Путь к истине или Как познать дзэн, не выходя из лесу

Леший был пьян в зюзю. Налопавшись на болоте прокисшей клюквы, он задремал на весеннем солнцепеке, и его разморило вконец. С трудом разлепив глаза, он уныло окинул мутным взором окрестности и сплюнул. Низкое бледное небо нависало над головой, точно давило сверху. Кривые стволы березок, кособокие елки и примятый за зиму снегом размочаленный мох навевали тоску. Ни тебе красоты, ни порядка.

 —  За что мне все это, — пробормотал леший, с трудом поднимаясь на четвереньки. С третьего раза ему удалось не ткнуться носом в лужу с прошлогодними опавшими листьями и не упасть навзничь в грязь. — Сколько можно…

Договорить он не успел. Прямо перед ним на тропинку упала тень, и голодный рев огласил все вокруг. Тут же пахнуло мокрой свалявшейся шерстью и заскорузлой обидой. Леший досадливо крякнул, выпрямился и погрозил узловатым пальцем:

— А ну перестань! — строго промолвил он и добавил заплетающимся языком, хватаясь за тонкую осинку, услужливо распростершую ветки:

— Мне тоже хре… Ик! ново… 

Медведь глянул на него исподлобья и тяжело вздохнул. Без единого звука подставил лешему плечо и медленно побрёл обратно в чащу, волоча на себе икающего пьяницу. А тот по дороге срыгивал светлячков и мухоморы, которыми, видно, закусывал, и невнятно бормотал себе под нос всякую околесицу:

— Не ссы, Миша, все путем! Ща мы с тобой дойдем… до самой сути! А там примем еще.

Весь лес притих, как оглашенный. Все звери и птицы знали, что лешему и трезвому-то на глаза лучше не попадаться.  Либо загадками начнет изводить, либо воспитывать станет… А уж с бодуна леший хуже медведя-шатуна: еноты перед ним целый день выплясывали, пока чуть замертво не попадали. А волки до сих пор бегали, поджав хвосты, как побитые собаки, после того как леший устроил им с похмелья вечер песни и пляски. Заставил стаю полночи хором выть на луну, пока все не осипли. А сам прохрапел до утра и, проснувшись бодрячком, с довольной харей назвал это «колыбельной».

— Жрать охота? — осведомился леший, наконец, обратив внимание на то, как у его поводыря урчит в брюхе. Медведь облизнулся и торопливо кивнул. Леший выпустил его и, приосанившись, свистнул в два пальца:

— Э, заяц! А ну, подь сюды…

Из-за голого куста нехотя вылез мелкий зайчишка, безвольно опустив ушки, и покорно направился в их с медведем сторону. Шкурка на нем была облезлая, линялая, а мордочка —грустная и жалкая. 

— Давай быстрей, — проворчал леший, оседая на замшелый пень и отворачиваясь. 

Медведь угрюмо глянул на обмершего от страха косого, который зажмурился и пустил лужицу. А потом со вздохом взял того за уши, раскрутил над головой и метнул куда подальше в кусты. Зайчишка тут же задал стрекача, только пятки мелькнули.

— Добрый ты, — с укором выговорил леший. — Это плохо. Помрешь с голодухи.

Медведь криво усмехнулся и отвел глаза. Леший подозрительно посмотрел на него и цыкнул, подзывая белку:

— Э, рыжая! Жрать давай… А то кончится косолапый, и выпить не с кем будет.

Та метнулась по веткам, взмахнув пушистым хвостиком между сосновых иголок. И на медведя тут же сверху посыпались сушёные белые грибы и орехи… Тот только хватал их в обе лапы и отправлял в пасть, довольно урча. А потом даже замахал на нее: все, мол, хватит!

Белка тихонько хихикнула, когда косолапый огляделся и быстро запил из лужи свою нехитрую трапезу. И ткнула лапкой в сторону чащи, откуда еле слышно доносился шорох лесного родника. Медведь чуть смутился, замотал косматой головой и махнул лапой: и так сойдет! Белка хмыкнула, пожав плечиками, и ускакала.

А леший тем временем высмотрел на дереве улей и раздухарился:

— А ну-ка, подсоби, Мишка!

Вдвоём они раскачали ствол и стряхнули наземь пчелиный домик. Недовольные пчелы начали было сердито гудеть, собираясь в рой, но леший мигом их угомонил:

— Цыц, насекомые! — гаркнул он. — Было ваше, стало наше… Ищите себе новую хату.

Пчелы пожужжали для порядка, но послушно снялись с места и полетели искать счастья в другом углу леса.  А может, и вовсе за опушку — чай, не первый раз их уже хозяин леса гонял, отбирая медовую бражку до последней капли. 

