Транс-солдат Иван Голопузов

ТРАНС-СОЛДАТ ИВАН ГОЛОПУЗОВ[1]
Солдат Иван Голопузов увидел на предночной улице возле части девушку. Голопузов был маленький, но с крутым подбородком на мелком и зловатом лице рядовой, кривоногий, в меру наглый, очень лихой на *блю. В армейке он освоился, уже месяц был дедом, то есть из-под расхлябанного ремня китель и бушлат бугром торчали, а на спине дыбились, как плавник у акулы. Но главным в тот звонкий весенний миг было то, что, возвращаясь из самоволки, он увидел девку новую.
 
— «Бикса!» — тотчас определил опытный Голопузов и метнулся за ней. Это не значит, что он был голодный самец: час назад ему отсосал жирный пидар Вовик у себя на дому, так что боец был при бабках,
 
Но вид *издоносицы опять по-хорошему взял Ивана за яйца, тем более, она типа махнула ему?..
 
Девчонка была мелкая, мельче даже и Голопузова, с длинными и жидкими черными волосами и в коротенькой черной юбчонке. На девкиной жопке юбчонка отливала стойким, как луна в небе, бликом.
 
Иван метнулся на блик, блик в темноте переулка исчез, но, чуя погоню, девчонка не побежала. Точно — простипома!
 
Голопузов сзади обнял ее, ткнулся перчиком в задницу.
 
— Ну че, стольничек? — сказал он скорей утвердительно.
 
Девушка обернулась, вкусно чавкая. Пахла малиновой жвачкой и дешевеньким газированным алкоголем.
 
Дева хихикнула:
 
— Че тебе?
 
— А тебе? — подхихикнул ей Голопузов.
 
— Резинка есть? — спросила девка совсем уже делово.
 
— А у тя уже кончились? — подмигнул Иван и потерся вставшим хером о блескучую жопень собеседницы.
 
— Ага!.. — она дохнула на него малиной, икнула и засмеялась.
 
Смеялась девушка тихонько, придушенно, «будто с-под мышки сцала» (как определил для себя Иван).
 
Солдат любил вот таких, любил, когда отхарив ее всем отделением, ставили липкую от спермянки с разъезжающимися косыми ногами на тубарь посреди казармы, в одной майке, затянутой солдатским ремнем под самыми сисерями, со шваброй наперевес. Всегда хотелось подхватить эту бабенку на *уй и, ликуя от силы своей, вынести на помойку.
 
Короче, Голопузов не хотел, не мог больше терпеть. Он забрался всей жесткой, как кирза, пятерней под юбчонку. Там было привычно сыро и хорошо.
 
Иван хлопнул девушку по спине, призывая согнуться. Голопузов больше сзади любил подкатывать, чтоб не очень заметно было: мелковат ебунчик, но по ходу дела увлекался и спускал часто на буфера.
 
Девка согнулась. В ночи щелкнул презерв. Голопузов вошел резко. По дергу, взвизгу и запаху понял, что не туда. Это был облом: четыре дня назад он драл в очко трансика Розу у него на квартире. Роза все раскручивал, чтобы Иван ей самой подсосал, но Голопузов пацански стерпел искушение и дрючил извраща в чистую норку дай-дай, можно сказать, с оттенком обиженно наставительным.
 
Теперь же ему хотелось в *изде поскользить, чтобы дрогнула, вся им полная, хотелось почавкать именно женщиной!
 
Он выдернул хер из тесного месива и стукнул девчонку в спину, чтобы нагнулась больше.
 
— Ой-ой! — запищала она. — Говно…
 
— ТВОЕ говно, – с досадой поправил ее Иван. Обтер хер в резинке ее труселями и сбил их совсем на туфли, чтобы самому не запачкаться.
 
— Че, дурак?.. — простонала любимая.
 
— Заткнись, — напряженно выдохнул рядовой.
 
Девка подчинилась, матерясь полушепотом.
 
— Чиститься надо, — сказал Иван примирительно тоном старшего, опытного товарища и, нащупав направленье главного удара, раздвинул головкой подобвисшие уже нижние губы девушки.
 
— «Че ж, с двенадцати лет она, типа?..» — подумал Иван…
 
Девка изумленно, словно зайка на батарейках, подвизгивала.
 
В висках гудело, и шагов сзади боец, кажется, не услышал. Просто обрушилось на него что-то темное, душное, как бушлат.
 
И Голопузов, судя по всему, вырубился…
 
 
*
— Ну чё, грю, будешь?.. Смори, полтинник накидываю…
 
Голопузов открыл глаза. В башке словно гальку прибой рассыпАл. Перед Ивановым носом покачивался мокрый стремновато бурый гандон, наполовину заполненный. Гандон нагло льнул к носу бойца.
 
Голопузов вскинул глаза. Над ним склонился какой-то кривоногий недомерок в ушитом бушлате. Тоже воин и тоже «черпак».
 
— Вот сцуко! — подумал Иван и рванулся с земли покоцать мчудиле морду.
 
Но не успел Голопузов выпрямиться, как удар прожег ему солнечное сплетенье. Кряхтя, Иван попер, согнувшись, вперед, потом, шипя, опустился на корточки.
 
— Ты мне щё покарябайся! К роже кидается!.. Всоси, кто ты и кто я! Включай голову!.. — боец говорил рассудительно, не сердито.
 
Голопузов тупо зарился на гармошки таких знакомых — не его ли уж, блин?! — сапог. Носок укреплен железкой. Ею сейчас вот и въехали…
 
— Чё, мои кирзухи попятил? — прохрипел Иван.
 
— Чё твои? Прикинь: ты же баба и хуже — ЖЕНЩИНА! Чё я у тебя попятить могу кроме целки?
 
При слове «баба» Голопузов копчиком понял, что должен снова бить, хотя сил на это и не было. С тревогой он ощутил, что трусы мокрые.
 
Мчудила опять начал мазать Голопузовское табло гандоном:
 
— Давай, чё грю! С проглотом. Обсосешь гандон — полтинник накину… Всё, бля, по-честному!
 
Голопузов ерзнул на корточках и тотчас почувствовал: что-то мешает ему впереди, что-то крупное. Воин схватился за грудь. Она была большая и мягкая. И их было, ой *баный, целых две!.. Коснешься таких в автобусе — хер сам собой в пупок закинется.
 
Самого хера, однако ж… В панике Голопузов цапнул себя между ног. Там было мокро, приятно, щекотно.
 
Фуя, однако, не было.
 
Немея от ужаса, рядовой провел ладонью по голове. Голова была «пустая», без шапки. Вернее, шапка была: длинных, жидковатых, впрочем, волос…
 
Иван беспомощно сел на жопу, вытянул ноги. Они были не в сапогах, а в драных колготках. Причем колготки оказались в крупную темную совершенно лядскую сеточку
 
Нормальные телки такое не надевают.
 
