Дао Цзедун

Сойти с ума вовремя и удачно — цель каждого, кто участвует в жизни и испытывает сильное чувство именно от своей активности, а не от машинального прозябания.
Вот так же и я, проснувшись однажды, понял, что я — бог ты мой! — Дао[1]. Дао Цзедун, если быть точным уж до конца.
«Цвести всегда, цвести везде» — пускай, цветки твои ядовито ярки и тошнотно зловонны, но запоминаются навсегда. Так что я теперь Дао Цзедун, и с этим вам вряд ли когда-нибудь посчастливится справиться. Даже после смерти моему телу не дадут раствориться в природе инкогнито, пополнить собой унылые ленточки РНК и ДНК червяков и мушек-лягушек. Я пленник, я сам себе арестант, я каторжник славы: после смерти я мумия в хрустальном гробу. Но когда-нибудь…
Но когда-нибудь «затем» наступит — уверен я — восхождение по ступеням всегда неизбежной нам всем эволюции к вершине, к трону Вождя, который станет распоряжаться другим каким-то народом в самоновейшей — неведомой сегодня — истории, если, конечно, выживет все ж таки человечество. Но в человечестве столько ведь сволочей, не склонных к самоотвержению, и значит, шкуру свою драгоценную оно отстоять сумеет. 
 
*
— А ты бы отдал жизнь за родину? — спросили Дао при вступленье того в комсомол. «Зачем?!» — растерялся он, но и десятилетья спустя Дао поражался искренней мудрости своего вопросоответа. Отдать жизнь за собственное бесправие?..
Мысли Дао уперлись в китайскую стену «политики». «В слове «мы» сто тысяч «я»[2], — да хоть бы и миллиарды, что за дело ему до дружного ора вашего хора? В сущности, мелкие и крупные воровайки, нудно нахрапистые, скучно лукавые, — и всегда в итоге пошлые неумехи-карманники…
Всему на свете Дао предпочитал мысли о любимом себе. Зачем, например, одежда? К чему эти ее интриги, которые не дают Небу целовать его в пупок дождиком или ветром, или солнечным светом, или опасно уютнейшей темнотой? Прочь, тряпье!
И Дао стал ходить голяком, но ходить голяком вот именно мысленно, чтоб не дразнить людей, которые ведь же самолюбиво считают, бездари, что Небо существует даже для них. Окаянство их слепоты в этом вопросе иной раз забавляло его. И тогда он говорил своему министру, денщику или медсестренке: «Какая нынче погода, не разберу? Дел столько, что нету сил посмотреть в окно!»
Что ж, ему про погоду докладывали, он кивал, всё кивал, а люди были вынуждены рассказывать про погоду нынче во всех, раз кивает, подробностях, а он кивал, — и переходить на стихи о погоде, на классику, на пейзажную лирику, а он всё кивал; затягивать задушевные про родную погоду народные песни, а он кивал и кивал; пускаться в пляс, жестами имитируя движение ветра или потоков дождя, а он кивал-кивал; движение облаков, он кивал; паденье снежинок, кивал-кивал; смерть далеких звезд, о которой мы не узнаем и через тысячу лет, он кивал; пыль космического пространства, кивал; беззвучное бдение черных дыр, — он поднимал, наконец, голову и остро выразительно взглядывал на плясуна. И тогда плясун, мокрый, в ужасе понимал, что Дао кивал, заснув, и не видел подобострастных его усилий.
И Дао кивком милостиво отпускал собеседника: что с него, с дурашки, возьмешь?..
Он и сам был перед Небом дурашкой, наверное — но дурашкой, не совсем все же обыденным, а любимым и избранным, и даже частью Небес, которую выслали к людям для их же (должно быть) блага. Но благо людей было делом довольно сложным, запутанным из-за них же, из-за людей, из-за их тягостно неизбежного несовершенства и недоверья к своей судьбе.
 
