Весна!

…И вот, значит, говорит мне наш участковый Арутюнов Жоржик, друган:
 
— Слушай, Жорес, ну какая ты в пизду-блядь Эльвирочка?! Эльвира у меня в Ереване, улица Налбандяна, четыре, очень хорошая, с седьмого класса мы, хоть и не положено, а у нас с ней все чики-чики было. А ты какая в пизду-сука-блядь Эльвира — лысый, жирненький?! Нет, я ничего не против: приятно, конечно, в кайф по твоему черепу дурака моего повалять, но все-таки ты ни в коем случае не Эльвира, сознайся! Эльвира — женщина!
 
— Жоржик, — говорю. — Ты уже все для меня сделал: мою квартиру своему двоюродному брату оформил, клизму каждый день собственноручно мне делаешь, а сплю я у тебя в ногах, и ты ноги на мне греешь. Пойми конкретно: я вовсе не про носки, не про то опять, что их надо б менять. Нет, я по-крупному сейчас выступаю: я, конечно, теперь уже до скончанья века твоя Эльвирочка! Потому что Жорес — это все-таки человек, мужчина. Я же в душе именно ведь Эльвира какая-нибудь, и давно, с пиздой в каждом свободном отверстии, ты меня таким сделал, и ты меня теперь даже не уговаривай!
 
— Страшный ты человек, Жорес! И неблагодарный ты очень! Я Жорж, ты — Жорес, и я это понимаю, это по-мужски сурово, чисто нормально. Но я — и Эльвира, при этом Эльвира лысая?! Не представляю! Это позор! Я что маме скажу? Я что родственникам в Ереване скажу? Что у меня роман с лысой женщиной?
 
— Скажи: я жертва Чернобыля…
 
— Вот именно! Еще и старуха, блядь!..
 
— Ну, хорошо, — отвечаю (конечно, мстительно). — Если ты не видишь во мне Эльвиру, не хочешь признать во мне женщину, то я ухожу в рабы! Оформляй, свинья, рви мой паспорт, делай укол, и я буду именно рабом, а даже и не Эльвирою!
 
— Ты с ума спрыгнул, Жоресик! Ты же знаешь: назад пути может не быть уже! Ты хочешь, чтобы я этими вот руками превратил тебя в животное, в скот для ебли, да? Ты этого — сам свинья! — домогаешься?! Они же говно жрут и из луж лакают, и потом, если хочешь знать, у рабов не бывает пола.
 
— Ну и что?.. Напугал!
 
— Ты же сам знаешь, я их иначе, как «пизда» и не называю! Потому что каждый раб для меня — только отверстие.
 
— Вот я и хочу, чтоб тебе стыдно б, наконец, стало! Не Эльвира я ему, видишь ли!..
 
— Жоресик! Мы же вместе служили! Нельзя так!
 
— Нет, НУЖНО теперь! Не Эльвира я ему — это надо же!..
 
— Ну, ладно, укольчик сделаю, но будешь пока при мне, в стадо не выпущу. Сам решишь, нужно ль тебе обратно… Мы же с тобой: брусиловский прорыв, на одной броне в Грозный входили!..
 
— Не мучай! И сам тоже не мучайся… Э, да погоди ты дергаться-то! Коньяком жопу протри сперва!
 
Ну, Жоржик сделал, и вздохи его были непоправимо горестны. Коньяк допил и сказал:
 
— И чего, пизда? Чуешь: ты больше не то, что, но даже и не Эльвира!..
 
Он мне таким странным показался после этих слов (или после укольчика?..)
 
— Я хуею, Жоржик, у меня прямо жопа как отвалилась, а потом по всему телу так стало тепло-тепло, и кожа, ты глянь, прямо толстенная, прям шкура уже!
 
— Никакого укола теперь тебе назад в зад не сделаешь! И вообще иди пока на толчок, у параши сядь. Никакой я тебе больше не Жоржик, не смей! Жоржика, блядь, нашел! Я тебя дрессурить начну! Ты, пизда, еще животное дикое! Целуй сапог и на парашу, сука, отверстие!
 
Но в голосе сверкнула слеза расставания.
 
И мне как-то не по себе от его теплого все еще ко мне, братского, фронтового чувства: понимаю, что он меня не сразу к рабам запустит, сперва приучит постепенно, чтоб я с ума тотчас не охуел.
 
Все-таки с Жоржиком столько пройдено! Столько баб он при мне изнасиловал. А постреляли мы их и вовсе без счета. Вот почему захотелось мне стать Эльвирой, интересной женщиной с прошлым. А он меня… Бог знает, к чему вынудил… И этот укол…
 
Это он меня толкнул на роковой шаг! Хотя я всегда за рабами подглядывал и мечтал, если Жоржика не было рядом. Потому что он такой беспокойный у меня: сражается, ловит преступников, всех расстреливает с каким-то детским мстительным удовольствием, лущит лохов.
 
Непоседа!
 
