Имена для рассвета

Апрель 1991

1
Все было как всегда, когда отец, прищурившись, смотрел на
бескрайние золотистые поля, уходящие к горизонту: «Услышишь,
как канадские журавли поют в вышине, следуя за ручьем на север
— значит, пришла весна».
С тех пор как на реке начал трещать лед, я видел лишь одну
стаю — их белые брюха походили на облака, а красные глаза
светились сквозь туман, — но меня было не провести. Да и спешить
я не собирался. Я знал эти леса и этот клочок аляскинского неба
лучше, чем знал, как нужно есть, и журавли не стали бы мне лгать.
Я сунул ключ от хижины в карман — единственный раз за весь
год, когда я запирал дверь, — и на прощание похлопал
обветренные бревенчатые стены. Они послужили мне на славу,
выстояли в снегах и бурях еще одну суровую зиму: стучащие кости
и воющий ветер рвали хвою, впиваясь в нее мерзлыми щепками,
словно в насмешку над каждым забитым мной гвоздем. Долгие
часы уходили на то, чтобы натаскать ведра снега и растопить их
ради воды; на починку дыр в старой крыше, которую стоило
залатать еще три сезона назад; на проверку силков во время
охотничьих патрулей. Все было в точности так же, как и в девять
предыдущих зим.
И вот теперь, без лишнего шума, все было кончено. Девственно
чистый покров свежего снега манил меня вперед, бросая вызов —
рискнуть и нарушить этот белый шелк своими сапогами. Снегоход
должен был доставить меня за двенадцать миль обратно в
Талкитну, пугая спящих куропаток в их гнездах, — и на этом все.
Почти все, что у меня было, лежало в брезентовой сумке,
притороченной к волокушам, которые оставляли на снегу свежие
шрамы — словно жалкая мольба не забывать меня. В каком-то
смысле снегоход стал для меня единственным домом на земле на
эти два часа пути, и это вызывало во мне мрачный трепет: в этой
глуши погибали люди — поколения костей, погребенных подо
льдом, — кричали с последним вздохом в надежде, что кто-то их
найдет.
А я — я был рад остаться один. Последние минуты моего
одиночества на остаток лета, и только журавли наблюдают.
Никакой помощи, как бы громко я ни кричал. Я оглянулся на хижину,
прежде чем она скрылась среди черных елей и ледяных теней;
теперь она казалась заброшенной без струйки дыма, вившейся из
трубы всю зиму, без моих снегоступов на крыльце, без шкуры
последнего добытого зверя, сохнущей снаружи. Словно земля все
это время лишь потакала мне — шесть месяцев миража.
Я наехал на скрытый под снегом корень дерева и накренился,
двигатель взревел, когда я попытался восстановить управление. Я
уже приготовился плюхнуться задницей в сугроб, как снегоход с
глухим стуком вернулся на нужную колею, а вещи чудом остались
пристегнуты к саням, узлы выдержали.
Это было самое неожиданное событие за последние недели, и, хоть и пустяковое,
оно заставило меня перевести дыхание. К тому же на самом верху
бедра явно ощущалось какое-то неудобство. Я быстро полез к
ширинке зимних штанов неуклюжими в перчатках пальцами и
поправлял там всё до тех пор, пока не убедился, что теперь всё на
своем месте и в полной сохранности.
Нужно было перестроиться; напомнить себе, что люди снова
могут меня видеть, что люди могут знать.
«Знать что?» — иногда спрашивал я себя, притворяясь на миг
наивным. Бросая вызов тишине, чтобы она ответила: «Да ничего
особенного, рейнджер. Ничего из ряда вон выходящего». Но
нельзя было прожить десять зим в глуши Аляски, оставаясь
наивным. И если я не сделал ничего другого, то, по крайней мере,
выжил.
Я заехал в город выпить кофе, скорее чтобы отогреть
внутренности, чем из желания глотать это мутное пойло, и
перекинулся парой слов с женщиной за прилавком в универсальном
магазине, которую видел всего четыре раза в год — в первый день
сезона, в последний, и дважды зимой, когда заезжал за основными
припасами. Она не знала моего имени, а я — ее.
— Хороший сезон будет для тебя, — сказала она.
Я кивнул, глядя на слабый пар над пластиковым стаканчиком,
приготовившись произнести свои первые слова другому человеку за
много недель:
— Надеюсь на это.