*
И коль скоро собственная гордыня и печаль от жизненных впечатлений провозгласила Дао Цзедуном, он должен был сообразовать свое бытие с биографией популярного китайского подлинника.
Так, судьба выдала Дао лишь одну супружницу, но в ней, как оказалось, сочетались свойства всех четырех известных науке жен Великого, так сказать, Кормчего, этого навеки теперь гипсового «Юноши с веслом», который и юношей-то был (вечным юношей) из-за этой своей глупой, но прозорливой, слепой, но чуткой гордыни — из-за своей изжитой лишь на смертном одре, под занавес, инфантильности.
Итак, судьбой подкинутая ему супружница была работящей и из «простых», как первая жена Великого Кормчего (в дальнейшем ВК) «Сестричка Листочек»[3]. Как вторая его жена «Зоренька (ясная?)»[4], она тянулась к культуре. Она могла бывать (и чаще всего бывала) бурной и страстной, как «Круглая луна в коричном саду»[5]. А по сути-то открылась властно истеричной, но подавленной вполне честолюбицей, как «Голубая река»[6].
Брак Дао продлился несколько месяцев, но и двух недель хватило самопровозглашенному Цзедуну, чтобы понять свою ошибку — не в отношении выбранного лица, а выбранного, конечно, пола. Подлинный Цзедун (ВК) тоже был женственен, в чем-то бабист, но только телом, а не тигриной душой. Дао же оказался хоть и полутигром, однако женственность пронизала душу его где-то прям до яиц.
Ах, Дао ведь не любил себя, и было за что! Он лишь себя  т е р п е л,  однако в конце-то концов ведь же и притерпелся. Но гипсовым парнем, «пугалом»[7] с веслом, устаревшим аксессуаром старомодных парков культуры и отдыха, — то есть, вождем для толпы, безвкусно попсовым, но ведь же кумиром мильонов Дао стать категорически не желал! И мнил свою избранность именно в этом.
 
*
Что ж, в политике — как в искусстве: «важно не «что», а «как» (А. Солженицын). В этой связи приходит на память любимый мой случай из школьного курса истории про крестьян-ходоков в гостях у Ленина, — помните? Они жаловались, что пухнут, дебилы, с голоду! А вождь на это им: «А шли бы вы на!..»[8] А глаза у Ленина добрые-добрые…
Ежесекундно учиться у великого Ильича — долг каждого, кто решил управлять страной!
Одним из важнейших условий нашей победы я считаю способность народа не только ритмично хлопать при явлении вождей ладошками (это может быть и неискренним), но при этом так же ритмично хлопать и ушами, что точно уж не подделаешь. Когда перед тобой хлопает ушами весь зал, вся площадь или вся страна, ты со слезой благодарности понимаешь, что не напрасно живешь и цель — наша победа — близка!
(Даже пугающе вдруг близка, словно летящее навстречу нам солнце).
Всякий верующий стремится сознательно или подсознательно подражать своему божеству. Нельзя сказать, что я уж очень думаю о ВК, о своем подлиннике, которого 20 век провозгласил великим за то, что он дорвался до власти в огромной стране. Но о нем столько писали в моем детстве, что он проник неким демоном в тревожное сознанье ребенка, поселился в нем неприметно, но навсегда.
Я помню стопки желтых тонких журнальчиков «За рубежом», скопившиеся в углу за трюмо в родительской спальне. Зеркало косо отражало скучно чистую комнату, скрывая за своею ореховой крепкой спиной факты грандиозно мучительной сотворенной ВК истории, скопище враждебных ему вещдоков в виде статей, фотографий и суровых, хмурых карикатур.
Как тут было не проникнуться великим образом? Событья в его стране обсуждали все: детали смешили, страшили и будоражили. Они были окутаны тайной и нашего собственного грядущего! Рассказы о событьях сдавали в макулатуру, но сами-то ведь свершенья уже прописались для своего жития в веках.
(Главное чувство нашего  н ы н е ш н е г о  момента — обида, «обидка», и она определяет судьбы людей, без всякого с их стороны согласья. И это состояние так захватило нас!
О, послушанье народов — оно завораживает!..)
Образ ВК, может, и сдан кем-то теперь в архив, но дело его живет, обрастая еще не состоявшимися событьями. Будущее, конечно, гадательно, но ведь же и рядом всегда оно, за нами следит! В любом прошлом интересно только оно — наше грядущее.
ВК умел нанести туману восторга в простые головы — а ведь каждый не так, так сяк, а простак. Избежать ошибок мы можем, лишь претворив себя в ВК, в этого хитрожопого бабистого мужика, страдавшего хроническими запорами, с клизмой между жирно женственных ягодиц — не янтарных, а сероватеньких.
 