Ай-ай, но надо на парашу идти, а то зарубит…  
 
*
Но со мной уже конкретные изменения произошли очень быстро после укольчика. Мало того, что шкурой новой, мохнатой оброс, еще и мышца под ней волнами гуляет, настроение развеселое, удалое, и как-то все время хочется. Я имею в виду секс, конечно, а не что вы грустно себе о себе подумали. Но и ЭТОГО тоже охота, потому как параша располагает к мечтам и звукам, и даже к реальным каким-то действиям, и как-то ты начинаешь уже путать отверстия свои — и ее жадную широкую, на все согласную глотку. И думаешь: боже мой, ты же у входа, но куда же, куда?!..
 
Конечно, Эльвирка бы постеснялась, но я, как только у толчка на кафельный пол примостился (а жар теперь от меня, я холода ни хуя и не чувствую, и властно грею собой сантехнику!) — сразу лапу туда, и словно ищу чего-то, словно забыл там нечто такое стеснительное, но очень по-своему важное, что надо выпростать мне на свет и всем показать простодушно: глядите, глядите! Может, прошлое, а может, и вовсе не знаю что.
 
Так кошки мышей на подушку хозяйке приносят: похвастаться.
 
Облизал я, естественно, лапу. «Доместас» горький, но ничего. Слизь, конечно, была б интереснее. И потом, она живая, в ней же все движется! А что такое этот «Доместас»? Он по отношению к слизи, как смерть по отношению к жизни. То есть, получается, я уже вот вам и трупоман!
 
Мне стало как-то не по себе. Мертвяков мы с Жоржиком тоже, конечно, ебли, но это было на фронте, где все такое простое, одни полевые условия, скромные, как полевые цветы. И потом, это ж было где и когда — под Сталинградом! Мы тогда были молодые рослые власовцы, нам и море по коленку, а у нашего командира фамилия была Доколенко, и это ведь неспроста! У них в роду и все Доколенки, ко двору молоденьких Доколенок поставляли аж двести лет, и даже в подарок некоторым государям за границы империи. Но самое-то противное было то, что наш Доколенко был только по женщинам спец: повесит — и отъебет. Привет на тот свет, палач, посылает.
 
Ясное дело, раскалил нас этот Доколенко до белого каления, и мы стали домогаться хотя б его смерти, чтобы пускай бы и так, пускай грубо не по-людски.
 
Мы сразу решили с Жоржиком: хуй ему этот его мосластый-голенастый оторвем и сохраним, пусть и в засушенном виде, как полевой цветок, на память о битве и вообще — пусть и по-своему, но мы же его любили! Я имею в виду и всего Доколенку, потому что человек он был добродушнейший, всех пленников нам живыми еще давал, только посмеивался.
 
Что после он с ними делал — не место здесь говорить, да и не время еще пока…
 
С этим хуем его мы и попали в плен. Правда, в плен мы попали очень даже удачно. Мы переоделись в советские ватники, а хуй Доколенки предъявили как доказательство нашей жестко партизанской борьбы с оккупантами. Нам с Жоржем не сразу поверили, сказали: вы это от лошади, но потом нашли Доколенкин труп и почти даже простили, хоть в лагере мы десять лет изображали мишек в сосновом бору, которые на конфете. Но не побывать в лагере при ужасном (все-таки) сталинизме — это же, как зима без снега, это ж каким все-таки Микоянчиком надо быть!
 
И, конечно, даже там, в лагере, у нас с Жоржем всё-всё-всё БЫЛО!
 
Тогда я впервые и подумал: а вдруг я Эльвира, а остальное — эти нелепые ватники, эти нелепые, брехливые песики, этот скучный-прескучный пейзаж — это все наносное, ненужное?!..
 
Я даже окружающим всем сказал:
 
— Называйте меня Эльвирой, пожалуйста!
 
Но они какую-то Маньку мне присобачили. Хоть бы Раисой, уж что ль…
 
Короче, страдали все, и я — в первую очередь, от нелепого имени!
 
Потом нас всех выпустили, конечно, и мы поехали сразу в Москву первомайскую зализывать раны душевные и сшибать лопатники у местных лохов.
 
И тут мы увидели, что все такие стали борзые, ничего не боятся, и даже один во время свидания называл меня честно Эльвирочкой, прямо с ресторана почти.
 
Мы его усыпили (докучный был), но уголовщина нас больше не грела. Люди вон в космос собак запускают, а мы что, хуже собак?!
 
И мы встали на путь исправления. В смысле: Жоржик — участковым, а я по хозяйству при нем, и разно-всяко еще по мелочи…
 
А вот и Жоржик, а вот и он! За дверью с кем-то мобильничает, сотовеет, а бесстыже-то как…
 
«ЦЕЛУЮ»?! Это кого он куда целует? Это за что он чужого целует, а?!
 
Тут дверь в сортир — на сторону:
 
— Эй, дыра, знаешь, с кем я сейчас разговаривал? С Эльвирой, которая с Налбандяна, четыре, блядь! А теперь, сука, мучайся!
 
И дверью — хлоп!
 
И ушел.
 
