Лисы

Глава 1
Акулы

Сейчас полночь, и я, стоя на углу одной из пустынных улиц южного Лондона, наблюдаю за
тем, как рент-боя снимает акула. Не та, которую я ищу, однако этот человек тоже хищник. Он
задает рент-бою слишком много вопросов, пытается сбить цену до минимума, грозится уехать,
если мальчик не согласится. Все ради манипулирования. Акулам не нужен дешевый секс. Им
нужны правильные ответы. Кто-то, кого они смогут контролировать и унижать.
Когда Дашиэля начинало совсем тошнить от его работы, он уводил меня на прогулку по
улицам, где вместе с другими рент-боями продавал себя. «Все блестки Лондона – здесь», –
говорил он мне, показывая на мальчиков, которые выглядели как мальчики, и на мальчиков,
которые выглядели как девочки. Я краснел в темноте, хотя в то время еще не понимал, почему. Я
знал только, что некоторые кажутся мне красивыми, особенно те, что больше походят на девочек.
Потом он рассказывал мне про акул, про то, как их влечет к этим блестящим улицам и
населяющим их существам – как настоящих акул влечет запах крови.
Не все клиенты акулы. Некоторые из них обычные рыбы. «В основном безобидные», как сказал
бы он. Если ты хочешь выжить, то должен научиться определять разницу.
Я не всегда понимал, о чем говорил Дашиэль. Он говорил о многих вещах. Возможно, потому-
то мы с ним и сдружились – ему был нужен тот, кто его слушал бы, а мне – кто разговаривал бы
со мной. Но это неважно, почему мы стали друзьями. Важно, что мы ими были, пусть со стороны
это и казалось неправдоподобным и странным.
Теперь я только тем и занимаюсь, что перебираю в памяти все наши разговоры. Все, что он
когда-либо говорил, приобрело для меня абсолютную важность, потому что я, кажется, начал
понимать нечто такое, чего не понимал раньше. Секс не всегда просто секс. Иногда он никак не
связан с желанием. Иногда его единственная цель – получить власть и контроль. А иногда – кого-
нибудь уничтожить.
И я не хочу, чтобы уничтожили кого-то еще.

***
Мальчик, за которым я наблюдаю, немного похож на Дашиэля – такие же большие черные глаза и
копна спутанных темных волос. Это единственная причина, по которой я шел за ним. Здесь полно
и других ребят – и девчонок тоже, – которые, рискуя собой в темноте ночи, продают то
единственное, что у них еще есть.
Я бы хотел следить за всеми акулами, которые кружат на этих улицах. Я бы хотел уничтожить
их. Но я не могу. Не могу.
Спустя десять минут мальчик практически умоляет акулу разрешить ему сесть в машину. Он
просто хочет, чтобы это закончилось – и ничего больше. Он не понимает, что происходит, и
почему этот человек изматывает его.
Не так ли все произошло с Дашиэлем? Быть может, он знал, что умрет, но дошел в тот момент
до точки, где у него осталось одно желание: чтобы это просто закончилось.
У меня сжимается сердце. Больно. Я зажмуриваю глаза и сосредотачиваюсь на мятом блокноте
в своих дрожащих руках. На причине, по которой я блуждаю по улицам среди ночи.
Я делаю это ради него.
Боль медленно отступает, но полностью не уходит. Быть может, она останется со мной
навсегда.
Когда машина с ними двумя трогается с места, я беру себя в руки, чтобы записать ее модель и
регистрационный номер. Отдельно отмечаю, что в багажнике хватит места, чтобы запихнуть туда
тело. Цвет записываю, как просто темный. В ослепляющем свете уличных фонарей сложно
угадать, какого цвета что бы то ни было. Даже снег кажется оранжевым, а не белым. Судя по
номеру, машина новая, а тихо жужжащий двигатель – электрический.
Машина с мальчиком проезжает мимо меня и так близко, что я, кажется, успеваю перехватить
его взгляд. Я отступаю поглубже в тень и торопливо заношу в блокнот краткое описание акулы и
направление, в котором они уехали.
Увидев его в профиль на пассажирском месте, я понимаю, что он хотя бы выглядит
совершеннолетним. Многие из тех, кто продает себя на этих улицах, такими не выглядят и не
являются. Многим совсем мало лет.
Я хотел бы помочь ему. Я хотел бы помочь им всем. Но могу только стиснуть зубы и надеяться
на то, что завтра он не станет очередным мертвым телом, брошенным на пустыре.