— По рации говорят, что к тебе едут какие-то важные шишки
для подсчёта волков. Лучше бы им не летать на своих следящих
самолетах так низко. Моих собак пугают.
У нее не хватало передних зубов; я не мог вспомнить, были ли
они на месте раньше.
— В прошлом году это были северные олени, — сказал я. —
Должно быть, продвигаются вверх по пищевой цепочке, а?
Она не рассмеялась. Она сказала мне то же самое, что
говорила каждый год первого апреля, когда за моей спиной
закрывалась дверь:
— Передавай привет медведям, рейнджер!
Мой «Форд» был припаркован ровно там, где я оставил его
прошлой осенью. Потратив час на то, чтобы очистить машину от
снега и прогреть двигатель, я закинул сумки назад, опустил окна и
помчался на север по шоссе № 3, на свидание с самим собой.
Аляскинский хребет возвышался слева, а покрытые снегом равнины
уходили в бесконечность справа; лишь суровые одинокие деревья
были достаточно смелы, чтобы пронзать ослепительную белизну.
За десять лет езды по этому участку шоссе я мог бы назвать
каждый сугроб и каждую веточку. Я постукивал пальцем в такт
песне, которую, как мне казалось, не крутили по радио с самого
моего детства.
Добравшись до парка Мак-Кинли, маленького поселка вокруг
официального входа в Денали, я начал поглядывать влево, молясь,
чтобы хоть краем глаза увидеть гору сквозь туман, будто не знал,
что в начале апреля разглядеть Денали почти невозможно. Но я
проверял это во время той самой первой поездки на север десять
апрелей назад, и теперь проверял снова. Я продолжал смотреть,
проезжая через пустой вход в парк, нашел расчищенное место для
парковки и спрыгнул вниз, на хруст гравия под сапогами. Протокол
требовал, чтобы я поприветствовал горстку рейнджеров,
работающих круглый год — узнать, как прошли зимние патрули,
выяснить, нет ли новых рейнджеров правопорядка, направленных в
Токлат, которых мне предстояло взять под свое крыло.
Но по традиции я проскочил мимо офисов прямо к питомнику
ездовых собак, перелез через металлическую калитку и стянул
перчатки зубами. На мой свист двадцать пушистых голов поднялись
в едином порыве, и свежий воздух наполнился хором лая и
радостного тявканья. Это был звук лета, жизни и энергии,
вытапливавший последние кусочки льда из моих костей.
Я прошел вдоль шумного ряда, где каждый щенок щедро
лизнул меня в руку. Дойдя до конца, до последней маленькой
деревянной будки, я опустился на колени.
— Лагнат, — прошептал я.
Старый серый маламут выполз из своей конуры на дрожащих
лапах, мутно-голубые глаза мигали на солнце, затем он заскулил и
ткнулся мордой мне в грудь, окутав своим запахом: хвои и
засыпанного соломой снега.
Воссоединились. Мое сердце билось в такт его сердцу,
произнося все слова, которые я хотел сказать: «Я вернулся,
старик. Я здесь. Ты же знаешь, я всегда вернусь за тобой».
Его закрепили за мной в мой самый первый сезон в Денали,
когда я был приписан к главному туристическому центру. И хотя по
правилам я был обязан выгуливать его лишь дважды в неделю,
каждое утро я обнаруживал себя на рассвете у его ворот с
поводком в руке. Даже пять лет спустя, когда меня повысили до
начальника службы обеспечения правопорядка западного сектора и
перевели в Токлат, я все равно ездил три часа на восток через
каждые выходные, только чтобы увидеть его.
Я обнимал его сейчас, вдыхая запах его старой шерсти. Десять
лет прошло, и порой я ловил себя на мысли, что Денали мог бы
сгореть дотла, и я не почувствовал бы ни укола грусти, пока Лагнат
был со мной. Те долгие прогулки вдоль парковой дороги на
рассвете, когда я следил, чтобы мы не спугнули лося; я
рассказывал ему о местах, где бывал, о людях, которых когда-то
знал. Людях, которые, возможно, думали, что я уже скончался. И он
вилял хвостом.
— Думала, найду тебя здесь, — раздался голос позади меня —
голос, который я больше всего ждал услышать каждую весну.