Эх, Налбандяна, четыре — это, конечно, да. Это, конечно, я теперь мучайся!
 
Что ж, продолжу из темноты про наше совместное когда-то такое веселое прошлое…
 
*
Конечно, первым делом нас с ним послали — и послали, не куда вы сразу подумали, а в духе эпохи: именно в космос! В космосе, кстати, ничего нет хорошего, там очень тесно, и покакать — проблема огромная. (В невесомости какать как-то не принято). Но все нас с Земли начали тормошить, и даже не по поводу каканья:
 
— Зачем, зачем вы это всё?! Ведь прямая трансляция! Дети смотрят: пионеры смотрят, октябрята глядят и баушку спрашивают, а комсомольцы забыли про стройки, забили на все, и под битлов семя на сторону сливают! И вместо того, чтобы космосу обучать наших людишек из телевизора и смертельному подвигу ради отечества и как в невесомости, типа, аккуратно покакать, вы, сволочи… Ты что, ему ВМЕСТЕ С ЯЙЦАМИ в жопу хуяку запхнул?!.. Ни хера се! Как это?.. Ни хуя с…
 
Молчание.
 
— И руку туда ж?..
 
Молчание.
 
— Руку туда ж по локоть? Ушла?!..
 
Молчание.
 
— А ноги куда ж?.. Куда ноги-то дел уже?!!..
 
Молчание.
 
— И тапочки даже не снял!..
 
Молчание.
 
— Весь по плечи ушел в жопу к нему… Помолимся, братие!
 
Нас перестали советским людям на дом транслировать, только записывали для членов политбюро…
 
А когда мы вернулись на Землю, Жоржика и меня сразу в Кремль, и все обступили, и пришлось делом доказывать: то, что видели на экране они, — не комбинированная съемка, подкинутая пиндосами для растления малолетних советских, блин, еще недограждан, потому что гражданам смотреть уже можно пока (впрочем, поздно или уже не хочется).
 
И тогда (за ненадобностью) уже после нас отправили в Магадан, а дальше по списку: во Вьетнам, Афган, Наманган, Андижан и в аннексированный корейцами Биробиджан, где они построили мукомольную фабрику для переработки всего местного населения во что-то реально для здоровья полезное, но китайцы насели, японцы возбухли, тайваньцы обиделись, гонконгцы взвизгнули, и стало так горячо, что всем захотелось назад в татаро-монгольское иго, которое яслями показалось теперь.
 
И тут Жоржик входит опять, но уже без сотика, и говорит:
 
— Жоресик, в последний раз спрашиваю тебя: ты — Эльвира?
 
— Что, Налбандяна опять сорвалось?
 
Жоржик присел на корточки передо мной, достал свой и мнет. Чисто как сирота!
 
Стало жалко, но принцип существенней.
 
Молчу, и он молчит. Молча все делает, уже не спрашивает, кто я. Значит, смиряется?..
 
*
А я, девчонки, — короче, мечтаю я! Будто ереванская Эльвира похерена, а я-то на каблуках, он в форме, мы идем по бульвару такие дико оба счастливые, а старушки участливо и завистливо с нами здоровкаются: кланяются, а после крестятся нам вослед, жмурятся, почесывают себя кошелками-батонами спереди украдкой и ненароком, и снова крестятся, и плюются, и в домашний укром скорее спешат, к любимой своей морковке.
 
А он мне цветы покупает, мороженое, дурашка, зачем-то сует… Оно же расквасится — тебе хочется в сладкую, да? В сладкую захотел?.. Ух ты, Жоржик бессовестный!
 
Конечно, на мне кроме каблуков и букета и нет ничего, ведь я теперь бесспорно только его Эльвира.
 
И вот мы идем под весенним солнышком, и мороженое мне всё по ногам, по ногам и в туфли, а ТАМ все горит уже от жара и холода, и он вдруг хватает меня, на скамейку кидает, и туда, туда…
 
Нас обступают подростки, дети. Они азартно кричат, болеют, кто-то пытается впихнуть мне помимо Жоржика еще мороженого или конфету, или флажок, или надутый с рожками шарик, и мячик, мячик футбольный — его, в первую очередь!.
 
Но Жоржик их не пускает: все сам, все сам! И тогда всё это вместе они запихивают в попу ему, и приносят даже котенка. Но тут Жоржик и я — мы оба кончаем, и котенок от криков, весь перепуганный, перепачканный, мокрый, взъерошенный убегает прочь.
 
И счастливые, мы лежим. И люди подходят, и сажают в Жоржика свои огурцы и прочие дикорастущие в штанах овощи, и у него снова встает, и опять дивная эта скачка, и туман сонного изнеможения.
 
И потом, уже ночью, возвращаемся мы к себе, все сладкие от мороженого. И вновь уже на пороге нас охватывает слепое безумие, и теперь я, простите, о деталях с трепетом умолчу…
 
*
С весной вас всех, милые дамы и господа! С весенним вас всех обострением!
 
11.03.2013
 
 
 
.