Иван Царевич и Рыжий лис

В некотором царстве, в некоем государстве жил да был Иван Иваныч – обычный мужик лет под пятьдесят. Телом он был обширен, силушкой не обделён, да умом не горазд. Никаких талантов за ним отродясь не водилось: ни к наукам, ни к ремёслам, ни к художествам. Потому работал он просто царём.

Труд этот скучный, тяжкий и неблагодарный. Как ни старайся, всем мил не будешь. Что ни случись — царь виноват. Неурожай – беда, голод, а что ж царь о припасах не позаботился? В обильный год зерно гниёт на корню — царь виноват, нет бы работников нанять! Как мор или падёж скота — все бегут жаловаться, хворобу разносят. Всякого выслушай, каждому дай, всех рассуди. А народ властью недоволен: этому мало, тому не то, а третьему хоть кол на башке теши – тот из вредности против.

Умаялся царь за тридцать лет и три года править. Подданные жили просто: пахали, охотились, рыбу ловили, ткали — и привыкли, что войны да чума обходили их стороной. А что с них взять, кроме портков да лаптей? Казна как лоскутное одеяло, скот наперечёт. Из умельцев один печник, два кузнеца да три плотника — вот и вся академия. Земелька родила от случая к случаю, ни золота, ни алмазов не водилось, а дороги были дряннее некуда. Как-то царю после дождя пришлось самому карету толкать, чтобы из грязи вылезти. Такие дела.

И решил царь, что пора на пенсию. Огородик завести, домик в деревне поставить и отойти от дел. Но на кого хозяйство оставить? Воевода мужик солидный, да больно боевой: всё рвётся по соседям пройтись да подраться. А бояре, что наместниками поставлены, дальше своей околицы ничего не видят. Как на Иванов день съедутся – и ну рядиться, кто родовитее! До важных дел у них руки к обеду не доходили, а после некогда — в баньку да по домам. Учёному летописцу власть отдавать страшно: весь народ грамотой изведёт. И не лекарю же на троне сидеть: залечит всех вусмерть. А больше некому.

Был у царя сынок от заморской принцессы. Ошибка молодости, любовь до гроба. Все парни на деревне рослые да удалые, кровь с молоком, а отпрыск царского рода вышел кудрявый, глазастый да хилый. Характером пошёл в мать, что не вынесла северных красот и померла от чахотки, когда мальчику было три года. И вырос малец при няньках сиротою да неженкой. На охоту не ездил — зверюшек жалко. На пиры не ходил, брезговал пьяными харями. К девкам не лез, бражкой не баловался — знай, книжки запоем читал.

Иваныч однажды поймал его на горячем: царевич с пером и чернильницей сидел у окна, задумчиво глядя на косяк журавлей. Еле сын отвертелся, что не стихи сочинял, а хотел написать письмо дедушке-шаху в жаркие страны, да адрес забыл.

«Смотри у меня!» – пригрозил Иваныч. «У нас в роду поэтов не было. Ежели что надумаешь, я тебя сам убью, чтоб не мучился, понял?» Сын тряхнул курчавой головёнкой, но на именины опять попросил новую книжку, а не меч. Царь аж плюнул: вот юродивый! Даже рожей не вышел: нос картошкой, глаза медовые, кожа – кофе с молоком. Пальчики длинные – прямо девка, а не парень! Такого впору самого замуж отдавать, чтоб не пропал.

Думал царь думу горькую, пил три дня —  однако пришлось всё же советников звать. Те переглянулись: воевода нахмурился, лекарь прищурился, а учёный умничать начал. Мол, надобно отправить Ваню искать самому свою судьбу. Денег выдать, коня, лук и стрелы – и в добрый путь! Глядишь, ума наберётся, а нет – так женится. Царь простонал: «Куда ему, сгинет – ежели зайцы не загрызут, ёжики затопчут!» Но учёный стоял на своём: приучи сына к седлу да костёр разводить – глядишь, мужиком станет.

«Этого не дождёшься до морковного заговенья» – с досадой подумал царь, а вслух заявил: «Хрен с вами, быть по сему!» И пошёл доносить волю царскую.

Но Ваня чуть не запрыгал от радости. В его кудрявую башку уже не раз приходило: а не свалить ли за море? Учиться, работать и забыть царский терем, как страшный сон. Может, даже и книжку написать? Ради такого дела он был готов на всё.

