиться в девушку, поэтому и увлекся Мариной. Он понял, что его подсознание пыталось преодолеть чувство к другому парню. Он внушал себе, что его ревность появилась из-за того, что Марина неравнодушна к Артему. А на самом деле чувства к Артему вытеснили в его душе влюбленность в Марину. Он ревновал потому, что Артем рядом с Мариной и не может быть в таком качестве рядом с ним, Димой…
   Не отдавая отчета в том, что он делает, Дима притянул рукой к себе склонившегося над ним Артема и нежно поцеловал его в губы. Когда этот робкий, но бесповоротно меняющий что-то в душах обоих парней поцелуй закончился, на лице Артема были ошеломление и восторг.
   – Дима… – только и смог вымолвить он.
   – Артем, я тоже тебя люблю, – мягко, но уверенно сказал Дима. – И я хочу быть с тобой. Мы будем вместе жить в нашей квартире и вместе работать. Я теперь никуда отсюда не уеду. Я полюбил Васильковые Горы, потому что здесь я нашел тебя…

[1]Ария Далилы из оперы К. Сен-Санса «Самсон и Далила».