— Чё, жопу дерет? — мчудила с гандоном истолковал Ивановы действия совершенно по-своему. — Звиняй, метил-то правильно…
 
Видно, он и впрямь пожалел Ивана. Резинка упала Голопузову за спину.
 
— Подымайся! — заметил солдат. — Застудишь санузел…
 
Он протянул Голопузову руку:
 
— Кровит?..
 
Иван протянул свою и тотчас отдернул, глухо воя и давясь жиденькими соплями.
 
— Чё убиваешься, ты ж не целка была, — опять не понял солдат. — На-ка вот…
 
Сквозь слезы Иван увидел перед носом две купюры.
 
Стольник и полусотенная.
 
Бумажки трепыхнулись перед носом и упали ему на колени — вернее, повыше, где скользкая юбчонка на живот задралась, в самое ее черно-блескучее озерцо.
 
Иван поднялся, шатаясь. Солдат был на полголовы выше него. Простая зловатая ряха, подбородок тугой. А так не на что посмотреть.
 
— Чё хрусты топчешь? Богатая? — солдат поднял упавшие деньги, протянул Голопузову. Глянул попристальней. — Ты чё, не по этому делу, выходит? А чё махала мне? Живешь-то где?
 
Солдат подумал, что вы*бал честную, может, еще старшеклассницу и начал заискивать:
 
— Звиняй, если чё, облажался. Сама знаешь, мы ж все там голодные. Живешь где, говорю? 
 
И с надеждой:
 
— Ты не местная?
 
— Из Ивантеевки.
 
— О ё!.. Земеля! Значит, это… типа, все же РАБОТАЕШЬ?
 
Голопузов угрюмо молчал.
 
Солдат обрадовался:
 
— Я ж тож с Ивантеевки! Там-то ты где?
 
— Коммуны пять.
 
— Ёпс! Мой ведь дом! Слышь, а чё я тебя не видал?
 
— Мы год назад туда переехали.
 
— Значит, считай, заранее познакомились. Меня Иваном зовут.
 
Голопузов молчал.
 
— Чё все молчишь-то? Ты одна, без «мамки»[2], работаешь?
 
Иван молчал.
 
Другой Иван опять всё понял по-своему:
 
 — Типа, ты тока-тока?..
 
Голопузов кивнул. И вздохнул с громким присвистом где-то там внутри.
 
— Да лана, ты чё? Дело житейское… — заметил другой Иван.
 
(Будем называть его просто Ванькой, чтобы в дальнейшем не путаться).
 
— Ты где живешь-то здесь? Хату снимаешь?
 
— В общаге, — выдал Иван почему-то вдруг мстительно.
 
— Ху! С бабами! Я к те заходить бу…
 
— Меня выгнали.
 
— Во ляди! — Ванек скосорылился. — Чё, негде жить?
 
Голопузов кивнул. Он мудро подчинялся всегда обстоятельствам. Армия лишь укрепила его в этом правиле.
 
Ванька задумался:
 
— Ты ваще, типа, чистая?..
 
Кровь прилила к лицу, Голопузов опустил голову.
 
— Ну это… лана… Короче, как имя-то?
 
Иван представил вдруг ярко-ярко всё возможное свое будущее. Но понял: пути назад нет. Пока?..
 
Буркнул:
 
— Матильда.
 
— Круто! — Ванька всё ж таки не поверил. — Ну, лана, Мадя, раз хочешь так… Короче, есть у меня тут один на примете, пасу его: с хатой он, пидар. Не полезет к те и всё сделает для меня. Короче, у него скоко перекантуешься. А клиентов обеспечу вам…
 
Глаза Ваньки зажглись алчным пламенем:
 
— Бабло пополам, короче…
 
*
— «К тому пидару жирному, к Вовику, поведет. А чё не к Розе-то? Эх, у Розы фуй, она и сама меня вы*бет…» — размышлял Голопузов, плетясь за своим хозяином и ужасаясь новым мыслям — таким.
 
Украдкой и с тайной надеждой он всё трогал себя то за грудь, то там, где юбчонка.
 
Ванька заметил, остановился:
 
— Мандавохи?
 
— Чисто всё, — буркнул Голопузов. И не узнал своего голоса. Прооранный на плацу жиденький баритонишка походил теперь на хриплый густой бабский бас.
 
Словно ледяная игла насквозь проколола нутро Голопузова: чё ж теперь, навсегда вот так?!..
 
Может, ему и родить придется?..
 
Ванька помедлил, махнул рукой:
 
— Лана, поверю…
 
Снова зашагал впереди, чиркая по асфальту — черпаковыми! — набойками.
 
— «А я, типа, душары, чмырдяя вечного теперь?..» — Голопузов сделался вовсе убитый. С невыразимо жадной, укоряющей завистью следил он за горбом[3] на бушлате на Ванькином, за всей его небрежной, дерзкой повадкой бывалого солдапёра, которому через год — и на волю!..
 
— «А я?.. А мне?!..»
 
Если этот Ванька похож на него (а что-то говорило ему, что да, очень похож), Голопузов точно знал всё дальнейшее. Припрется щас к Вовику-пидару, будет драть там его, Голопузова, словно девку, на халяву, за просто так, да еще прикалываться, как тогда с гандоном. Поставит на счетчик и будет с «корней» армейских своих бабки стричь. А после, когда сам дембельнется? Продаст, как пить дать, тому же, лядь, Вовику — кирзу молодую приманивать.
 
Эх, накатить бы щас Ваньке этому по балде сзади — и ноги в руки! Да куда побежишь? Не домой же в драных колготках из армии возвращаться…
 
*
Они шли теперь вдоль забора их части. Значит, Ванька потащит его коротким путем к Вовику, по топким газончикам во дворах.
 
Свет прожектора стыл над крышами складов и автопарка. Дорожка за гаражами здесь всегда была почему-то или мокрой, или скользкой. Сейчас под ногами хрустел мартовский подмерзший к ночи снежок.
 
Главное, промахнуть теперь мимо пролома в заборе, через который и он, Иван, два часа назад удрал в самоход. Там часто дембеля тусуются, ман*дятся веселые девушки, скромные пидары с пакетами всяческих съестных приношений порой заявляются. Там ближе к ночи живой торг жрачкой, бабками, пойлом, телом и прочими чоткими анекдотами.
 
Ночной морозец подирал по ногам сквозь дырки в колготках, из шизды всё время сочилось — по капельке, но настойчиво.
 
Когда ж это он, Иван Голопузов, фуйни подхватить успел?!..
 