Глава 2
Мики. Эй, Мики!

Часом позже я выхожу к реке. Улицы опустели. Фонари, моргая, по очереди выключаются, и все
вокруг погружается в темноту. Мимо пролетают машины, и звук набирающих обороты моторов
напоминает странную музыку, искаженную ночью. В воздухе медленно кружатся крупные хлопья
снега, такие же колючие и холодные, как сверкающие в черной вышине неба звезды. Я смахиваю с
волос снежинки и на ходу накидываю на голову капюшон толстовки. Вчера я обменял свое пальто
на полканистры бензина и зарядку для телефона – вещи, которые мне очень, отчаянно были
необходимы. Потому что в последнее время я совсем перестал о них вспоминать.
Вчера я впервые за несколько недель отважился выйти наружу. Впервые съел что-то не
холодное и не из банки. Впервые понял, что жизнь продолжается, даже если ты не являешься ее
частью.
Горе шокирует, но порой из-за него ты чувствуешь себя таким холодным и онемелым, словно
сделан из льда.
А лед всегда раскалывается, не предупреждая. Внезапно.
– Хочешь чего-нибудь? – Бархатистый голос девочки не сочетается с ее бесцветной улыбкой и
трясущимся телом.
Ей нужно пальто больше, чем мне.
Ее волосы повлажнели от снега, кожа бледная будто лед. Она выходит из-под
железнодорожной арки, ошибочно приняв мою остановку за интерес.
Я украдкой оглядываюсь. С ней никого. Дальше по дороге припаркован автомобиль с
тонированными стеклами, где, как я подозреваю, сидит и наблюдает за нами ее сутенер. Только я
сомневаюсь, что его присутствие делает ее жизнь хоть сколько-нибудь безопасней.
Вокруг нас взрывается ледяной ветер. Дорога идет параллельно железнодорожной эстакаде, и
мимо с грохотом проносится поезд.
Девочка поглядывает на меня, склонив голову набок. Ждет ответа на свой вопрос.
Я мотаю головой, пряча лицо за капюшоном. Единственное, чего я хочу – чтобы мой друг
вернулся, но этому случиться не суждено.
Моя единственная цель – найти того, кто убил его. Акулы, на которых я охочусь, и
воспоминания – вот и все, что у меня осталось.
Блокнот впивается мне в бедро, когда я засовываю руки поглубже в карманы и снова пускаюсь
в путь.