— О, идея! — проговорил леший, взвешивая улей на руке, как камень перед тем, как метнуть. — А пошли-ка, Миша, к тебе в берлогу. Посидим, как люди…

Медведь не спорил. Только плутал по лесу до самого вечера, словно забыл дорогу домой. Леший уж и протрезветь успел, и в ручье искупаться, а все никак не мог взять в толк, с чего это тот таким добреньким стал. Не иначе, как прощелыга кукушка лишнего чего накуковала!

— Ты мне это прекрати, — втолковывал он назидательным тоном. — Ты страх должен наводить на всю округу, а не лапу сосать! Боятся — значит, уважают… 

Медведь, которому то и дело перепадало что-нибудь вкусненькое от обитателей леса — то ли в благодарность за зайчишку, то ли по доброте душевной — молча шел рядом с ульем в лапах. И с недоумением поглядывал по сторонам, будто заблудился и не знал, куда двигаться дальше.

— Вот ты меня уважаешь? — вопрошал леший, подбоченясь. И медведь в ответ осторожно кивал, словно боясь рассердить. Пока леший не утомился чесать языком и не встал посреди поляны напротив берлоги. 

— Я уж думал, мы заплутали в трех соснах, — осклабился леший. — Ну давай, зови в дом.

Но медведь даже не улыбнулся, а молча вручил ему улей и с кряхтеньем полез в берлогу первым. Чтобы тут же вылезти обратно… на пару с другим медведем, чуть поменьше и помоложе. Не медвежонком, не медведицей — а точно таким же косолапым, который ещё и облапил старшего, как будто соскучился по нему и готов был все простить и помириться!

Лешего аж перекосило.

— Это что такое? — заорал он, топнув ногой. — Два медведя в одной берлоге не живут!

Те переглянулись и потерлись носами. А потом придвинулись друг к дружке, став спиной к спине. С самыми серьезными мордами и намерениями. Леший тут же заметно струхнул: одного он бы оборол, как нечего делать, но с двумя ему было бы справиться трудновато.

А тут еще и со всех сторон высунулись любопытные мордочки. Ежики пыхтели и ойкали, отталкивая друг дружку и колясь невольно иголками. Заячьи уши повисли над каждым кустом, как приклеенные. Даже барсучий нос торчал между стволов, как полосатый початок. Не говоря уже о серых хвостах внизу и рыжих беличьих — поверх еловых веток. Все пришли посмотреть, что будет, даже сохатые. 

Леший понял сразу, что дело плохо, как только сообразил, что хитрый лисий нос явно не на его стороне.  Мало того, еноты бесстрашно сидели рядом с лисицей, навострив ушки.

— А может, на троих? — миролюбиво предложил леший, протягивая улей. И для убедительности даже вылупил глаза: мол, я сегодня добрый, пользуйтесь! Но косолапые фыркнули в один голос, замотали мордами и полезли в берлогу один за другим. Причем второй шлепнул первого лапой по заду, не со зла, а игриво и ласково. А тот в ответ дурашливо застонал, будто просил: давай еще! И тотчас все звери вокруг захихикали вполголоса, зажимая рты. 

— Вот оно что, — протянул леший, разинув рот. — Дожили… Гнездо разврата!

И тут же в него со всех сторон полетели шишки. Леший подпрыгнул на месте и заорал:

— Ужо я вас! — но тут же понял, что нет, не выйдет. За каждым зайцем не угонишься, всякой белке не накостыляешь, а уж сохатого с места не сдвинешь, если тот упрется копытами. Это что же такое получается — весь лес против него ополчился? Из-за пары косолапых?

Звери как начали кидаться вдруг, так и бросили это дело, вмиг разбежавшись, кто куда.

А леший постоял перед берлогой, прислушиваясь к доносящимся оттуда рыканьям и смешливому реву. И, заслышав причмокивания и довольные вздохи, понял, что не лапы они там сосут. Покраснев от стыда, он сплюнул и побрел к себе в чащу, бормоча по дороге:

— Совсем страх потеряли! Ничего святого за душой! Ни стыда, ни совести!

По пути он снова напился в хлам и выкинул опустевший улей в кусты. И с неожиданным отчаянием пнув первый попавшийся пень, заорал в голос — то ли ушибся, то ли оттого, что поговорить ему опять стало не с кем. Как и было всегда испокон веку хозяину леса, опушек и окрестных болот.  А тут хоть вой, хоть землю рой — все одно, толку нет. Кому ты нужен, старый, больной и бездомный? Была сказочка про трех медведей, а стала о двух — и любой третий теперь был бы в ней лишним. 

Так на закате дня ранней весной леший и постиг дао любви.