(Иван не ведал еще: он всегда будет давать теперь сок при опасности, а если шухер совсем беспредельный, то и срываться в визг. И каждый раз в этот миг ему остро понадобятся чьи-то спокойные, точно круг, крепенькие объятья…)
 
*
— Эй!.. — со стороны проема в заборе (солдаты называли его, как и самоволку, «проэбом») раздался негромкий, но внятный свист. — Стоп машина!..
 
Голос был тепловат и нежно любовен.
 
Ванька сквозь зубы блякнул.
 
Свист повторился громче и, показалось, ближе.
 
Со злой харей Ванька повернул к проэбу. Голопузов потащился за ним.
 
В проэбе маячила фигура в дембельской, еще не положенной по приказу фуре, заковыристо, кокошником выгнутой. Фигура была высокая, а бушлат внакидку и фура делали ее еще внушительнее.
 
— «Спиваков! — узнал Голопузов. — Значит, и Федосеев тут…»
 
 Ефрейтор Спиваков и младший сержант Федосеев были грозой их отделения, да и всего этажа казармы. Мозгом тандема был худой бойкий Спиваков, которого подозревали в жидовской крови, но он утверждал, что дед его был казаком. Спиваков отпустил тонкие тараканьи усики, отчего его губасто-бровастая смуглая рожа с вечной полуулыбочкой сделалась еще блудливее. Федосеев был выше его на полголовы, в полтора раза шире в плечах, но его курносая лобастая ряха, которой почему-то так хотелось сперва довериться, скрывала характер пусть и достаточно простодушный, но гораздо более упорный и сумрачный.
 
— Чё, Пузо, куда пылим? — спросил Спиваков. — Это ТВОЯ?..
 
Из-за стены в проэб выставился тотчас и Федосеев.
 
— Общая, — хмуро ответил Ванька.
 
— Я и вижу, что общая. Общая девушка, здравствуйте! — обратился Спиваков к Голопузову голосом диктора. — Не мелковат вам этот размер?
 
Он кивнул в Ванькину сторону.
 
— Не жмет? — подвякнул и Федосеев.
 
Они заржали. Вернее, ржал один Спиваков, Федосеев никогда не смеялся вслух, просто, лыбясь, посапывал.
 
— Чё, Пузо, отсосал тебе пидар тот? Забашлял? Чё ж, впадлу тебе «гражданским» (здесь: дембелям) девушку оплатить? — Спиваков снова сделался как бы серьезным. — Девушка, не беспокойтесь, мы ж понимаем: у вас работа такая. Любой труд у нас, Пузо, в чем?..
 
— В шизде! — почти неслышно, в сторону, выдыхнул Ванька.
 
— Чё ты при девушке, сука, ругаешься? — удивился  ефрейтор. — Девушка, он обидел вас?!..
 
— Мы его накажем, нах!.. — рокотнул Федосеев. — Пошел, сцуко, ко мне! Строевым, нах!..
 
— Грубый ты, Ермолай! — остановил его Спиваков. — На плацу, что ли, не наорался? Пузо наш спонсор щас, а ты с ним, как хам, обращаешься. Ты же не Белоснежка!
 
(Белоснежко был их отец-командир. Главным его приколом всегда оставалось натаскивать бойцов на дружное хором ему приветствие. Иногда по пятнадцать минут подряд они орали в ответ на его нарочито всё более тихое: «Здравствуйте, товарищи!» «Здра-жла-трищ-тан!»)
 
Федосеев зловеще сопнул. Спиваков протянул Ваньке руку:
 
— С отданием чести, пжалста…
 
Ванька вытащил из-под бушлата лопатник.
 
— Честь отдал! — поправил его Федосеев.
 
Ванька подмахнул руку в сторону шапки.
 
Спиваков не спеша распахнул лопатник, извлек банкноты:
 
— Итак, считаем. Стольник с нас — девушке. Девушка, хватит вам? Два нам с младшим сержантом за риск. Есть ведь, риск, девушка? А то две неделе назад Белоснежка, наша мать ее так командирша, про*бала здесь всем мозги из-за бойца Онищенко. Так что, Пузо, надеюсь, ты не повторил ошибку бойца Онищенко насчет безопасного секса?..
 
— Не матерись, — сопнул Федосеев.
 
— Безопасный секс, Ермолай — не мат, хоть и стоит его, а жгучая необходимость, как показала наша вся армейская практика. Вспомни-ка, Ермолай!.. А у вас, девушка, большая практика?
 
Голопузов молчал. Он думал про дальнейшее с ужасом.
 
— Тока-тока она… — заметил угрюмо Ванька.
 
— Ты — ДЕВУШКА?!.. — прикололся тотчас Спиваков. — Тогда, ДЕВУШКА, получи гонорар, заработал всё ж…
 
Спиваков вернул оставшиеся два хруста в лопатник и протянул его Ваньке:
 
— Копи кончу, боец! Родина-мать зовет, Вовик тебя ждать не будет…
 
Ванька хотел уже цапнуть лопатник, но ефрейтор отдернул руку:
 
— С отданием чести, ДЕВУШКА! А иначе за что же мы платим так щедро вам?..
 
Федосеев рассопелся до соплей на губе.
 
Ванька зло метнул грабку к башке.
 
*
«Вовик тебя ждать не будет»!.. Сами, лядь, начинали с Вовиком, самих, лядь, гоняли «деды» «подзаправить Канистру», сами половину хрустов заработанных отдавали дембелям. («Канистрой» называли за глаза Вовика за обильные телеса).
 
Тащась за «гражданскими» в их закут, Голопузов даже не заметил, что думает сейчас как бы за Ваньку, Ванька в нем пока еще говорит. А между тем, тот спокойненько у «проэба» остался.
 
Одно ему, реальному Голопузову, утешение было теперь: не в каптерку его вели, где после и другим на распыл понеслось бы, а в свою клетушку, в «схрон». Там уже две недели Спиваков с Федосеевым тусовались отдельно от остальных, дожидаясь «приказа». Милость такая, хата отдельная, дана была им от Белоснежки за большие заслуги в деле воспитания воинов.
 
Сейчас Голопузов почему-то вдруг вспомнил, как в первый раз после «самохода» к Канистре Спиваков с Федосеевым учили его «быть честным бойцом». Собственно, молодой Голопузов отдал им с первого заработка всё почти, как и полагалось. Только после третьего визита воин мог оставить себе половину, да и это всегда варьировалось доброй волей старших товарищей.
 