*
А кстати, и о запорах. Даже этой низкой подробностью в облике ВК не стоит пренебрегать мне, его скромному надомнику-подражателю! В его запорах таился некий символ, если не четкий смысл. Словно сама природа удерживала, запаивала ВК от необходимых ему, однако же тягостных окружающим свершений. Натура как бы подсказывала Вождю: «Окснись! Напрягись и подумай над собственным естеством, смиренно поразмышляй-ка! Ты слишком борьбуч в этой своей борьбе, сделай паузу хотя бы уж для себя! Авось, и страна как-то за это время подправится…»
Но ВК в борьбе не терпел простоя (в этом его нам великий урок!): длинный письменный стол, его рабочий «станок», располагался у него даже в туалете личного вагона[9]. За окошком сортира мелькали веси затаившейся в восторге и ужасе Поднебесной, а он, напрягая все силы, себя не щадя, творил, всё творил — на благо народа, естественно. (Народ он любил: народ ведь его столько лет терпел).
Запоры ВК народ чтил особо, как неподдельную во всяком кумире черточку человечности. Запоры стойко сопровождали его под пулями, снарядами, противотанковыми минами и гранатами гражданской войны, и красные бойцы поднимали чарки, лукаво узнавши, что Вождь, наконец, по-крупному облегчился[10]: большому кораблю, дескать, большое и плаванье!
Увы, конкретно на почве запоров мы с ВК не совпали: я страдал противоположной бедой — но тоже такой  б о л ь ш о й!  А   это — сущностное; масштабы решают всё…
 
*
Ни добродушное его внешне, полубабье лицо, ни такая человечная (в основе своей) эпопея с запорами не должны скрыть от нас суть этого существа. Он был хищник, был зверь, до времени таившийся в косматой вонючей чаще. Он всегда предпочитал бить по врагам (даже потенциальным) наглядным молотом террора.
Еще в 30-е ВК истребил четверть собственной армии, десять тысяч человек, в устрашение остальным.
Главным в облике ВК был для меня не запор, такой, с удовольствием повторюсь, человечный, а вопрос, как это ни странно, о вере. Сам я почти всегда чувствовал мистическую изнанку жизни, ощущал ее, что называется, «жопой», лирически, но именно веры никакой не имел. Однако можно ли такое сказать о ВК, заполнить всё его (воображаемое мной сейчас) существо примитивным инстинктом власти?
О, этот их ужасный воляпюк «партийной» дурацкой речи, смесь понятий бандитских и философских: «ведущая роль», «генеральная линия», «удар по штабам», «кадры решают всё»… Но я уверен: людей влечет не смысл понятий, а самый звук слов: тарара-та-та-та-тарара-та-та. Эдак заговаривают, раскачиваясь, зубную боль или душевную чертову смуту,  с т р а х.
И такой тарабарщине приносят кровавые жертвы! «Ну, не будет итальянцев», — невозмутимо «успокоил» ВК одного итальянского коммуниста, раскричавшегося, было, что в случае атомной войны могут выжечь всех жителей Апеннин.
Ах, легче легкого свести Мао к одной его (пусть и главной) фразе: «Винтовка рождает власть». Но он, сука, был еще ведь же и обаятельный!..
Я тоже всю почти жизнь числился обаятельным, хоть и ненавижу себя. Урод моральный, а может быть, и физический. Жизнь обманчива, потому что сложна — только поэтому. Утешимся хоть такой сентенцией.
Что ж, впав в левацкую крайность, скажем себе еще:  л ю б а я  идея — наркотик, творческий самообман. Но не верьте и этой  дутой категоричности!
 
*
Осень 1966 года, начало великой пролетарской культурной революции, я встретил с тяжелым букетом в руке: мясистые гладиолусы, колючие на вид астры, эти яростно-густые погребальные цветы отошедшего лета! Я шел в первый раз в первый класс и за букет с нашей дачи получил от казны синий тоненький букварь с веселыми цветастыми буквами на обложке, еще невнятными мне, но загадочно что-то сулившими.
«Учительница первая моя» — хмурая русая баба в красном — сурово приветила нас. Мы с ребятами еще не были знакомы друг с другом, но сделались уже коллективом, потенциальными хунвейбинчиками. Баба в красном знала: мы — сила; можем, если что, и убить.
Правда, домашние разговоры о событьях в Китае вытеснялись в классе заботами, для растущего человечка насущнейшими: мы выводили косые палочки и петельки к ним, еще не зная, как их в буквы соединить. Мы ощущали это действо как ритуал посвящения. Но во что?.. Неужели когда-нибудь станем и мы книжки читать?! И зачем их читать, когда вон бабуля отлично читала все лето мне вслух про трех толстяков и прочую праздничную революционность? Хунвейбинчик при этой мысли во мне шевелился — почему-то где-то в штанах. Там, кажется, отрастал некий хвостик…
Над тетрадками мы забыли детский недавний сад, забыли дачное лето прошедшее, голоногое. Взрослая жизнь строго и требовательно взирала на нас глазами портретов со стен. Через буквы и цифры мы приобщались к абстракциям культуры, а через культуру — и к жизни, наверное. Но разрушители накрепко, хоть и таясь, засели в наших сердцах! Руки уже чесались, пускай считалось, что это — пока — диатез.
 
