Drang nach Norden

…Имелось их двое, таких рыжих, в черном зале «Бристоля». Один — коренастый вечно всклокоченный хастлер Тинно. Морда у него, надо признать — потертая и пожившая, да и клюкнуть он тогда был горазд, но в профессии нашей — поэт. От любого тела, от старика зажигался! «Поэтом траха» звали его. На «Поэта траха» он откликался.

Другой рыжий — Аасти, собрат Тинно по перу, так сказать. Коллега, но какой-то вареный. Высокий, нескладный, с крупной, но глупой башкой. Ее он брил вроде налысо, однако всегда вовремя сделать это позабывал, обрастая рыжими перьями в разных неподходящих местах. Хозяин, бывало, ему: «Аасти, ты балду поскреби, не убудет же от тебя». Зато безотказный, добродушный такой. Может, добродушный, а может, и равнодушный.

Ясное дело, Тинно трахал этого Аасти прямо в зале, чтобы публику раскочегарить в самом начале вечера. Если же к Аасти присасывалась какая-нибудь сумасшедшая седоусая мазохиня, делался он серьезным и грустным, и говорил после «Спасибо!», как мальчик, выходящий из-за стола.

Выгнать его как-то не получалось. «Что за мужик! — ворчал хозяин. — Ни рука, ни хуй на такого не поднимается…»

Про хозяина «Бристоля» тоже впору вам рассказать. Был он мужчина плотный, солидный и очень, как ни смешно вам покажется, верующий. Но верующий по-своему. Считал: раз у него такая «особенность», значит, это его крест, надо его честно нести и другим с таким же крестом помогать в меру возможности. Был он бывший майор полиции, и связи у него имелись на самом верху, отчего «Бристоль» всегда процветал.

Туда даже немецкие офицеры по граждани захаживали, и среди них некий Уве, фамилию его мы так и не узнали. Косая сажень, русый, в глазах — серые льдинки замерли. Истинный ариец, и хуище 24 см

Говорили, что видели его в городе в черном мундире, что он вроде гестаповец. Но значит, на службе наш Уве не добирал, потому что приходил не в общий красный зал, не в зеленый (о нем речь еще впереди), не в желтый с мочой, а в самый дальний черный подвальчик, где Тинно, Аасти и близнецы Йорг и Гарри шароебились. Садо-мазо там, стегали по-всяк и воском на тело капали.

Понятно, самому Тинно здесь — как коту в сметане, и так и этак, и сплошные фантазии, а напарник его — довесок, утеха для мазохов, потому что приголубить такого садюге — это, знаете ли, себя не жалеть, не любить и просто измучиться.

А нужно сказать, у немца своя ярко выраженная особенность там была. Любил он, чтобы ему со всей силы сапожищем по яйцам шарахнули. Говорят, америкосы для этого даже отдельное слово придумали: боллбастинг. Ну, мы-то в Европах по-простому, по-деревенски: вот яйца, вот нога в сапоге — работаем! И работаем с «Хорстом Весселем» на устах, ибо получается убедительно.

Не скажу, что арийский гордый хер Уве стоял после этого, но в процессе как бы брезгливо побрызгивал. Близнецы Йорг и Гарри считали, что таким образом Уве борется с комплексами и нечистой на руку эсэсовской совестью. Но они были студентами, у нас-то лишь подрабатывали, и Уве им, конечно, не доверял. Над ним только Тинно в сапожище орудовал. Или уродовал — это было бы поверней…

И надо вам то заметить, что Тинно немцев не очень любил. Уважать — уважал, и было за что, но считал, в общем, слюнтяями. Он весь Совок напалмом бы на фиг выжег, потому как хутор его родителей во время войны Иваны сожгли, а сестренку Анну в двадцать хоботов изнасиловали. Аасти же к нам после приюта прибился, жизни еще не знал, только зубы чистить умел.

А близнецы-студенты ни разу, между прочим, друг с дружкой не трахались, только, чтоб всегда третий был между ними прокладкой. Чисто профи, и ничего личного! Но это я так, реплика в сторону, на уточнение. Разговор-то у нас сейчас не хихи-хаха, а очень даже серьезный, про Уве и Аасти.

*
Итак, значит, вот вам сама история.