Тогда подлянку Голопузову кинул, собственно, сука Вовик: выдал на радостях, что солдат три раза его за час оросил, лишние сотни. Их-то как свои законные Ваня и утаил. В конце концов, итак оборзевшие Спиваков с Федосеевым уже два перевода от его родаков себе отогнали…
 
Наивный! В казарме таракана не спрячешь. Ночью Голопузова подняли и вместе с подушкой отконвоировали в сортир. Он сам достал хрусты из наволочки. При этом Спиваков приказал отдать и честь, «которой у тебя, оказалось, и нет ни фуя!»
 
После отдания чести Голопузов получил подушкой по репе и тотчас упал. Это Спиваков подушкой ему накатил, а Федосеев одновременно загасил в солнечное сплетение.
 
Голопузов лежал на мокром после мытья полу, еще не чувствуя, как мерзко липнет к спине белуха[4]. Спиваков присел перед его мордой на корточки, под задницу подбил себе подушку злосчастную. Удивительно: против обыкновения Спиваков молчал. Он долго, сосредоточенно и как-то даже задушевно исследовал физию мчудачка.
 
— Подними-к! — приказал потом Федосееву.
 
Тот липковатыми от свежего крема носками сапог поддел голову Голопузова под уши.
 
Кажется, Спиваков о чем-то задумался, что-то еще решал для себя, взвешивал. Потом вдруг разом отстал:
 
— Ладно, ползи на место пока, малой…
 
Боец хотел подняться.
 
— Ползешь, я сказал!
 
Так и дополз Голопузов в мокрой белухе до самой койки по избитому сапогами кафелю, бетону и дереву. Измызганную подушку волок зубами за край.
 
Только дополз:
 
— Чё, боец, прибурел? Чушком, бля, заделался? Ну-ка, стираться по-бырому!
 
Всю ночь Голопузов не спал.
 
Ох, не ведал Ваня тогда, как легко он отделался!..
 
*
Самым удобным в хате «гражданских» было то, что находилась она вне казармы уже, в пристройке к гаражам. Бетонная сараюшка, но с любовью рукастым Федосеевым обихоженная. Офицеры сюда не сунутся.
 
Голопузов здесь тоже не был еще. Две ржавые солдатские койки, две тумбочки между ними, два тубаря и верстак в углу. Обе дембельские парадки, точно иконы стиля, висели над подушками, чтобы было удобно рукой, как проснешься, огладить.
 
Суровый армейский дух разбавляли лишь фотки голых телок и полуголых качков.
 
Над койкой Спивакова (а над чьей же еще?) самая большая телка растянула руками нижние губы. Ее шизда сияла, как нетерпеливый розово-алый гаражик для игрушечных минимашинок.
 
В любой другой раз Голопузов такое бы заценил. Но сейчас…
 
Простодушный Федосеев уже властно погладил Ваню по заднице, однако изысканный Спиваков событья не торопил. Встал на койку коленом, сделал кольцо из рук и прижал его к «автохозяйству» настенной красотки: 
 
— Познакомьтесь! Ее Анита зовут. А вас как, общая девушка?
 
— Матильда, — опять вспомнил Голопузов свою отмазку.
 
— Заэбись! — удивленно сапнул Федосеев.
 
— Нефуево!.. — одобрил и Спиваков. — Сама придумала или «мамка» подкинула?
 
Только теперь Голопузов понял: нужно пороть отмазку, да и вообще легенду надо срочно творить, раз уж жизнь повернулась таким неожиданным боком. (Сказать себе «жопой» Иван почему-то тогда уже постеснялся).
 
— По серьезке, реально Матильда я.
 
— Мандильда! — неожиданно, может, и для себя громыхнул Федосеев.
 
Будь тут один младший сержант, всё бы и пошло с грузноватой простецкой веселостью. Но Спивакову это, видно, ломало кайф.
 
— Харэ, пускай будет,,, Мандя… Ну, Мандя, познакомься с Анитой, нашей подручной женой. Поцелуй ее!
 
Рук от красоткиной шиздени ефрейтор не отнимал. Целовать предстояло ТУДА. «Фуи вытирали, верняк, об нее?» — подумал Ваня. Глянец был мутноват.
 
Голопузов ткнулся носом в пах знойной креолки и хотел уже отдернуть голову.
 
— Не шланговать! — Спиваков оттянул пальцами кончики губ Голопузова, проник в рот.
 
— Язык покажь!
 
Голопузов высунул язык, и тотчас, не успел он дотронуться им до постера, ефрейтор резко, больно осадил его подальше от подлой картонки.
 
— Не слизни Аните шизду, Мандя! Ишь, вьюгА[5].
 
— Слышь, я теку, — попросил уже Федосеев.
 
Самое то было, что Голопузов не видел их лиц. Слова лезли в очумевшие Ванины уши кусками, трудными комками какими-то. Собственно, он не понимал смысла слов, ужасаясь лишь этим глумливым наполненным беспощадной похотью звукам.
 
— А мы ща проверим, не кипешись, товарищ младший сержант, — заметил ефрейтор. И потянул пальцем Ваню за губы влево.
 
— Гля, у меня пальцы тоже мокрущие все. А ведь я для тя, Ермолай, стараюсь!..
 
Эти слова почему-то сильно оцарапали Голопузова.
 
Всё так же ведя Голопузова за губу, Спиваков ткнул его рожей в распахнутые Федосеевские штаны.
 
— Уж раскрылся? Да она сама б тебе расстегнула, зубками…
 
— Чё прикалываться, Игорян? Выдерем и пошлем на фуй, козу!
 
— Не сечешь ты поляну, товарищ младший сержант! *бешься тупо, как товарняк ведешь… Дурило, может, те в жизни больше везуха такая никогда не выпадет! Женишься на своей, она самого тебя так взнуздает, так дрючить станет! Вспомнишь меня тогда!..
 
И добавил загадочно, со значением:
 
— Да поздняк будет метаться…
 
*
Услышь такое час назад, Голопузов   на все сто с этим бы согласился. Но теперь ему было не до мужских здравых резонов и расчетов хоть и постельных, однако же обязательных. Сердце в груди у него металось полузабитой крыской, и если б не просторные бабские буфера, оно точняк пробило б плоскую пацанскую фанеру и кровоточащим антрекотом шлепнулось бы на цементный пол!
 
Одна только мысль свербела в мозгу у Ивана: вы*бал его Ванька там, у забора, или, лядь, не успел? Эх, видать, все же трахнул, раз с гандоном к таблищу полез!.. И значит, теперь он, Голопузов — по понятьям уже не «девушка», и терять ему вроде бы нечего.
 
(В памяти всплыли Вовиковы слова, когда тот отсосал Ивану впервой: «Вот ты уже и не дэвушка!» Голопузов тогда чуть пойлом не поперхнулся).
 