Я обернулся к Джине, и она кивнула через плечо.
— Видела твой грузовик на стоянке, — сказала она небрежно,
умудрившись вложить в эти слова все, что можно сказать другу,
который отсутствовал полгода.
Я в последний раз потрепал Лагната и поднялся, хрустнув
суставами. Джина без промедления нырнула в мои распахнутые
объятия.
— Скучал по тебе, малая, — сказал я ей в волосы.
— Правда? Все еще малая?
— Именно так — теперь ты важная шишка, не так ли? — Я
щелкнул по новой нашивке на ее рукаве. — Самый молодой
начальник питомника за всю историю Денали. Метишь на пост
шефа?
Она взглянула на меня, и я позволил себе усмехнуться.
Казалось немыслимым, стоя там с Джиной среди вечнозеленых
деревьев, с Лагнатом у ног, что я вообще мог желать вернуться в
свою хижину с наступлением осени. Как я мог вообще думать, что
тишина и холодное выживание лучше этого. Но я не собирался
начинать сомневаться в себе сейчас. Я знал, что в сентябре буду
нарушать правила скорости на своем грузовике, лишь бы вернуться
в Талкитну.
— Зима прошла нормально? — спросил я Джину.
Она присела на изгородь.
— Вполне. На прошлой неделе закончила тренировочный
пробег до хижины охотника в 13-м секторе. Пару дней почти
нулевая видимость, но они держались курса.
— Кто вел?
— Пепперс. Я хотела, чтобы попробовала Слаш, но она
постоянно пропускала мои команды. Пришлось через два дня
вернуть ее в основную упряжку. Она устроила драматичную
десятичасовую голодовку, прежде чем сдалась.
— Бедная Слаш, — сказал я, про себя отмечая, как легко было
разговаривать с Джиной после месяцев тишины, без единого
письма за всю зиму. С тех пор как Джина Варгас появилась в
Денали пять лет назад, в выглаженной форме стажера и с уже
заученными наизусть именами всех ездовых собак, между нами
было именно так. Она один раз взглянула на меня, сидящего в
одиночестве у первого в сезоне костра для персонала, и с тех пор
больше не позволяла мне сидеть одному. И это при том, что я был
на пятнадцать лет старше ее и имел репутацию человека,
произносящего не более десяти слов за весь сезон. Это была одна
из загадок жизни, которую я никогда не разгадаю, да и не надеялся.
Джина не стала спрашивать о моей зиме; я бы дал ей ответ,
который она уже выучила наизусть: «Хорошо. Немного охотился.
Много читал. Колол дрова на следующую зиму. Мало говорил.
Плохо спал».
— Слышал про проект с волками? — спросила она вместо
этого.
— Женщина в магазине упоминала, когда я уезжал из
Талкитны. Перепись популяции?
— Какая-то группа едет из Лондона, по-видимому — лучшие в
мире, так сказал Дэн и все остальные в головном офисе.
— Из Лондона? Я думал, волки там водятся только в зоопарке.
Разве у нас нет своих специалистов по этому делу?
Джина пожала плечами:
— Не думаю, что они шутили, когда говорили «лучшие в мире».
Команду возглавляет некий мистер Морган. Привозит с собой
эксперта по слежке, от одного имени которого Дэн чуть не
прослезился.
— Я бы заплатил, чтобы увидеть это. Кто, черт возьми, это
такой?
— Все они только и твердили о «нём». Моя бабушка с меньшим
трепетом говорит о Деве Марии.
Джина спрыгнула с перекладины, поставила руки на бедра и,
понизив голос, начала пародировать Дэна — нашего тогдашнего
начальника отдела интерпретации:
— Лучшие в мире! И нам, счастливчикам, достался он на целый
сезон! Если он не сможет выследить этих волков, то даже сам
Господь Бог не справится, говорю вам!
Я почесал Лагната за ушами на прощание, а затем последовал
за Джиной к офисам.
— Прошло всего два часа, а я уже скучаю по своей хижине.
Деревянные постройки выглядывали из-за заснеженных
тополей, и она прислонилась плечом к моему.
— Я тоже скучала по тебе, Уилл.

2

И вот, пять стремительных дней инструктажа позади, и мы
снова были на обледенелом гравии, собравшись в обычный
прощальный круг. Грузовики были забиты снаряжением — этого
должно было хватить на всё лето для нас пятнадцати, кому
предстояло безвыездно жить на Западе.