Морозы в начале 44-го года завернули просто полярные. Хозяин в «Бристоле» топил вовсю, гости сразу без трусов выходили из гардероба. Война для нас, финнов, подходила к концу, немцы нервничали.

На яйца Уве нельзя было взглянуть без слез: чисто сизые блинчики! Но эсэсовцу не сочувствовали: сколько душ на его совести…

Только Аасти по дурости к нему подгребал. Он, как собака, грусть чужую чуял, жалел. Сядут, бывало, в обнимку, Уве с Аасти, пиво тянут и о чем-то своем ла-ла-ла. (Мы тогда все по-немецки уже намастырились, хотя впору было учить английский. Русским-то заниматься бесполезняк: Иваны на баб налегали, как их учила тогда ихняя еврейская партия).

Ну, всем интересно, конечно, о чем Уве с этим недоделанным говорит. Кружимся вокруг, как акулы, подслушиваем, а Тинно особенно.

Наконец, сел за соседний стол, упал башкой в тарелку — вроде упился, а ушки-то на макушке.

— Людей надо убивать сразу! Сразу, ты понял, друг? А? Не слышу! — пьяно командовал Уве и так сжимал плечи Аасти, что тот едва мог кивнуть.

Какой-то мазох прополз к ним под стол и, как рыбка, втянул в себя длинный, но вялый долбень Аасти. К немцу без команды мазох побоялся притронуться. От соседства грубой, но вроде дружбы и нижней подробной нежности Аасти стало еще страшней.

— Я был в России… — продолжал мечтательно Уве. И снова впился в плечо Аасти. — Людей надо убивать сразу! Лучше еще в колыбели, ты понял?

Другой мазох подполз под столом к Тинно, но Тинно пнул его сапогом: он не хотел пропустить ни слова.

Кого-то стегали в углу, посетитель с восторгом, глубинно ухал. Близнецы, таинственно улыбаясь, пытались закрепить табурет в своих задницах, и не ножками, а углами сиденья.

— Нужно убивать их всех, всех! Главное — сразу!

Раздались сдержанные аплодисменты (громко вести себя в черном зале не полагалось). Это близнецы совершили задуманное и даже сделали вбок дружные пять шагов.

— Женщин убивать первыми, от них вся скверна идет, они рожают. — завороженно бредил Уве, и Аасти, как в гипнозе, кивал. — Потом — их детей. Дети могут вырасти, что б мы ни делали, и тоже родить. После уже — стариков, хватит им мучиться. Ты понял, друг?

Аасти через силу, словно ежа глотая, кивнул.

— Нужно тотально уничтожать жилища, — наставлял отрешенно Уве. — В них могут спрятаться люди… И вдруг они тоже родят? Они все время хотят жрать и ебаться…

Уве мучительно застонал:

— Они ведь все сумасшедшие!

Уве отбросил от себя Аасти, резко поднялся и, натыкаясь на мужиков и столы, побрел вон из зала.

Аасти следовал за ним, как лунатик.

Так они просеяли все залы «Бристоля». При виде их гардеробщик поднялся услужливо и — отпрянул. Уве шагнул к выходу.

Как был в клубе, в одних сапогах и короткой кожаной курточке, Уве вышел в ночь.

Миллионы лучиков словно пронзили его, но скоро Уве перестал их чувствовать.

Улица испуганно спала под снегами. Над крышами стояли праздничные уступы северного сияния, похожие на трубы оргАна небесного, и сам этот оргАн тихо звенел в черном воздухе. Уве понял: ему — туда.

Куда делся Уве, никто не знает. Дошел, видать.

Тинно, между тем, ухватил Аасти уже на крыльце, поволок в их каморку. Бросив на койку, Тинно стал нахлестывать эту свинью по морде. Аасти вдруг заплакал без голоса, но слезы лились ручьем, и подушка промокла.

Тинно растерялся. И всё же, закусив губу, он хлестал и хлестал, точно и его тоже заворожили.

Хозяин в дверях вздыхал тревожно и укоризненно. Подносик с горячим грогом звенькал в его руках. Вот близнецы: очки сняли, зверские рожи сделали и идут в зал, работают радостно и сплоченно, завтрашняя интеллигенция!

А эти?.. Да тьфу! Развезли соплей…

2.11.2012