Но теперь жуть от утраты главного причиндала плюс ужас от потери пацанской чести (всерьез и навечно) выбили из Ивана утробный и долгий стон. Он снова дернулся вцепиться в Спиваковскую ряху, хоть напоследок. А там пускай и замочат, не жаль!..
 
— Нетерпеж-пердеж, девушка? — сапнул Федосеев, всё поняв по-другому. И решительно, одним аккордом, сдернул трусы и колготки с Голопузовской задницы.
 
Тотчас и засопел еще больше, уже не смехом давясь, а отвращением:
 
— У, бляха-замараха! Засранка, нах!..
 
— Что, Ермолай, не так? От страсти обкакалась девушко? То-то я заметил: вонина какая-то от нее стремноватая… — Спиваков щелкнул упругим своим хером Голопузова по носу.
 
— Чё ржешь? Говнище в жопе конкретное и на булках тож! У, щемло, бля! Бля, я не буду!.. — угрюмо бухал младший сержант.
 
— Во Пузо расковырял! *бать — не служить, конечно! — Спиваков наигрывал хером по носу Голопузова и буквально весь скис от смеха.
 
— Его б самого, уэбка, сракой на два смычка! Весь кайф поломал, жопорванец самодельный!.. — гремел досадою Федосеев.
 
Спиваков потрогал мокрым чуть липким фуем Голопузовскую ноздрю:
 
— Не плачь, Ермолай! Давай ее вместе в *бач отхарим, одновременно, как Канистру тогда? Там, надеюсь, Пузо не наследил?
 
— Га… — Федосеев замялся, глядя, как ефрейтор лупасит лядь фуищем по носу.
 
— Чё не так, товарищ младший сержант? — прикалывался Спиваков, метя хером Голопузову в глаз.
 
— Сказанул! — возразил раздумчиво Федосеев. — У Канистры *бач — хоть слоном дери, а тут — баба! Бля, не поместимся… Тогда уж в очередь, Игорян…
 
— Ермолай! Я же долго е*бу. Ты глядеть обтрухаешься…
 
Что-то играло в плюшевом баритончике Спивакова такое — веселое, лукавое. Словно искры вспыхивали в ночи точками-коготочками.
 
— Да обляпался я, конкретно. Гля, Игорян!..
 
— Ну и чё? Она тебе лапу вымоет. Мандя не простая общая девочка, она же у нас, хоть и засранка, а рукомойница! Ползи к дяиньке, Красная Шапочка! Он пирожком тебя угостит…
 
При одной мысли, что придется теперь хавануть и говна (пускай, даже и своего), Голопузова замутило.
 
Лучше уж фуй сосать, лучше пусть жопу надвое раскроят эти гандоны, но только не это, не «шоколад»!..
 
Три недели назад он видел, как лахудра чистила свое говнище с фуя у бойца. Тогда Онищенко едва выбежал, судорожно зажав блевало.
 
А он куда ж теперь побежит, Голопузов-то?..
 
— Лана, сам вымою! — сказал сморщенным от брезгливости баском «товарищ младший сержант».
 
— Ох, Ермолай! Не поэт ты все-таки! Не поэт! Ты — про-заик!
 
— Про каких таких заек? — равнодушно «сострил» Федосеев, гремя рукомойником и бодро чавкая мыльной пеной.
 
Видать, Спивакову реально не покатило, что друган спрыганул с дистанции:
 
— Слышь, Ермолай! Ты б еще и ее подмыл! У меня хер заснет, пока ты с гигиеной своей, бля, чешешься…
 
— Лана-лана, нах! — уже совсем бодрячком откликнулся Федосеев. — Ща оба у нее в ротаке погреемся! Прокола не будет, не ссы…
 
В этот миг Голопузов так благодарен был Федосееву за его чистоплотность, что сам распахнул «*бач». Тотчас и ужаснулся, но было поздно: похожий на гневно вздувшийся боровик недлинный херок Федосеева впечатался точно ему в язык.
 
Голопузов испуганно сомкнул и уста и зубехи.
 
— Е*бать!!! — взревел Федосеев. — Кусается!!..
 
Иван панически распахнул снова варежку.
 
Вид у Голопузова был такой, что Спиваков на койку упал от хохота, дергался, аж повизгивал:
 
— Гля, Ермолай! Мало ей тебя одного! Напарника просит, акула голодная!..
 
Отдышавшись и востря длинноватый, не слишком-то толстый фуй, жестко добавил:
 
— Если чё, Мандя, клавиши[6] нам на память оставишь! Лучше бивни выплюнь сразу, сама!
 
Тон его был такой, что Ваня не «присцал» даже, а форменно обоссался!
 
Откуда-то из тьмы памяти выплыл гундеж болтливого Вовика (которого Канистрой и за пиздливость неуемную прозвали: гремит порожняково всегда). Гундеж был про то, что при отсосе, если в себе не уверен, лучше губехи на зубы натягивать: и колечко туже, и не цапнешь мясцо. Такое Вовик выдал как-то на изумление Ванино, что, типа, как это ты фуй в глотак себе допускаешь, не царапнешь его и сам даже навстречу не блеванешь?.. Тут-то Канистра, радостная, и загремела гнилыми своими профи-подробностями!..
 
Неужели не заспал Голопузов тотчас позорные пацану Вовиковы секретики?..
 
*
Да они толком и помочь сейчас не могли. В тугое кольцо изо всех сил натянутых на зубехи губ относительно легко вошел, хотя и с трением, лишь жесткий, без складок почти, боровик Федосеева.
 
— Ох бля, как целочку! Туго — прям школьницу!.. — младший сержант энергично засопел, задвигал тазом, царапая щеку Голопузова необточенной пуговкой на штанах.
 
— А заэбись! — озабоченно согласился и Спиваков. — Если *бач порвем, ты на ней женишься! Обязан будешь, как честный пацан.
 
— Бля-а!.. — Федосеев рассеянно хохотнул в ответ.
 
— Чё «бля»-то? — после минуты сосредоточенного федосеевского сопенья заметил ефрейтор. — Подвинься хоть, эгоист!
 
— Сам мчудак!.. — радостно задыхаясь, проурчал Федосеев.
 
Всё это время Голопузов чувствовал очень разное. Сперва казалось ему, что он в кабинете зубника и рот у него распахнут болью, как концертный рояль: распахнут фатально. Пусть сводит скулы, пускай слюна с подбородка бежит — изменить ничего уже невозможно!..
 
(Ну, про концертный рояль это я от себя добавил. Голопузов просто б сказал: ни вздохнуть, ни перднуть!)
 
Потом он как-то обвык, втянулся, расслабил губы и даже языком удивленно подергивал, словно лошадка ухом. Слюна и впрямь лезла с подбородка за пазуху, но острая горечь проссанной залупени куда-то ушла, растаяла в сырном вкусе-запахе общего теперь с Федосеевым рото-фуяльного месива. В сущности, было не так и страшно, не так и противно, только нёбо свербело слегка.
 