***
В половине первого я наконец вижу нужную мне акулу – о которой Дашиэль рассказывал больше
всего. Вокруг сейчас совсем никого, хотя несколько ребят еще сидят, мокрые и дрожащие, на
тротуаре. Остальные ушли домой – те, у кого он есть, и кто может себе это позволить.
Я замечаю Донну, одну из подруг Дашиэля, шагающую босиком по другой стороне улицы.
Дашиэль говорил, некоторые девчонки где-то рядом снимают вместе жилье. Она, должно быть,
идет домой.
В ее руке болтаются шпильки, пока она покрепче запахивает свое коротенькое пальто. Платья
под ним почти и не видно, но оно сверкает черным всякий раз, когда мимо проезжает машина и
озаряет ее светом фар.
Дашиэль несколько недель назад познакомил нас, и, пусть я ни разу не обмолвился с ней ни
словом, она поднимает руку и машет мне. Даже через улицу видно, что улыбка на ее лице
невеселая.
Моя акула все кружит. На Донну, пока она проходит мимо, он и не смотрит. Думаю, ему
нужны только мальчики.
Я держусь немного поодаль, где тень. Мы у реки. Пространство слишком открытое, и
спрятаться особенно негде. Если он заметит слежку, то скорее всего уйдет.
Эта акула пугала Дашиэля больше всех прочих. Он редко по-настоящему снимает рент-боев,
но ему нравится разговаривать с ними о том, чем они не против заняться, выспрашивать,
насколько далеко они готовы зайти, знают ли, что такое игры с удушьем, нравится ли им, когда
чуть-чуть больно.
Он худой и высокий. В коротком пальто. Черном, вроде, и всегда застегнутом на все пуговицы.
Сегодня на голове у него темная бейсбольная кепка, под которой виднеются короткие, редкие
волосы, липнущие к черепу даже в отсутствие снега или дождя. Матово-желтая кожа и маленькие,
как булавочные головки, глаза придают ему жутковатый вид манекена. Или куклы. Кукольник –
так я называю его про себя. Не знаю, сколько ему. Тридцать, сорок, пятьдесят? Иногда судить о
возрасте сложно. Но опять же, мне сложно судить о многих вещах.
В тесное пространство автобусной остановки из плексигласа набилось пять или шесть
мальчишек и девочка. К ним акула не сунется. Он подходит лишь к тем, кто сам по себе, к
отчаявшимся на вид – настолько, что им уже все равно. Миновав остановку, он продолжает путь,
не обращая внимания на предложения, которые летят ему в спину.
– Эй, Локи! – доносится крик со стороны остановки.
Зовут на сей раз не акулу. Зовут меня.
Я вижу остроносое, остроскулое лицо Дитера, и у меня падает сердце. Надо было держаться
тени.
– Локи! – орет он. – Иди сюда!
Мое имя вовсе не Локи, но Дитер упорно зовет меня так, словно я – концовка какого-то
известного ему одному анекдота.
Моя акула направляется в темноту деревьев, высаженных там, где дорога становится
набережной. Я бы лучше пошел за ним, чем разговаривать с Дитером, но что-то останавливает
меня, и я, перейдя дорогу, становлюсь около остановки. Моя голова опущена, чтобы никто не
глазел на мое лицо. Они, наверное, все равно глазеют, но мне, по крайней мере, не придется
этого наблюдать, если я буду смотреть на свои потрескавшиеся «мартинсы». Они велики мне, но
это значит лишь то, что у меня есть возможность надевать по три пары носков.
– Локи, ты ведь еще чинишь всякие вещи? – спрашивает Дитер, и в поле моего зрения
пробирается его длинный и тонкий палец.
Я делаю шаг назад на случай, если он попытается дотронуться до меня. Я не боюсь его, пусть
он и на полголовы выше моих пяти футов девяти дюймов с ботинками. Он тощий, как его
каблуки-шпильки, под кожей явственно проступают кости. На нем кудрявый белокурый парик.
Ему нравится притворяться, будто это его настоящие волосы. Как-то раз я сказал, что это
неправда. Дитер попытался ударить меня и пригрозил столкнуть в реку. На него я совсем не
поднимаю глаз.
– Мики падал недавно в обморок и шлепнулся задом прямиком на свой сотовый. Мики,