Терри, глава отдела интерпретации западного сектора,
запустил пальцы в бороду, посмотрел в небо и издал свой обычный
птичий крик. Он длинным пронзительным эхом пронесся по долине
к увенчанным облаками пикам.
— Итак, народ, — сказал он. — Это всё. Кто хочет остаться на
востоке — говорите сейчас или молчите вечно!
Это была та же самая шутка, которую он отпускал каждый год,
и смеялись только трое новых рейнджеров да студент-стажер. Мои
мысли были в другом месте — в питомнике, где я тем утром
попрощался с Лагнатом, лежа рядом с ним на пятнистом снегу, пока
Джина не свистнула, предупреждая, что рейнджеры западного
сектора готовятся к отъезду. Он не заскулил, когда я уходил, а лег
так, как его приучили, смирившись с моим уходом. Именно в такие
финальные моменты, когда я делал последние шаги из питомника,
я всегда начинал сомневаться в себе; гадал, стоило ли мне
прислушаться к совету Джины много лет назад и подать прошение о
переводе на восток, жить ближе к Фэрбенксу и цивилизации, брать
Лагната на ежедневные прогулки. Как будто у меня выработался
ужасный иммунитет к чувству вины: Денали мог бы сгореть, а я бы
только хотел, чтобы Лагнат остался со мной. Но теперь, когда
Денали был во всем своем великолепии, я добровольно оставил
его в трех часах езды, и его питомник становился все меньше и
меньше в зеркале заднего вида.
Я воспользовался тем, что вокруг была толпа, чтобы незаметно
проверить пистолет в кобуре, обхватив ладонью гладкую кожу. Это
был первый день в сезоне, когда я официально носил его, и мое
тело чувствовало себя спокойно с этим дополнительным весом на
бедре. Моя форма уже не была такой хрустящей и новой, как
лесная зеленая шерсть на молодых рейнджерах вокруг меня — она
всегда была немного великовата, когда я возвращался после
месяцев на зимнем рационе. Каждое лето я говорил себе, что
останусь подтянутым и жилистым, как они, но неизбежно всегда
становился плотнее, пока форма не начинала сидеть в облипку. До
тех пор, пока к августу коллега не начинал шутить, что я слишком
много часов просиживаю на патрулировании в грузовике.
Мой пистолет, однако, сиял чистотой. Мне никогда не
приходилось применять его на службе — ни разу. И я не собирался.
Мысль о том, что пуля прорезает воздух Денали, казалась
фантастикой, чем-то прямо из мультфильма. Но все же я
просыпался по ночам от снов о выстрелах из дробовика. Резкий
треск, раскалывающий ночь, разрывающий дверь сарая в клочья,
эхом отдавался у меня в ушах, когда я шёл, спотыкаясь, по пустой
трассе в сторону тусклых огней города…
— Как вы все уже слышали, — говорил Терри, — этим летом у
нас важные гости. Наша исследовательская группа прямо из
шикарного Лондона будет заниматься проверкой данных по волках,
собранных нашей собственной командой. Они скажут нам, черт
возьми, что делать со стремительным ростом популяции. Top o’ the
mornin’ to ya!1
— Терри, это по-ирландски, — окликнул кто-то.
Терри жестом указал на четверых незнакомцев. Тихий вздох
благоговения и волнения пронесся по толпе. Я не мог разглядеть
лиц новоприбывших из-за моря полей кепок, но решил, что
встречусь с ними достаточно скоро. И учитывая, что я буду в
патруле, а они будут сканировать местность с самолета, я бы
удивился, если бы мы вообще пересеклись больше чем пару раз за
все лето. Исследователи приходили и уходили. Их выводы
публиковались в журналах, которые я никогда не читал. Мне это
было неинтересно.
— Мистер Морган и его команда будут летать на «Супер Кабе»,
чтобы вести визуальный подсчет стай, — продолжал Терри. — Мы
хотим, чтобы они чувствовали себя в парке как дома, так что не
стесняйтесь. А теперь, что касается безопасности на дорогах,
имейте в виду следующее...