— Слышь, Ермолай, ты спустишь ведь щас! Ты ж скорый у нас на заправу!.. Слышь, вместе ведь добазарились!..
 
Честный Федосеев со вздохом выдернулся из Ивана, бросил гневно почти:
 
— Кой фуй «вместе»-то? Не видишь, бля: пасть у ней мелкая?!..
 
Спиваков погладил хером Голопузова по щеке:
 
— Девушка, расслабьте, плиз, ваш фуеебательный аппарат! Улыбнитесь нам! Жизнь, сами видите, так прекрасна и удивительна! Тока зубья, бля, в мозг себе лучше сразу забей!
 
Эту последнюю фразу ефрейтор произносил уже, можно сказать, на выдохе. Его хер не полностью, деликатно с угла, зашел в ротак Голопузова.
 
Еще более острый, чем у Федосеева, запах ударил Иванушку по ноздрям. Вкуса он, впрочем, уже не заметил.
 
— Полный вперед! — скомандовал ефрейтор, взяв Федосеева за рукав.
 
Тот недоверчиво потянул пальцами ротак Голопузова за свободный край. Иван инстинктивно расслабился и закрыл глаза. Словно во сне, ротешник его плотно заполнился нежно-крепким и слишком крупным, чтобы быть проглоченным. Беспокойно вел себя лишь боровик Федосеева. Спиваковский дрын стоял бестрепетной палкой, как часовой у знамени. В какой-то миг Голопузов и сам улетел от этой, блин, сюрности. Они все разом почувствовали, что составляют сейчас триединое целое. Это было какое-то теплое и в то же время острое, опасное, как путь по карнизу над пропастью, единение.
 
Голопузов, впрочем, перерешил всё по-своему: типа, парни не так, чтобы оказались совсем говно, стараются вот не порвать. Тоже своя неуклюжая, а всё ж таки нежность, внимание…
 
Стало тихо, только всхлюпывала слюна и «товарищ младший сержант» сильно сопел. Порой он как-то тревожно, вопросительно, очумело, по-лошадиному, всхрапывал и терся, терся хером о бестрепетный фуй ефрейтора.
 
Голопузов почувствовал, что и сам там, внизу, слезу вроде пустил в колготки. Испуганно, резко, словно сгоняя сон, распахнул глаза.
 
Напротив к стене прислонилась дверца шкафа с зеркалом. Видно, на помойке нашли. Да и как без зеркала там, где оперяются дембеля?..
 
Ефрейтор властно прихватил Федосеева рукой, вжал в себя. Парни впились друг в друга долгим, слепым, зажмуренным поцелуем.
 
Вернее, зажмурился Федосеев. Спиваков смотрел на него во все глаза, и взгляд у ефрейтора был какой-то просяще виноватый, беспомощный и одновременно властно зловещий, запёкшийся.  
 
Голопузов изумленно мыкнул. Дернул, гаденыш, зубехами.
 
Тотчас в кожу головы впилась ему тыща иголок: намотав заранее волосы Голопузова на пальцы, Спиваков отвел руку далеко в сторону.
 
*
Полчаса спустя Голопузова с липким от кончи личиком за дверь вышибли. Оба радостные, веселые, Федосеев и Спиваков даже водки ему в пластиковый стаканчик плеснули, «для дезинфекции».
 
Но провожать не стали: «Сама дорогу найдешь!» Явно было уже обоим не до него, Голопузова. Чё, и стремались, типа, его?..
 
Ну, стремались — не стремались, а оказались п*идарасами оба, сволочи свинорылые…
 
Кроме водки и спермы в этот мартовский лунный вечер в Голопузове не было ничего. Он окосел малехо и машинально брел по сколькой, хрусткой тропе к «проэбу». Думал, покачивая башкой, посапывая полудетской слезой обиды: «Пидары! П*идарасы, бля!.. Опусти-или!.. Вафелом сделали-и-и…»
 
Никогда бы раньше он не поверил, чтобы два пацана — и каких: «гроза взвода»! — могут так между собой «сосаться».
 
Впрочем, злорадство мешалось в Ване с тоской. Он-то кто сам? Защекан теперь — пускай и вынужденный. Хорошо хоть, фуфляк ему не прочистили. А может, и это тогда еще, за забором, Ванька сделать успел?..
 
Впереди захрустели частые шаги. В отсвете прожектора Голопузов различил коренастую колченогую фигуру капитана Белоснежко.
 
Фигура эта всегда вызывала у бойцов ассоциации со щипцами зубодерскими.
 
Голопузов машинально перешел на строевой шаг: строевик Белоснежка был просто отчаянный.
 
При виде Вани капитан, качнувшись вперед, вдруг резко замер и праздно, расслабленно приоткрыл ротешник.
 
В трех шагах от начальника Иван четко взбросил правую руку к башке.
 
— Ну, бля!.. Ты пьяная?!.. — почти восхищенно выдохнул Белоснежко.
 
Голопузов вспомнил, что теперь-то он женщина, и замер сам уже, совершенно потерянно.
 
— Я тебя спрашиваю: с кем ты пила, девочка? — сипел Белоснежко. Голос у него давно надорвался от громких команд. Самое удивительное: офицер никогда не матерился, и это делало его взыскания для воинов мучительно неуютными, бойцы душой страшно маялись от всякого его распекания. Сказать «бля» для такого человека при девушке — это было мелкое, но ЧП. Значит, Белоснежко впал в бешенство.
 
— Ты с кем пила, тебя спрашиваю?! — повторил сипло и как-то жалобно капитан. Мало ему, что Онищенко сифон подхватил…
 
Белоснежку вдруг осенило: ну конечно же, это «гражданские» оборзели!
 
Выкрикнув нетипичное для себя (он даже и не догадывался, НАСКОЛЬКО точное!) слово, офицер бросился к «штабу» двух «дембелей».
 
Голопузов ощутил себя, наконец, свободным. Иван кинул последний (ему думалось) взгляд на плоские крыши невысоких казенных зданий.
 
Свет прожекторов с плаца словно давил темноту, делал ее миражливо напряженной. Но там, выше этого света, четко стоял тонкой улыбкой в ночи месяц, похожий на обещание.
 
Инстинкт подсказал Голопузову: лучше всё ж таки сделать ноги.
 
И он побежал к «проэбу».
 
*
Каблучки на узких сапожках кололи лед, как лыжные палки. Бежать было удобно, удобней даже, чем в кирзачах. Жаль, буфера ехидно пошлепывали.
 