Воевода взялся учить царевича. Но конь полз, как беременная улитка, норовя скинуть всадника в лопухи. А стрелы летели мимо – будто Ваня нарочно старался ни в кого не попасть. С огнём вышел полный конфуз: чуть не спалили амбар с золотишком, что у царя было припрятано на чёрный день: мало ли, смута какая случится али ворьё проберётся с оказией? Тут царь решил: хватит над убогим изгаляться. Готов, не готов — иди ты лесом тёмным навстречу своему счастью!

Едва просохли чернила на указе, Ваня выехал на белом коне из ворот и понёсся, не оглядываясь, пока батюшка не передумал. Долго ли, коротко ли – едва начало смеркаться, остановился у замшелого камня. Ветер и дождь почти стёрли нацарапанные буквы: «Налево коня по…ешь», «На…голо… ложишь», «Прямо…»

Дальше было совсем неразборчиво. Почесал Ваня нос и поехал прямо. Коня было жалко, голову тоже, а отступать некуда. Ветер нагнал тучи, заморосил дождь. Дорога сужалась, лес темнел, в животе урчало. И когда по бокам в кустах зажглись огоньки, сердце у Вани ушло в пятки. «Ох, Вань, не сиделось тебе дома! Вот сожрут вместе с конём – будешь знать!»

Он взял наизготовку лук. Шальное веселье кружило голову: мол, я так просто не сдамся! Конь фыркнул, будто прочитал его мысли, и потрусил не спеша. Впереди показался просвет, и Ваня встрепенулся — через дорогу метнулась тень. Руки сами оттянули тетиву с перепугу. Тень с визгом упала в кусты: «Тво-ою ма-ать!». Ваня вздрогнул и спешился.

«Нету у меня мамки, сирота я», выдавил он вполголоса. В кустах заворочались и насмешливо спросили: «А какого лешего ты, сирота, по ночам по лесу шляешься? Жить надоело?» Ваня признался: «Счастье своё ищу». Из кустов донеслось: «Нашёл, где искать… Дурак, что ли?» Ваня обиделся и ляпнул: «Нет, царевич». Тут среди веток мелькнули зелёные огоньки глаз и послышался недоверчивый голос: «Врёшь!» Ваня вздохнул, достал отцовскую грамоту: «На, читай».

Из кустов высунулся чёрный нос и треугольные ушки. «Лисёнок», сообразил Ваня. У него отлегло от сердца: чай, не волк — не одолею, так напугаю или сбегу! Лисёнок хмыкнул, потрогал сургуч и отвёл взгляд. «Темно, не разобрать ни хрена», слукавил он, метнулся и вылез со сломанной стрелой в зубах. Положил её царевичу под ноги, уселся на попу и зажмурился, выставив нос кверху: «Ну, давай!» Ваня опешил: «Что?» Лисёнок негромко объяснил сквозь зубы: «Целуй». Ваню смех разобрал: «Ты головой ударился? Ты же мальчик!» Лисёнок фыркнул: «Ну, значит, такая твоя судьба!» Ваня наступил на стрелу ногой в сафьяновом сапоге: «Вот ещё! У меня стрел полный колчан». Лисёнок жалобно тявкнул: «Тебе жалко, что ли? Один разочек! Зря я, что ли, страдал?» — и выставил, подлец, рану на попе напоказ. Ваня покраснел от стыда: поспешил он стрелять, не глядя! «Как всяких жаб лобызать, так пожалуйста! А я, может, тоже свою сказку хочу?» отчаянно взвизгнул лисёнок. Ваня вздохнул и чмокнул рыжее несчастье в чёрный кожаный нос. Тот пах мокрой шерстью и прелой листвой.

Лис от счастья взвился в воздух, перекувырнулся, ударился оземь и захохотал. Ваня раззявил рот: перед ним на траве сидел рыжий парень лет на пяток помладше! Тот молотил кулаками по земле и радостно орал: «Получилось!» Ваня достал из сумки одёжку. «На, люди голышом не бегают». Рыжий быстро натянул рубашку и штаны. Ваня подвернул ему рукава и штанины и подал руку: «Идти-то сможешь?» Босой парень хихикнул: «Не знаю, пока не пробовал!» Конь косился на него карим глазом и неодобрительно фыркал. «Чего ты ёрзаешь?» спросил Ваня, усадив рыжего парня перед собой и тронув поводья. «Хвост чешется,» буркнул тот недовольно. «Так у тебя ж его больше нет!» хихикнул царевич. «Ага», согласно кивнул парень. – «А чешется всё равно.»