Я поймал взглядом вершину Денали2, проступающую сквозь
густые облака. Ее склоны сияли на палящем солнце, отчего у меня
заслезились глаза. Я вспомнил, как впервые увидел ее: она
поднялась над приборной панелью моего грузовика, словно картина
маслом, размазанная по небу цвета кукурузных рылец. Я был таким
молодым, казалось, моложе, чем десять лет назад, буквально
оставляя все позади в зеркале заднего вида, и она вырвалась из
моря серого тумана, чтобы направить меня домой. Причуды, я
знаю. Это была всего лишь гора. Но она была там.
Группа начала расходиться по своим фургонам, и я закинул
раздувшийся рюкзак на плечо и направился к своему служебному
внедорожнику. Несколько коллег кивнули в знак молчаливого
приветствия, и я поднял руку в ответ. Я включил рацию, утешаясь
ее тихим писком в руке. Каждый год, без исключения, я совершал
путь на Запад в одиночку. Я бы не удивился, если бы Терри
включил это в свою речь о правилах и нормах: «Не пытайтесь
сесть на пассажирское сиденье Уилла Эйвери».
Я уже поставил одну ногу в кабину грузовика.
— Эйвери!
Я обернулся. Терри бежал в мою сторону, пот катился по его
лбу, несмотря на холод.
Я прикусил внутреннюю сторону щеки.
— Терри?
— Слушай, э-э, тут, возможно, небольшая смена планов.
Кожа отозвалась жаром, словно предупреждение, и я
прислонился к грузовику, чтобы посмотреть ему в лицо.
— Это твой способ сказать, что я должен все лето просидеть за
стойкой туристического центра?
— Ни в коем случае, чувак. Мы бы потеряли всех наших
посетителей за неделю. Но, слушай, я собирался отправить его с
Джесс в ее фургоне — чтобы она рассказала ему свою лекцию
«Впечатления Кантишны» и ввела в курс дела по пути. Ну, знаешь,
как обычно для гостей. И, конечно, Морган с ребятами остаются на
востоке, чтобы быть ближе к взлетной полосе. Но...
— Но?
— Мистер Радж хочет поехать на запад с тобой.
— Мистер кто?
Терри посмотрел на меня так, будто я был медведем, который
только что научился говорить.
— Радж. Человек Моргана. Тот самый мистер Радж.
По-видимому, я был единственным человеком на земле,
который не пришел в восторг от этого имени.
— Этот парень знает, что я не такой тип рейнджера, верно? И
откуда он вообще меня знает?
— Не знаю, Эйвери. Человек просто подошел ко мне и сказал:
«Я бы предпочел поехать с ним». И указал на тебя.
Я выдавил смешок.
— Ну, если человек хочет проехать три часа в полной тишине,
пусть будет моим гостем.
— Ты золото, Эйвери. Я бы отдал человеку свою левую руку,
если бы это означало, что он будет здесь счастлив. — Он сложил
руки в молитвенном жесте и умчался прочь.
И вот я здесь: только что согласился везти пассажира через
Денали впервые за свою карьеру, не в силах выдавить из себя
даже намек на протест. Я завел двигатель и откинулся назад,
ожидая этого мистера Раджа. Обдумывал, как вежливо объяснить
ему, что моя первая поездка в Токлат после того, как растает снег,
— это моя версия воскресной церковной службы, и если он
попытается разговаривать со мной всю дорогу, у меня возникнет
соблазн отдать его на съедение медведям. Я убедил себя, что уже
само по себе чудо, что я не послал Терри, чтобы он сказал этому
мистеру Раджу пойти к черту.
Рывок открывающейся пассажирской двери застал меня
врасплох. Я сделал вид, что поправляю дефлекторы печки, пока
мужчина молча забирался внутрь. Он устроился поудобнее, рюкзак
зажал между ног, пристегнул ремень безопасности.
«Привет, — должен был сказать я. — Меня зовут Эйвери.
Значит, ты здесь из-за волков?»
Но во рту пересохло, и неловкое молчание покатилось по
кабине грузовика, словно вода, поглощая мои конечности, как
ребенка, который так и не научился плавать. Я никак не мог
заставить себя включить передачу.
Двадцать лет коллеги приходили и уходили, не удостоившись от меня и второго взгляда, и
все же я сидел здесь, желая понять, что за человек выбрал меня из
толпы людей в одинаковой форме. В конце концов я сдался, сделав
то, что должно было быть тайным взглядом, но превратилось в
пристальное разглядывание.