покажи ему телефон.
Мальчик, которого я сперва принял за девочку, встает, опираясь о плексиглас. С некоторым
трудом вытягивает сотовый из кармана белых, расшитых блестками шорт. На одежде у него
засохшая кровь, а запястье сильно ободрано. Он словно бы не в себе.
Внешность у Мики довольно-таки андрогинная, и, окинув взглядом его длинную стрижку,
тесные шорты и гладкие, стройные, бесконечные ноги, я понимаю, что никого прекраснее в жизни
не видел.
– Экран раскололся, – говорит он сквозь клацающие зубы.
У него акцент. Но какой? Австралийский? Американский? Его пошатывает, пусть он еще и
опирается ладонью о плексиглас.
Теперь, когда он глядит на меня, поднять на него глаза и как следует рассмотреть не
получится точно, но мне хватило и того беглого взгляда, чтобы запечатлеть в памяти все детали.
Потом я занесу их в блокнот. Его волосы мягкими волнами прикрывают уши. Светлые, почти
белые. Хотя я не уверен, что это естественный цвет. Подбородок заострен, а вокруг глаз столько
мейкапа, что, какого они цвета – не разобрать.
Губы у него синие, но от холода, а не от краски. Он, наверное, страшно мерзнет – одежды на
нем еще меньше, чем на девочке, которая встретилась мне под железнодорожной аркой. На
других по крайней мере надеты штаны и более плотный верх. Мики же выглядит так, будто
находится не на улице, а в ночном клубе.
Из-за него мое сердце начинает биться быстрее.
Я быстро смаргиваю эту мысль. Вот только… Это не мысль, а факт.
Который я не занесу в свой блокнот, но буду вспоминать каждый раз, когда стану
просматривать свои записи. Каждый раз мне будет представляться его лицо.
Я краснею.
Черт. Вот бы избавиться от подобных реакций. Похоже, мозг выбирает тех, из-за кого твое
сердце сделает кувырок, в совершенно случайном порядке.
Осторожно, стараясь не задеть его пальцы, я беру с его дрожащей ладони сотовый. Это старый,
побитый айфон. Экран сплошь покрыт трещинами, но на первый взгляд повреждения только
внешние. Скорее всего, понадобится только новый экран. Такое я починить сумею. Я перебираю в
памяти телефоны, коллекцию которых собрал у себя в бассейне. Кажется, подходящий экран у
меня есть.
Я киваю. Кладу телефон в карман и, подняв глаза, вижу, что Мики как-то озадаченно на меня
смотрит.
– Локи наш местный савант. Это значит умственно отсталый, но со способностями в какой-то
определенной области, типа электроники, – драматическим шепотом объясняет Дитер. – Он не
умеет поддерживать разговор. Но доверять ему можно, – говорит он Мики. – Не думаю, что он
вообще понимает, как красть.
Столпившиеся вокруг него мальчишки смеются. Я не приглядывался и не знаю, есть ли среди
них знакомые лица.
Иди к черту, Дитер, несчастно думаю я. Одно дело, когда твое сердце ведет себя
непредсказуемо из-за кого-то, с кем тебе не только ничего не светит, но кто живет даже не в
твоей реальности, кто забудет о твоем существовании, стоит тебе уйти, и совсем другое – когда
тебя перед ним высмеивают.
– Сколько? – спрашивает у меня Мики. Мне приятно, что он оставляет комментарий Дитера
без внимания и, похоже, не беспокоится, как бы я не украл его телефон.
Я пожимаю плечами. Денег я, в общем-то, не беру. Чаще всего меняюсь. Пусть даст, что не
жалко, и все.
Мики хмурится.
– Когда будет готово?
– Завтра, – отвечаю я в землю. – В кафе на Бридж-стрит.
– Хорошо.
Я разворачиваюсь. Мне отчаянно хочется поскорее уйти. Свою акулу я упустил, но все равно
отправляюсь к набережной. Подальше от чертова Дитера и его маленькой свиты.
– Погоди! – слышу я за спиной голос Мики. – А во сколько?
Американец. Акцент у него точно американский.
– В полдень, – отвечаю я, внезапно мечтая превратиться в ковбоя с глубоким голосом и
сладким, тягучим выговором, как у него.