Иван-царевич усмехнулся и поинтересовался: «И что мне с тобой дальше делать прикажешь?» Рыжий пожал плечами: «Что хошь, то и делай.» И торопливо добавил: «Только не бей и не бросай!» Ваня вздохнул и промолчал, ткнув коня в бок перед поворотом дорожки. «Да ты не ссы, царевич», слегка виновато проговорил рыжий. –  «Найдём тебе девку пригожую, не какую-нибуль жабу... Будешь целовать её, сколько влезет!» Тут уже Ваня смутился и заёрзал в седле. «Тоже хвост зачесался?» съехидничал рыжий парень, оглядываясь вполоборота. Ваня покраснел и отвёл глаза. «Свалился рыжий хрен на мою голову,» тихо пробормотал он. Но рыжий услышал и даже не обиделся. «Ага», радостно заявил он. «Вдвоём и помирать веселее!»
А лес становился всё гуще и темнее, пока не превратился в непролазную чащу по бокам узкой тропинки. «Привал,» неохотно скомандовал царевич. На поляне у ручейка они оба спешились и расположились до утра на траве, на ощупь собирая хворост для костра. Рыжий с искренним любопытством смотрел, как Ваня, чертыхаясь, лупит кресалом по огниву безо всякого толку, и наконец не стерпел: «Дай-ка сюда!» У царевича недоверчиво блеснули глаза в сумерках: «А ты что, умеешь?» Парень поёжился от холодного ветерка, подобрал под себя босые ноги и помотал головой: «Нет, но попробую» Через некоторое время сухие листья задымились от искр, что сыпались от отчаянных ударов в разные стороны. Ваня, разинув рот, смотрел, как бывший лисёнок срезает сучья и втыкает их в землю, рогатинами кверху, а на них пристраивает перекладину и подвешивает котелок. «Ты где так навострился?» удивился он. Рыжий, не оборачиваясь, бросил: «У охотников насмотрелся, когда мамку убили». Ване стало неловко, и он погладил рыжего по спине. «Прости, я не знал». Рыжий замер, а потом безо всякого стеснения опустил голову ему на колени, пробормотал: «Ладно, проехали» – и покемарил маленько, пока в котелке не закипела вода.
Ваня почесал рыжего за ухом, тот встрепенулся и зевнул, показав маленькие острые зубки и язычок. Потом тот долго нюхал краюшку белого хлеба и жмурился, не решаясь откусить. Зато круг колбасы сжевал одним махом и облизнулся. От горячего чая он отказался, буркнув: «Чутьё пропадёт» – и попил из ручья. А затем улёгся к царевичу под бочок на рогожку и вытянул ноги. Некоторое время они молча перетягивали плащ, толкаясь спинами и сопя, пока Ваня не плюнул и не повернулся лицом к спине рыжего и не обнял того, прижимаясь всем телом. Рыжий фыркнул и тихонько насмешливо ляпнул: «Так и знал, что тебе пригожусь!». И запустил Ванькину руку себе за пазуху: «Грейся, голуба». Ванька благодарно потёрся носом об его лохматый затылок, который пах уже человеком. И мгновенно заснул, даже не сообразив, что в первый раз в жизни спит не дома и в обнимку с кем-то другим.
 Утром рыжий соскочил первым и на четвереньках полез в кусты. А пока Ваня хлопал ресницами, протирая глаза, метнулся к ручью, набрал воду и раздул костёр. «Надо тебе обувку справить», зевнул царевич, глядя на шустрые грязные пятки. «Босому легче», заупрямился бывший лисёнок и подал царевичу завтрак: кружку горячего чая и завернутый в лист лопуха белый хлеб, на куске которого красовались свежие спелые красные ягоды. «Когда успел?» удивился Ваня. Рыжий спрятал улыбку, опустив голову. «Штаны застегни, хвост потеряешь», прошамкал Ваня с набитым ртом. Рыжий торопливо оправился и глянул на него исподлобья. «Куда теперь?» неуверенно спросил он.