Мистер Радж был в костюме посреди Денали.
Я моргнул, но он не исчез — это была не галлюцинация.
Темно-синий пиджак поверх белой рубашки на пуговицах, которая,
готов поклясться, была ему маловата: так плотно она облегала его
поджарую грудь, повторяя каждую линию. На нем не было зимней
куртки. Длинными пальцами он убрал с глаз пряди черных волос, а
затем едва заметно поправил манжеты, излучая сущность мира, о
котором я знал, что он существует, но никогда не подходил
достаточно близко, чтобы прикоснуться: власть, богатство, лоск,
подобный металлу небоскребов, дорогие костюмы и книги, полные
слов, которых я, вероятно, даже не смог бы понять. Гладкая
смуглая кожа, казалось, впитывала само солнце, несмотря на холод
в грузовике, а легкая пятичасовая щетина на челюсти заставила
меня почувствовать себя напряженным и собранным, отчего
кончики пальцев закололо от жара.
— Мы поедем, или?..
Я вздрогнул от неожиданности, услышав его голос. Идиотски
провозился со сцеплением, чтобы включить скорость. Он прозвучал
смущенно, ему было неловко, и моя заминка сделала ситуацию в
десять раз хуже.
— Да. Точно. Собираюсь ехать. Посмотрим...
Я выехал на дорогу, вглядываясь вперед так, словно
столкнулся с трудным маршрутом, хотя единственное, что мне
нужно было сделать — это ехать прямо, не врезаясь в деревья.
Меня задевало, как сильно меня беспокоит то, что ему пришлось
подать голос лишь для того, чтобы я сдвинулся с места; что он,
вероятно, заметил, как я разглядываю его лицо, его одежду...
— Итак, — попытался я, поудобнее устраиваясь в кресле, —
зажатый где-то между желанием развалиться и необходимостью
сидеть смирно, словно мальчишка на церковной службе. — Ты
бывал раньше в Денали?
Я не был уверен, в какой момент перешел от планирования, как
приказать ему заткнуться, к началу светской беседы, но именно это
я и сделал и ненавидел себя за это.
Он дважды моргнул, впервые внимательно разглядывая меня.
Казалось, он пытался понять, настоящий ли я, а мои руки
вцепились в руль так, будто грузовик был мустангом, пытающимся
меня сбросить. А затем, так же быстро, как взглянул на меня, он
отвел взгляд обратно к пейзажу.
— Нет, — ответил он быстро и тихо. — Не бывал.
Он, казалось, немного отодвинулся от меня на сиденье.
Чувство, которого я не знал годами, проскользнуло в желудке,
словно гладкое стекло. Я ощущал его жар, вибрацию его голоса в
кабине грузовика, ритм его дыхания, танцующий вразнобой с моим.
Я не мог точно определить его акцент — какая-то смесь
изысканного английского и чего-то еще.
Одинокая мошка размазалась по лобовому стеклу, получив место в первом ряду на
моем провале как хозяина. И меня это разозлило — кто он, черт
возьми, такой, чтобы отодвигаться от меня? Как будто я могу
испортить его костюм?
— Удачный выбор дня для поездки, — попытался я, словно
бросая вызов. — Денали не видать, но все остальное видно как на
ладони.
— Что?.. О, да. Пожалуй, так.
Воплощение равнодушия.
С меня хватит вежливости. Мне хотелось резко развернуться,
вернуться на гравий и начать все сначала. Спросить, с какой стати
он подверг нас обоих этому мучительному аду. Я потратил два
десятилетия своей жизни, учась «читать» людей — понимая,
сколько и кому можно сказать, — а тут появился этот человек,
сидящий в своем костюме в футе от меня и заставляющий меня
чувствовать себя так, будто у моего грузовика спустило колесо.
Будто мир сдулся, пока я не накачаю в него воздух снова. Я
проверил, продолжает ли он смотреть в окно, но его взгляд во
второй раз упал на меня — глубокие карие глаза отражали полный
жар летнего солнца. Мои лёгкие издали странный звук. Мы оба
быстро отвели глаза — наши взгляды стали противоположными
полюсами магнита.
«Прости. Я буду смотреть на дорогу», — хотел пошутить я.