*
Училку дружно мы не любили. Мы чуяли огромную пропасть между отношением к нам в семье и тут, в школе, где от нас отрешенно, но зорко что-то все время требовали. И пока живым воплощением этой, быть может, первой в нашей жизни жестокой «несправедливости» была она, первая наша училка.
Она, в свою очередь, видела в нас тупых и докучных вечных недолюдей. Ее муж, «трудовик» в нашей школе, с которым мы, первоклашки, еще не имели дела, был по мне очень хорош с широченным лбиной и по-мужски решительными загорелыми скулами.
Можно было представить, как он управляется со своей дебелой бабищей в тесноте постели. Такие рукотворные фантазии (какие там рукотворные? — пока только неясные, стыдные сны!) посещали, смущая, нас, но служили все-таки сатисфакцией. Что ж, первоклассники мы были продвинутые, как ни задвигали нас даже в этом вопросе неумолимые «товарищи взрослые»[11].
Однако мы матерели сами по себе, волей природных соков. И в третьем, кажется, классе это  с т р я с л о с ь:  однажды во сне я распоясался!
Накануне я углядел, как бабуля терзает ножами труп утки на кухонном столе. Бесцветного жира там было больше, чем крови, и это сперва примирило с казнью. Но дальше расцвел пестрый сад природы, впрочем, вовсе не ароматный. Бабуля показывала мне разноцветные (но в одной всё же — мне показалось, минорной — гамме) потроха и называла: «Вот печень, вот селезенка, а вот и — видишь, какие? — легкие».
Отдельно, как бы и торжествуя, она метнула под нос мне темно-красное, ржавого цвета сердце. Оно выглядело б железным, если бы не сочилось какой-то слизью. Накануне я слышал по телевизору, как уморительная Раневская с пафосом возглашала: «У вас нет сердца!» — и я катался, давясь смехом, по полу. Не «быть» сердце не может! Теперь же оно, отделенное от прочего организма, предстало передо мной со всей наглядной неоспоримостью.
Мне сделалось дурно — кажется, я понесся блевать.
Но детальный урок потрошения — для становящейся личности самое ценное, это ведь навсегда!
Здесь я избавлю дорогостоящего читателя от ужасов детских бунташных снов. Поверьте на слово: в них утка в отличие от училки еще легко отделалась! Во всяком случае, мне хотелось на это надеяться. И потом, мы же с вами люди цивилизованные, не в Китае живем…
 
