Цугцванг

«Призрак! Он подбирается незаметно» 

Нимцович

В маленькой гостинице он заранее оплатил номер на неделю вперёд наличными и даже удивился тому пренебрежению, которое хозяин выказывал к завтрашнему событию. Всё-таки не каждый день здесь проводились турниры претендентов на шахматную корону, и не всякий их участник искал покоя уединения в его отеле! Но румяный старичок в зелёных штанах и жилетке ничтоже сумняшеся записал постояльца в гостевой альбом и выдал ключ с деревянным бочонком, на котором была вырезана цифра. И тотчас же потерял к приезжему всякий интерес, сунув нос в книжку.

Глянув на обложку, он сразу узнал название – и покрутил головой: ну надо же, ай да дедуля! Только местный житель мог так уйти в чтение про свой городок, что забыть обо всём остальном.

Вручив дорожный баул скучавшему у окошка юнцу в ореховом пиджачке, серых бриджах и полосатых гетрах, он поднялся за тем по скрипучей лестнице на второй этаж и рассчитался с ним серебром. Юноша смущённо залился краской, но тут же зажал монету в потной ладошке и мило потупил взгляд. Он молча помотал головой в ответ на сбивчивый вопрос, не надо ли чего ещё – и отпустил юнца взмахом руки.

Вид из окна был прекрасен, если не считать мелкого переплёта квадратиками, который точно резал далёкие горы на картинки в рамках. Он усмехнулся, подумав, что чёткий порядок в этой стране удивительным образом уживается со страстным влечением ко всему изящному и возвышенному. Например, к резному узорчатому паркету или ангелочкам на стенах, державшим газовые рожки светильников. А вместо вешалки для одежды в простенке были приколочены оленьи рога.

Расстегнув пиджак и ослабив ворот рубашки, он скинул туфли и разлёгся на покрывале, прикрыв глаза. И даже не заметил, как на него навалился душный кошмар, словно он не заслуживал отдыха после долгой дороги … А проснулся в слезах.

В дверь постучали, и звонкий голос позвал его к ужину: сначала на одном наречии, потом – на другом. Сон тут же вылетел из головы, и он попросил еду в номер. Через несколько минут тот же юноша принёс на подносе полные тарелки, чайник, чашку с блюдечком и столовые приборы. К этому моменту он уже переоделся в лёгкую сорочку и свободные штаны, а юноша – и вовсе по-домашнему: в тесную фуфайку с шортами и тапочки на босу ногу. И с бесцеремонным детским любопытством уставился на листочек с буквами и цифрами, который постоялец вынул из кармана пиджака и недоумённо разглядывал.

Пришлось объяснить, что это не шифр и не счёт, а запись ходов шахматной партии. Юноша тихо вздохнул, принимая медную монетку, словно рассчитывал на что-то большее. И явно разочарованный тем, что приезжий оказался не шпионом или банкиром, а всего лишь любителем шахмат, забрал поднос, налил чашку из чайника и откланялся, сообщив, что вернётся за посудой и расстелить постель позже.

Он кивнул, не слушая, и уселся за стол. Водрузил перед собой листок, прислонив к носику чайника, и принялся изучать записи, машинально поглощая еду. В другое время он отдал бы должное душистому рагу с кроликом и нехитрому салату из редиски с огурцами, смакуя каждый кусочек. Но сейчас он прокручивал в голове позицию, как музыкант, видя партитуру, слышит музыку. Почерк был, несомненно, его собственный – будто бы сон, не уместившись в голове, переложился на эту бумагу в крупную клетку.

Стоило взять в руки листочек, как на него нахлынули воспоминания. Гимназический класс с чёрной доской, скрип перьев и чирканье мела, царапавшие слух. Резкие звуки выводили его из себя: он бросался в слёзы или в крик – и заслуживал порки. У него не было ни приятелей, ни товарищей; только один мальчик умел его успокоить, взяв за руку и приложив к своей груди. Боже, как его звали? Он не помнил. А ведь они клялись в вечной дружбе…

Чай остыл, но он хлебал его, не чувствуя солоноватого привкуса слёз. Ах, если бы тот мальчик не упал с лошади и не свернул себе шею! Тринадцать лет – это же несправедливо, слишком мало для одной человеческой жизни. Целый год он не мог прийти в себя, совершил кучу глупостей и, если бы не учитель математики, сделался бы идиотом.