***
Я бегу к деревьям и останавливаюсь только у самой воды. Перегнувшись через ограждение, я
смотрю, как черная река катит крупные волны, гладкие и мощные точно мышцы. Оглядываюсь,
но акулы нигде не видно. Я один.
Разбежавшись, я запрыгиваю на наклонное ограждение набережной. Грациозности во мне нет,
но я быстрый и легкий, как кошка. Я иду с раскинутыми для баланса руками, слушая тихий
шелест воды, перестук колес последнего поезда, убегающего на запад, и несмолкаемый гул
лондонских магистралей. Странно, если подумать, но это такой умиротворяющий шум. Я знаю,
здесь – как и везде – нисколько не безопасно, но иногда ощущаю себя в этом месте, как дома.
Сравнить не с чем, потому что другого дома у меня нет.
Минут через пять боль в сердце становится почти что терпимой.

Глава 3
Нора

Моя нора находится в заброшенном плавательном бассейне на окраине города южнее реки.
Снаружи здание выглядит так, словно вот-вот обвалится, но, если не считать груды отколотой
плитки на дне самого бассейна, то в целом оно в порядке.
Я живу здесь вот уже почти целый год. Сплю в гулком помещении душевой, где в одной из
туалетных кабинок еще работает смыв. Остальные унитазы, чтобы не воняло канализацией, я
завалил камнями. В одной из раковин еще есть вода, но бойлер, конечно, давно отключен,
поэтому зимой, чтобы вода не застыла, я оборачиваю трубы газетами. Когда я моюсь, ковшом
выливая на себя ледяную воду, то каждый раз представляю, будто плаваю в бирюзовом
тропическом море с огненным шаром солнца над головой. И это срабатывает. Чаще всего.
Воображение – это, наверное, лучшее, что во мне есть.
Моя кровать представляет собой большую коробку из-под холодильника размером в мой
полный рост, набитую коллекцией покрывал. Самые мягкие – и мои любимые – шерстяные. Их
подарил мне Дашиэль. Прошлой зимой, когда у меня не было безопасного места для сна. Не
знаю, где он их раздобыл.
Я живу в бассейне не один. Еще тут есть военный ветеран Майло, который живет в просторном
зале бывшей турецкой бани. Мы с ним присматриваем друг за дружкой. Вроде как. Время от
времени появляются и другие люди, но у нас с Майло самые лучшие помещения, остальные
разгромлены, слишком открытые или холодные, поэтому постоянно в бассейне живем только мы.
Когда я нашел это место, то врезал в тяжелую дверь своей душевой с десяток замков. Я
установил замки и на двери Майло – в основном затем, чтобы он разрешил мне остаться. В конце
концов, он поселился здесь первым.
Здесь я чувствую себя в безопасности. Настолько, что сплю, не боясь, что во сне на меня кто-
нибудь нападет. Очень долго это было главной моей мечтой – спать без постоянного страха.
Безопасное, теплое место. Что еще надо для счастья? Может, немного еды. Чистая вода. Друг?
Не знаю. Думаю, порой нужно довольствоваться тем, что уже имеешь. Есть же предел желаниям,
верно? Пусть недолго, но я был счастлив. Когда Дашиэль был жив, я был счастлив. И за это
воспоминание можно держаться.