*
ВК — опять мысль о нем, и ужасная. Каким же надо быть циником, как презирать саму природу, саму породу человечью, чтобы сделать ставку за спасенье своей ненаглядной шкуры на темные инстинкты вчерашних еще сосунков, тупых несмышленышей, забить им мозги своей краснокнижкиной мякиной, изгвоздать все вокруг дубиной их расцветшей слепенькой юности!..
И теперь те вчерашние несмышленыши, если они перед собой все еще честны, должны ненавидеть себя всю дальнейшую жизнь, презирать то, что так уютно презирал и ВК — само естество (свое?) человечье!..
Впрочем, нет же, нет: живут и ведь же успехи всякие делают! С любого народа, как с гуся вода — всё это, весь этот изблёв истории.
И значит, Мао был, как всегда, прав — хотя прав, старый циник и пес, по-своему. Узкоглазая жопа его раскормленного лица торчала из всех углов Поднебесной, словно только он сохранил за собой право иметь приблизительно человечий облик здесь. Остальные были безликой массой, тенью солнцеподобной лоснящейся рожи цвета луковицы.
При мысли о нем во мне закипает ненависть — в том числе, и ненависть к себе самому,  н е л ю б и м о м у.
Но нет, еще рано опять обо мне,  н е л ю б и м о м — надо поразмышлять!
Поднебесная — страна страшно Желтая, скопление глины цвета экскрементов, жутко плодородная, до одури, беспродышно (навсегда?) крестьянская. Всяк иной для них — лаовай[12], пельмень непроваренный, несъедобный. Все, что вне Поднебесной, и даже в ней, но у самых ее границ, чревато смутами, бурями, страшной путанкой.
ВК только по названью был коммунист. Он сделался таким же императором из крестьян, какими были до него основатели двадцати пяти китайских династий, а династии менялись в Поднебесной каждые 200 примерно лет. Он ведь так и сказал, почти перед смертью, одной своей почитательнице: «Ты думаешь, я марксист? Э, дорогая, врешь! Не читал я ни Маркса, ни Ленина. И все мои эти «труды» печатные — белиберда. Мы, китайцы, верующий народ, религиозный. А я получаюсь религиозный вождь. Только мне не приносят жертв в виде деревянных рыбок и прочего…»[13]
Сколько ж людей принесли ему в жертву во имя идеи, которую он толком-то и не знал!.. Он любил молодежь, смех, любил танцевать — вот этого у него не отнимешь.
Он любил женщин, щупал и молодых мужчинок, признаЮтся теперь они. Но это в старцах уже, сходя под сень преклонных лет полу-, наверное, слабоумия. Хотя — зачем слабоумия? Скорее, освобожденья от всяких пут, ибо на пороге Вечности любой запрет мы мним ведь условностью.
Как говорят китаёзы, ВК не отказывал себе ни в чем от стола до постели. Только-то и всего. Он был всечеловек — правда, очень, конечно, по-своему: императорский был всечеловек этот ВК; всечеловек для одного себя!
 
*
Но как же я ненавижу диктаторов!.. Из всей этой дряни по-своему был хорош китайский милитарист 20-х Чжан Цзунчан[14], Генерал Собачье Мясо. Конечно, этот бывший хунхуз, бандит — голимый криминал; он любил одним ударом раскалывать головы своим противникам, но у каждого ведь свои слабости. У него имелось 50 наложниц всех цветов кожи, которых он помнил лишь по порядковым номерам. А также, полуграмотный, Чжан писал стихи примерно такого плана:
 
Люблю тебя, моя страна,
Ебать хочу одну тебя!
 
Или:
 
Вышел я на гОру,
А она — не блядь:
Хочет генералу
Забесплатно дать.
 
Его пристрелил на вокзале какой-то обиженный им заморыш. Ах, люди злы и неблагодарны!
На этом фоне ВК попервости выглядел пресным, но опасным «ботаном», занудой-книжником, не по чину влезшим во власть.
Мао и сам это, наверно, чувствовал: недостаток мужеского в себе, — неистребимое это свое полубабье в роже. Нет, не случаен и опыт с хунвейбинами, бурный десятилетний роман ВК с кровожадным невежеством чужой младости. Здесь порылся, мне кажется, доктор Фрейд!  Ах, лучше бы Мао собачек,  как Чжан, наворачивал!..
 
*
Есть нечто забавное в том, что практически все диктаторы — параноики. Страх за собственную шкуру, так трепетно проживаемую, побуждает их с чужими жертвами не считаться.
А говорят, у Цзе[15] был хронический депрессняк. Ему просто необходимо было встряхивать себя выплесками всех этих «больших скачков», «великих (непременно великих!) культурных поллюцио-революций» и прочей нагло смертоносной галиматьи. Ради успокоения одного жирномордого неврастеника умирают десятки мильонов! Голимое сумасшествие «исторического процесса», суть всякой политики, — о, здесь эта суть, как сердце утки, наглядна и наяву…
Я ненавижу в себе Цзедуна — но как его истребить?!.. Не руки же на себя, в самом деле, накладывать… Тут-то и возникает тупик: если слабО себя завершить, значит, придется обречь других помереть за себя.
 