Но тот приучил его к игре. Показал, как ходят фигуры, и объяснил, что они не просто воюют, а каждая идёт к своей цели. Они прокладывали себе путь, заключали союзы и защищали друг друга, даже жертвовали собой, как настоящие герои. Любая партия становилась поэмой, победа – подвигом, а поражение – ошибкой, которую нужно было исправить в следующий раз.  Он поверил в себя – и потянулся к учителю всей душой.

А тот просто воспользовался его телом. И не единожды, пока ученик не вырос и не начал кое-что соображать, сложив два и два. На людях учитель в шутку говорил о нём, как о «своей королевской пешке» – и никто не сомневался, что тот выведет юношу в люди всерьёз. А наедине тот звал его своим «слоником» – и пока у учителя не появился новый интерес, он ему верил. Как самому себе.

А потом перестал и ушёл с головой в шахматы, играя всё лучше и отдавая им всё свое время, всю свою жизнь. Иногда та казалась ему тоже чем-то вроде партии, в которой он уже отыграл дебют и миттельшпиль, оставив учителя с новым фаворитом и пустившись в самостоятельное плавание. И не уронил ни слезинки на его похоронах, заслужив упрёки в неблагодарности и чёрствости души. Знали бы те, кто его укорял, как ему приходилось того благодарить!

Может быть, жизнь пошла бы совсем иначе, если бы не шахматы? А так всё было против него: мораль, закон и обычай. Он привык жить двойной жизнью, скрываясь от блюстителей нравственности и даже от самого себя. Днём он преподавал искусство игры несмышлёным оболтусам, а по вечерам пробирался по злачным местам в поисках продажных товарищей по несчастью. Он всегда платил достаточно для того, чтобы все держали рты на замке. И не трогал мальчишек, не желая походить на своего учителя и стыдясь памяти того, кто прижимал его руку к своей груди. Не мог предать тех наивных детских чувств, что уже больше не грели его душу, а рвали её пополам.

Он избегал государственной службы и ни с кем не сходился, отвергая любые попытки сватовства и заманчивой карьеры. И прослыл чудаком, а став чуть ли не самым молодым гроссмейстером в мире – шахматным гением. Все завидовали, не подозревая, в какой ад превратилась его жизнь – точно и впрямь битва белого с чёрным.

Он с оторопью смотрел на цифры, обозначавшие ходы, и не верил своим глазам. Те в точности совпадали с датами: вот погиб несчастный дружок, а вот и учитель покинул сей мир! Ходы белых казались ему сплошной нелепостью, будто игрок нарочно сам загонял себя в угол – но разве он не так же распорядился собственной жизнью? Схватив карандаш, он стал проставлять в каждой строчке отметки – пока не дошёл до последнего хода и текущего года. От скрипа двери по спине пробежали мурашки, и острая боль пронзила сердце, заставив его хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на песок. Стена вдруг накренилась, а пол наотмашь ударил его по лицу.

Последнее, что он увидел – испуганное лицо юноши, замершего на пороге с подносом. Оно вдруг показалось таким знакомым, что он попытался протянуть к нему руку, чтобы тот мог прижать её к своей груди. Но рука не поднималась сделать последний ход.

На следующий день все газеты писали о том, что накануне турнира от сердечного приступа скончался молодой гроссмейстер. Газетчики не поленились покопаться в грязном белье и вытащить на свет все сплетни, намекая на отношения с учителем и приписывая домогательства к собственным ученикам. Если бы он воскрес и прочёл это, то снова бы умер от ужаса.

Но, слава Богу, люди умирают всего один раз навсегда.