***
На следующее утро, сидя в теплом коконе покрывал, я просматриваю записи, которые сделал
минувшей ночью. О двух акулах, за которыми я следил, о мальчике, который уехал с одним из
них, о Мики…
Мое сердце начинает биться быстрее.
Он не похож на Мики. Это имя не подходит ему. Не знаю, почему мне так кажется.
Пытаясь отвлечься, я рисую карту своего ночного маршрута, отмечая красным места, где я
ждал, и время, когда там появлялись акулы, но мои мысли то и дело возвращаются к автобусной
остановке. Словно тот момент был важной зацепкой. Что совершенно не так. Это просто гормоны.
Дурацкие гормоны, и все.
Досадуя на себя, я заново перечитываю описание Мики. Мои описания должны быть простыми
и объективными, но это похоже на список пополам с пожеланиями: длинные ноги, светлые
волосы, красивый, андрогин, слишком много мейкапа, американец, голодный или под кайфом
(?), с травмой, старше или младше меня – не уверен – и, надеюсь, не дружит с Дитером.
Мне надо думать о более важных вещах – об акулах, о Дашиэле. Разрабатывать планы.
Пытаться докопаться до истины. Список акул должен быть полным, а их передвижения –
задокументированы. Иначе полиция не воспримет меня всерьез. На данный момент
расследование зашло в тупик. Никто не знает, какая у Дашиэля фамилия, есть ли у него
родственники или откуда он родом. Подобные вопросы мы здесь друг другу не задаем, а полиции
тем более нет никакого дела до рент-боя, личность которого невозможно установить.
Они даже не опросили свидетелей. Не совершили ни одного ареста. Сообщения об убийстве не
было ни в газетах, ни в новостях. Всем плевать. Никому нет дела до лишних людей, вроде меня.
Дашиэля словно и не существовало никогда в большом мире, и я не могу с этим жить.
Поэтому мне нельзя писать всякие глупости и грезить о мальчиках, из-за которых мое сердце
начинает биться быстрее. Которых я не знаю и никогда не узнаю.
Я откладываю блокнот и вспоминаю улыбающееся лицо Дашиэля. Он всегда улыбался. Мне
сложно визуализировать его, продающим себя на улицах. Наверное, оттого, что я ни разу не
видел, как он это делал. Он брал меня с собой только в свои свободные ночи. Я представляю
вместо мальчика, за которым следил вчера, Дашиэля, а вместо безымянной акулы – его убийцу.
Представляю, как ему не хочется умирать, как он кричит от страха и боли. Я захожу чересчур
далеко. Боли так много, что я накрываюсь покрывалами с головой, задерживаю дыхание и
отгораживаюсь от всего.
Мне больше нельзя так делать.
От этих мыслей не становится лучше. Даже на самую малость. Они не помогают. Ими ничего
не исправить.
Ничего.
Сбросив покрывала, я заставляю себя подняться. Вчера у меня получилось, и это единственная
причина, по которой я думаю, что мое тело послушается. Как бы ни было тяжело, я знаю, что у
меня получится встать.
Вчера у меня под дверью сел Майло и завел со мной разговор. В основном про всякую чепуху,
но в какой-то момент он сказал, что волнуется, потому что меня уж очень давно не видно. Он все
болтал и болтал, и кончилось тем, что я встал, стукнул кулаком по двери и попросил его
перестать. Перед тем, как уйти, он сказал, что мне нужно продолжать дышать, продолжать
двигаться и продолжать есть. Именно в этом порядке. А еще найти способ отпустить Дашиэля.
Что ж, первые три пункта я выполняю, но последний… Его я выполнить не смогу.

***
Душевые кабинки залиты утренним светом. Закутавшись во все свои покрывала, я наблюдаю за
тем, как по комнате, переплетаясь, скользят солнечные лучи. Плитка на стенах такая синяя, что
кажется, будто я под водой.
Стоя на цыпочках, я открываю одно из высоких окошек. Это шок – то, как снаружи холодно,
каким белым стал мир, как снег укрыл все вокруг, сгладив все острые углы и изъяны.
Пока по душевой циркулирует свежий холодный воздух, я, чтобы согреться, пью из чайника
горячую воду, которую теперь могу кипятить на туристической плитке – благодаря половине
канистры бензина, которую я выменял на пальто.
***
Починить телефон Мики удается довольно быстро. Накрыв покрывалом голые плечи, я
раскладываю на холодном белом полу свои инструменты и телефоны.
Экран, который я взял на замену, подходит не идеально. Он от подделки, и уголки у него
острее, чем надо, но если не приглядываться, то зазоров не видно. Я включаю телефон, чтобы
проверить, как он работает.
Он еще заряжен. Код один-два-один-два. Настолько простой, что я подбираю его со второй
попытки. Мики будто бы хочет сам, чтобы кто-нибудь распаролил его телефон и узнал все его
тайны.
Когда люди отдают мне в починку свои телефоны, у меня не всегда возникает желание
любопытничать, но иногда подобрать код настолько легко, что устоять и не заглянуть одним
глазком невозможно.
Я смотрю, есть ли у него фотографии. Не могу с собой справиться. Пролистав четыре снимка,
на которых Мики с одинаково приятной, искренне-счастливой улыбкой стоит в обнимку то с
одним приятелем, то с другим на вечеринке в каком-то похожем на ангар клубе, и еще пять, где
он на той же вечеринке целует в щеку разных парней, я выключаю телефон и убираю его в
глубокий карман толстовки. И пока собираюсь на улицу, больше не притрагиваюсь к нему.
Обычно после такого я не испытываю угрызений совести. Дашиэль всегда говорил, что надо
знать, с кем имеешь дело, что чужие тайны могут спасти тебе жизнь, однако я чувствую себя так,
словно сделал подлость. Словно предал доверие Мики.

Полный текст романа в файлах для скачивания