— «Надо лифчик другой раздобыть!» — подумал Иван. Еще Голопузов подумал о трансике Розе. Но теперь он, может, Розе вовсе не интересен, он не солдат, а баба. И всё ж таки…
 
Выскочив в пролом, Голопузов упал спиной на забор. Дышал тяжело, шаря в карманах своей бабьей куртки.
 
Так и есть! Его книжка с номерами клиентов и Розы — йок! Ванька, что ли, ее попятил?.. А сотик вчера разбил…
 
— Чё кого? Чё у нас по деньгам? — услышал Голопузов до боли знакомый бодрый, как поплавок, голос.
 
Ванька выпал из темноты слева. Он что-то жевал и лукаво, блудливенько зыркал глазами:
 
— Чё, грю, заработала? Дали бабла тебе эти животные?
 
— «Во дурак! — подумал вдруг Голопузов. — Я таким не был…»
 
— Ты ж им хрусты за меня сам отдал. Ща тревогу врубят! Шухер, короче… — выжохнул Голопузов.
 
— Чё так?! — насторожился Ванька.
 
— Белоснежка меня застукала. К ним понеслась.
 
— Кранты дембелям! — Ванька радостно стукнул башкой в шапке о забор.
 
— Где «кранты»?! Ща он казарму поднимет, бойцов считать. Тебя-то и нет!
 
— Бля! Тоже верно!.. Пересцал он с этим Онищенком. Сифон — это тебе не фуё-моё!.. «Плевок на знамя части», — во ведь как сказанул!
 
— Плыви до койки, солдат! А то по анализам затаскают. Столько в тебе и говнища нет, сколько им занадобится…
 
Ванька вдруг засмеялся:
 
— А ты ниче девка! Сечешь поляну!.. Служила прям!
 
— Типа того… Беги-беги, служивенький.
 
— Дык а чё,  у тя и телефона нет? Ну, сотового?
 
— Потеряла я…
 
— «Увели», скажи! Мне, что ли, для тя пикалку подрезать?
 
— Ага, и сядешь, как минимум, на «губу»… Сморя у кого попятишь…
 
— Мозгачка! — Ванька уважительно сплюнул себе под ноги.
 
— Да беги же, беги! Я тебя подожду. Мне теперь идти некуда, земеля…
 
— Не ссы, Мадя, прорвемся!.. — успокоил Ванька, очень довольный, и метнул свое тело в «проэб».
 
*
Оставшись один, Голопузов думал:
 
— «Ну и лана, баба я… Чё ж теперь? Главное, что живой…»
 
— Здра-жла-рищ-тан! — донеслось, приглушенное стенами, откуда-то.
 
— «Дрючит их Белоснежка! Ох, дро-очит!..» — подумалось Голопузову. Он улыбнулся, в общем, довольный, что все эти звуки его почти уже не касаются.
 
Всё дальнейшее Голопузов преотлично знал: с часок Белоснежка бойцов потерзает и отъ*бется. Тогда и Ванька вернется. В этом Голопузов уверен был на все сто.
 
Правда, подумалось: мужик рано ли, поздно ли, всё одно отхарит его во все дырки, и, может, даже «по круговой», то есть побывает в трех местах за один присест. «Ну дык, мне, типа, даже и интересно. Он — это почти что я. Трухаю с десяти, скажем, лет, и ничего, не помер. А это — та же дрочильня выходит, тока вдвоем… Так что вполне-вполне… А то и покатит вдруг…»
 
От этой мысли Голопузов всё-таки вздрогнул:
 
— «Может, я сплю? Может, это всё снится мне? Проснусь — ну хоть в табло сапогом пускай чвакнут, а всё-таки мужиком проснуться б! Буду ли мужиком?.. а?..»
 
Он глянул на месяц в небе. Месяц тонко, остренько слева стыл. Бабушка говорила, вспомнил он, что если месяц слева, то ничего не получится. А если справа — всё будет чики-чик.
 
— «Значит, чики-чик уже не будет… Вот же ведь! Хоть бы я Аллой Пугачевой переродился, а то солдатской подстилкой, лядь! А домой? Значит, и не вернусь уже? Никогда своих не увижу?!.. Не поверят они, скажут: не бывает, чтобы в армии человек пол сменил. У нас же Россия, а не Таиланд, не эта… не Голопупия…»
 
Ваня снова стал рыться в памяти: где прокололся, где дал возможность судьбе кинуть такую подлянку?
 
Главное: как бы исправить всё?..
 
В седьмом классе Иван купил колоду карт с голым бабьем и особенно часто дрочил на одну, с огромным, как фуй, темным клитором. Только весной узнал, что работал всю зиму с трансом, можно сказать, почти с пидаром!
 
Ох, и испугало это его!.. А тут еще Витька всем растрепал его тайну, и до летних каникул одноклассники дразнили Ваню «извращем». Старшие пацаны оглядывались на него, примериваясь: что, и правда, уже извращ?..
 
Как это было давно! И какой же он был на самом деле счастливый тогда!.. А ведь хотел, ведь хотел же перед Восьмым Марта им всем назло повеситься!..
 
*
Голопузов прислонился к забору. Ему вспомнился дом, он закрыл глаза. Глазам сделалось горячо, ноздрям — как-то липко.
 
Вспомнил он бабушку, которая креститься его учила, и родителей, вечно на взводе (всё грозились закрыть фабрику, где оба работали), и Витьку (с ним вместе дрочили), и Светку из 8-го «Б» (ее они с Витькой вместе впервой оттрахали)… И много чего еще дорогого, теперь невозвратно ушедшего, вспомнил за этот час-полтора Иван…
 
Думать о будущем было слишком страшно и муторно, и он уходил в прошлое, зарывался в него с головой, как в одеяло — как в нору с ему одному ведомыми ходами. Почему-то армию Иван вовсе не вспоминал, ее сейчас как отрезало.
 
Вдруг Голопузову показалось: кто-то рядом стоит. Он приоткрыл слипшиеся от слез веки.
 
Нет, не было никого…
 
Захотелось проссаться. Там, внизу, где теперь всё было совсем другое — напирало и жгло. Голопузов попытался мочиться стоя, но лишь обрызгал колготки и тотчас присел.
 
Мочи накопилось много, она бурно журчала, убегая под забор во тьму.    
 
Голопузов не подумал, но ощутил: так убегает жизнь!
 
И еще он подумал: не стряхнешь теперь. Бабы ведь и спереди подтираются. А он, а ему — чем теперь?..
 
— Чё, ты как кобел, стоя пыталась сцать? — услышал он над собой Ванькин голос.
 
Голос был удивленный, может, и восхищенный чуть-чуть. Во всяком случае, сильно заинтригованный.
 
— Фуйня всё. Есть бумажка-то?..
 