*
Эти адовы иероглифы полыхают в душе: «ТЫ НЕДОСТОИН ЖИЗНИ!» — хотя и сама по себе жизнь большей частью ведь отвратительна. И жизнь вообще, и прозябанье конкретной такой колючей мокрицы, как я…
А кстати, и о мокрицах. В школе нам сразу выдали форму[16] — всем мальчишкам по серому суконному пиджачишке и серым же штаникам, которые, правда, очень быстро рвались в межножье. Они почти сразу истрепывались, словно  я й ц а  — смысл которых в организме был далеко не всем нам ясен пока — упорно вырывались наружу, на свет, предвидя, что в дальнейшем им придется стыдливо прятаться — особенно, когда значение их в нашей жизни сделается и безо всякой наглядности очевидным.
Тогда же мы радостно натирали суконными задницами скользкий паркет коридора на переменах и жили полуосознаваемой, но кипучей, отважно ко всему распахнувшейся жизнью. Зато случайные впечатленья оседали в пустой еще памяти навсегда.
Помню, как бездонно, как оглушительно синело небо в высоких окнах, оповещая: «ВЕСНА, ВЕСНА!». Черная кайма помиравшего на обочинах тротуаров снега, настырно бодрый звон капели, чириканье воробьев, в ликованье доходивших до ярости сумасшествия.
В это же время на другом конце планеты толпа сопляков шельмовала Человека редкой судьбы[17]; в тюремной больнице от мук рака корчился, умирая без всякой помощи, маршал Великодушный[18]. Пришедший с добром[19] хитромудро пересиживал очередную эпоху бури и натиска в терновом кресле премьер-министра. А Благодатное существование[20], сам прекрасный художник, изобретал все новые и новые пытки, наслаждаясь ими, равно как и твореньями великих мастеров резца, пера и кисти — и никто ему самому горящую кисть в задницу не вогнал!..
Мне делается странно и страшно при мысли, что это всё — жизнь, но еще мерзей оттого, что я такой жизни вполне, вполне соответствую. Подходященский оказался и я для жизни такой!..
 
*
…Среди преданий нашей семьи, в старом альбоме, есть фото: худенький китайский офицер, совершенно юный, слишком юный и маленький для своей фуражки! Рядом милая девчушка — его жена. Перед ней совсем крохи с рожицами бедовых зайчат. Все такое фарфоровое, миниатюрное и светится счастьем, — лучезарный жизни восторг! Фото 50-х…
Мама преподавала тогда русский офицерам КНР в академии Ленина; языку Пушкина китайцы и немцы учились лучше славян! Имени офицерика я не помню — помню, как родители сокрушались между собой о возможной его участи в годы «культурной поллюции».
Слов нет: китайским студентам перед возвращением на родину пришлось  д е л о м  доказать свою преданность Мао — они дружно обкакали последний на границе советский перрон. Но сходить по-большому на врага — это ли беспроигрышное условие выживания в мясорубке китайских тогда страстей?..
Не уверен.
Я уверен в другом: хотя бы отчасти я также Мао! Мой Дао[21], тихо от эпохи к эпохе змеясь, сменил одну только букву, но доказал делом: ты, сволочь, ты тоже Мао! Запомни, гад!
После смерти мамы я честно ухаживал за отцом, но отложенные потребы младости стали терзать. Я взбунтовался, орал, визжал. «Страшный человек!» — тихо, как бы почти не вслух, заметил отец. И я стал усердно доказывать, что я — да, почти что страшный (страшный и есть!), но все-таки и заботливый. Но не было доброты, сердечности, понимания, которые нужнее заботы — я погрузил отца в холод полузабвения, своей душевной отрешенности. Чем не гад?!
«Молодость» состоялась в полсилы — да и будь же ты проклята, такая безглазая…
 
*
Мао помре в самом начале осени 76 года. Его широкое тело беспомощно распласталось среди книг, без которых он жить не мог: рот криво, слюняво раззявился. Он похож был на рыбину, выблеванную волнами на берег. Все мышцы отказали ему, уйдя заранее на покой. Еще не разложившись, он на глазах делался экспонатом, историческим ископаемым.
Кто-то возле плакал навзрыд — впрочем, вокруг плакали многие!
Мягкое солнце осени золотило по-летнему теплый пока что асфальт. Лето закончилось, но еще не ушло, еще тянуло с тем, чтобы покинуть нас; еще обманывало. Будто бы благодать ласкового, усмиренного временем солнца пребудет с нами теперь всегда…
Взрослые обсуждали, что случится в связи с долгожданной утратой: эти наши отношенья с Китаем улучшатся? Или будет война? Я смотрел на родных невинными глазами их — в дальнейшем — неизбежного палача…
 
1.07.2026