Царевич поднялся, отряхнув крошки с коленей, и пожал плечами. Конь, щипавший траву, поднял голову и негромко заржал. Затушив костёр, как положено, царевич одёрнул кафтан и уселся верхом, а рыжий парень взялся за узду и повёл коня за собой по тропинке. По дороге он тыкал пальцем налево и направо, показывая местные достопримечательности. «Вон пещера, видишь? Там Змей Горыныч живёт. Только он уже старенький стал, почти не выходит». Из тёмного провала огромной землянки тянуло тяжёлым духом. «А вон избушка Бабы-Яги… Совсем обветшала, поправить некому». Кособокий домишко примостился на огромном валуне, вытянув огромные исцарапанные пожелтевшие куриные ноги, будто передыхал. «Вон там леший живёт, слева, а справа, на болоте – кикимора», продолжал рыжий, ведя за собой ошалевшего коня и поглядывая снизу вверх на царевича. Тот с раскрытым ртом пялился на замшелые столбы с растрескавшимися потемневшими указателями, на которых было ничего не разобрать.

«Да не бойся», хмыкнул рыжий, «никто нас не тронет…» Ваня недоверчиво кивнул и на всякий случай проверил лук. Рыжий парень неодобрительно покрутил головой и потянул коня за собой в лес, когда тропинка почти упёрлась в ворота перед деревянным частоколом. «Там Соловей-разбойник живёт», объяснил он в ответ на недоумённый Ваньки взгляд. «Они с Лихом Одноглазым уже лет сто бухают, не просыхая. Уже всех богатырей перевели, насмерть споили, а сами всё никак не сопьются…Одно слово, нечисть». Он махнул рукой и оборвал сам себя.  Царевич почесал затылок: что-то в сказках, которые он читал, было всё по-другому! Может, конечно, всё переврали или слишком много лет прошло? Кто его знает.

Через перелесок они выбрались к небольшому озеру, на берегу которого на деревянных мостках лениво развалилась дородная русалка под солнечным зонтом, свесив чешуйчатый хвост в воду. От неё тухлой рыбой несло за версту, а она всё любовалась собой, глядя в воду. Царевич только поморщился, отводя глаза от огромных отвислых грудей, и замотал головой, когда рыжий ехидно предложил подъехать и познакомиться. «Ну извини, царевич, у нас тут других невест нет!», брякнул рыжий. Русалка проводила их долгим жеманным взглядом и снова уставилась на своё отражение в воде.  «Скучно тут у вас», вздохнул Ваня. «Их сказки давно уже кончились», примирительно проговорил рыжий, лукаво поглядывая на царевича. – «А твоя только начинается». Ванька хмыкнул, почесал нос и спросил: «А если я не хочу?» Рыжий парень будто споткнулся на ровном месте. «А чего тебе надобно?» поинтересовался он. Ваня развёл руками: «Не знаю. Я обычную жизнь хочу, человеческую.». 

Рыжий досадливо ляпнул: «Вечно всё у тебя через жопу!». Ванька даже обиделся: «Ты говоришь прямо как мой папочка!» Босой парень почесал одну ногу другой и махнул рукой: «Ладно! Не хочешь быть героем – не надо. Поехали тогда отсюда». Ваня упрямо ответил: «Я жить хочу» – и протянул рыжему руку, помогая взобраться в седло. Тот снова поёрзал, устраиваясь поудобнее, и вздохнул мечтательно: «Эх, а какая могла бы быть сказочка! Закачаешься…» Ваня молча погладил его по голове и тронул поводья. Рыжий парень сомлел от ласки и ткнулся носом в его плечо. «Только не вздумай меня целовать!» предупредил он негромко. – «А то шут его знает, в кого я ещё превращусь». Ваня кашлянул, замер на мгновенье и вдруг рассмеялся: «Как скажешь» – и и отнял руку, которой придерживал его в седле. Тот недовольно хмыкнул и молча потянул её обратно, растопырив свою ладонь и переплетая пальцы. Они у него были смешные: крепкие и короткие, но при этом гладкие, как у ребёнка. Ванька сжал их, словно скрепляя негласный договор, и повторил: «Я хочу жить». Рыжий молча откинулся у него на груди и ни словом больше не возражал.

Через час на опушку зачарованного леса выехали двое на одном коне. Один, босой, сидел спереди боком, уткнувшись в грудь другому, и дремал. А второй в красном кафтане правил поводьями и смотрел вперёд. Там, за невысоким холмом, торчали мачты с парусами и высокие серые дома с небольшими окошками… 

Тут и сказке конец, потому что дальше пойдёт настоящая жизнь.