Ванька полез в карманы:
 
— Прикольненько!..
 
Кроме жесткой пачки с тремя сигаретами бумажек у солдата не оказалось.
 
— Само высыхнет!.. — пообещал за природу Ванька. И потянул воздух ноздрями:
 
— Слышь, бля, я еще хочу!
 
— Я обоссамшись, — напомнил сдержанно Голопузов.
 
— Вот я и хочу, бля! Интересно ведь…
 
— А бабки?
 
— Какие, бля, бабки?! Я те крышу организую! Гы, может, поженимся…
 
— Лады, раз не брезгуешь… — Голопузов хихикнул насмешливо. (Лично он бы такое «елочке» предложить побрезговал).
 
— Я теперь это… спереди… — Ванька косолапо, мужски пиханул плечом Голопузова, вжал в забор.
 
Дышал громко, часто и — сейчас — преданно, от бушлата весь мягкий, ватный, такой домашний и тепленький. В конце концов — просто его двойник!
 
Голопузову стало страшно, но всё-таки интересно.
 
— Погрею!.. — пообещал Ванька и куснул Голопузова за ухо.
 
Однако шершавая солдатская рухлядь только царапала Голопузова между ног.
 
— Погоди, погоди! — шептал Голопузов, вихляясь.
 
— Сама расстегни!.. — пер на Голопузова, в Голопузова уже сквозь взмокшие ткани, Ванька.
 
Хер так натянул ширинку, что мешал расстегнуть ее. От возни Голопузова Ванька больше лишь возбуждался, стал как пьяный, даже языком ворочал с трудом.
 
— Ну чё, ну чё ты… как жук в говне, копаешься?.. — цапнул лапой себя за ширинку сам и пуговицы чуть не содрал.
 
Голопузов всем низом тела, да и носом, ощутил потекший вонючий жар.
 
— «Ща проверим, девочка ли я?..» — подумал Голопузов с холодным цинизмом, словно сигаретку углом рта защемил, и мысленно ухмыльнулся себе.
 
Этой его усмешки слепой от похоти Ванька, конечно же, не заметил. Он именно засадил грубо, ошалело, на ощупь ткнув дрын в скользкое бабье привычное ему месиво.
 
*
Сперва Голопузов ощутил в самом низу живота тугую, настойчиво прущую в него боль. Опять остро захотелось проссаться. Голопузов почти сомкнул ноги. Не тут-то было! Ванька рассопелся, вошел в раж, пот тек по его лицу, от бушлата пер терпкий пар.
 
Ногой в сапоге он шорхнул Голопузова по драным колготкам. Тот чуть пообмяк, и хер солдата плотно вошел в Ванину новенькую шизду, вошел по корень. Здесь хер усердно, требовательно, как торжествующий ревизор, заработал.
 
— «Ковыряха, бля!..» — подумалось Голопузову. Но беззлобно: стало вдруг щекотно, тепло и приятно, и как-то по-особому ПОЛНО, словно у него самого опять фуй отрос и поднялся.
 
Они стали как одна буква «Н», когда-то в детстве Голопузовым виденная, наверно, в учебнике истории: два человека взялись там за руки. А у них с Ванькой, у двоих страшно близких сейчас людей, был один дрын, зато и шизда в комплекте! Именно: одно целое!
 
Но самое то было, что Голопузов узнал свой хер, как раз у него там шишечка всегда в такие минуты намечалась над яйцами!
 
Голопузов подумал, что Ванька не хуже него, наверное, им, тварь, работает! Стало странно путано: и горестно, и смешно — и гордость ревнивая, болельщицкая, в нем открылась.
 
— «Давай, давай, парень! Подольше, бля!» — то ли вслух шептал он, то ли на ухо кто-то сбоку ему самому наговаривал.
 
Голопузов подумал: от*ебет его Ванька и «выбросит», и растворится в бесконечной шеренге солдат, у каждого из которых — чужой, не родимый фуй!..
 
И тогда-то что?..
 
Голопузов жадно обхватил Ваньку за задницу:
 
— Потише, потише, давай, боец! Спустишь, а то…
 
— Опытная?.. — задыхаясь, проурчал Ванька, чуть сбавляя темп.
 
Голопузов уткнул мокрое от слез лицо в мягкий, ватный рукав *бущего.
 
Какое-то время они словно вальсировали, оба растворившись, каждый по-своему, в азартной, злобно хмельной волне.
 
Голопузов первым понял, что Ванька будет сейчас кончать, и упал в панику. Когда тот стал бить хером, вытягивая его почти наружу и с силой вгонять, и снова тащить назад, Голопузов представил, что Ванька просто с ним расстается.
 
Вот оно, вот оно, прощание с фуем: наступает, подступает, наступило уже!..
 
Голопузов впал в панику, он вопил, дергался вслед за ускользающим ТВЕРДЫМ ТАКИМ, СВОИМ, и бросался на него, как на штык. Словно он смерти сейчас искал.
 
— Уууу!.. — взвыл Ванька отчаянно и захныкал, как пацан, вослед хлынувшей малафье.
 
Ванька навалился на Голопузова, весь дрожал. Хер его еще не опал, не хотел выскальзывать из так бурно обжитого домика.
 
После взрыва взаимной истерики, отчаяния почти, Голопузов тоже притих. Странная мудрость овладела им. Он смиренно, нежно, благодарно, по-доброму с Ванькой, с собой прежним, сейчас расставался…
 
Кажется, в этот миг он прозрел, понял и простил всю жизнь, и свою, и его, на годы вперед; воспарил над огнями и крышами.
 
Голопузову показалось: кто-то дышит ему в висок. Он нехотя приоткрыл глаза, но ничего не увидел кроме Ванькиного завернувшегося уха под волглой солдатской шапкой, но увидел это отчетливо: месяц над ними встал.
 
Ванькин хер чуть опал. Ванька, как на постели, в жадной надежде, ерзнул. И пробормотал то ли сонно, то ли с восхищением, и уж точно беспомощно:
 
— Ты такая, бля… ты такая горячая!.. Никада такой не было!.. Шизда, прям ну С РЕЗЬБОЙ бля-нафуй, прям перченая!..
 
Голопузов подумал вдруг: вот кто спасет его из болота армейской жизни! Вот этот *бливый лопух…
 
*
Впереди их ждало много радости, много горя и испытаний, много волнений и нужных и ложных. Но главное состоялось. И я вижу некую мистику в том, что Ванька, который заходил ко мне «подработать», не расстался с тем, кого в простоте душевной он всю жизнь называл Матильдой, — точнее, Мадей (да и Мандей потом, с легкой руки Спивакова, естественно).
 
Что ж, счастья им в их далекой, в их экзотической Ивантеевке!
 
15.12.2019