Но потом я снова услышал его голос, горячий и обволакивающий,
как глоток виски зимой. И, кроме того, я не был ему ничем обязан. Я
даже не знал его имени. Я не знал ничего, кроме пары
обезоруживающих карих глаз, длинных пальцев и пряди черных
волос, падающей на лицо.
— Что ж, слушай, — сказал я. Была причина, по которой я
выбирал свой дом каждую зиму, так же как была причина, по
которой я выбрал работу в глуши. Я не был человеком, который
болтает о погоде в своем грузовике и получает от этого
удовольствие. — Мистер Радж, я не против подвезти тебя, но...
— У тебя нет никаких обязательств развлекать меня. Тишина
предпочтительнее.
Я едва не рассмеялся. Я никогда в жизни не слышал, чтобы
кто-то говорил подобным образом.
— Не хочешь узнать больше о парке? Послушать лекцию
Джесс?
Он помедлил, и у меня возникло внезапное видение, как он
роется в словаре, подбирая идеальное длинное слово для ответа.
Но он разочаровал меня, обращаясь к окну:
— О, это излишне.
Затем, когда тишина стала невыносимо густой, он добавил:
— Мне нужна тишина, чтобы сосредоточиться.
«Сосредоточиться на чем?» — хотел было спросить я, но тут
же одернул себя: меня не касались его исследования, эти мелкие
детали, не имевшие ничего общего с моими патрулями и
обязанностями. К тому же он наверняка воспринял бы в штыки
необходимость объяснять все это мне. Вместо этого я ограничился
вопросом:
— И ты знал, что я не захочу разговаривать?
Я ожидал, что он пожмет плечами или отмахнется, но он
посмотрел на меня с тем же проблеском удивления, что и раньше,
словно вообще не ожидал, что я способен связно говорить. Он
указал на меня:
— Ну, это было не такое уж нелепое предположение, верно?
Теперь казалось, что у моего грузовика спустили сразу два
колеса. Я пробормотал что-то вроде: «Ну, ладно», и он снова
прочистил горло, отодвинувшись еще на дюйм, словно пытаясь
буквально просочиться сквозь дверь, лишь бы держаться
подальше. Это выглядело непристойно — то, как его безупречный
костюм терся об обветренную кожу старого грузовика. Я пошарил в
поисках своей старой кассеты Дока Уотсона, чтобы заполнить
тишину. Он никак не отреагировал, когда к хрусту гравия под
шинами присоединился перебор банджо.
Оставшиеся три часа пути до Токлата мы не проронили ни
слова. Я сканировал пейзаж, проплывавший мимо в своем
успокаивающем порядке: река Санкчуари, затем Полихром, а после
— Геод, залитый ярким светом. Аляскинский хребет вздымался и
опадал, как морские волны. Денали все еще была укутана
облаками, но я все равно искал ее взглядом. И не имело значения,
что этот человек решил поехать со мной, чтобы избежать
разговоров; что он, вероятно, мечтал ехать в одиночестве,
подальше от таких, как я.
Разрозненные воспоминания боролись за то, чтобы занять
только что освободившееся место в моей голове, умоляя меня
подумать о них хотя бы на мгновение, прежде чем снова запереть
их на все лето. Но я внезапно почувствовал себя обнаженным,
словно этот мистер Радж мог слышать мои мысли сквозь тишину,
вытесняя слова Дока о одиноких девушках в Арканзасе, о бурлящей
мощи Рио-Гранде — и вместо них он пел бы о липких днях на
сенных полях вокруг городка Розет, штат Вайоминг. О звуке,
который издавала кукла моей сестры, когда нажимаешь на руку и
она плачет. О дне, когда я сел в автобус, направлявшийся
прямиком в Нью-Йорк, с рюкзаком, набитым деньгами, обливаясь
холодным потом из-за операции, о которой слышал в том баре под
Коди. Об утре, когда отец разбудил меня до рассвета, вывел из
дома и повез на рыбалку к ручью; рассказывал, как всегда хотел
иметь сына, чтобы научить его ловить рыбу…
Но мысли об этом не значили ничего. Прошлое осталось в
прошлом. Парень из тех воспоминаний не имел никакого отношения
к Денали, к долинам, залитым золотым светом полночного солнца,
к маленькому серому грузовику, петляющему по цветущим
перевалам. К незнакомцу на пассажирском сиденье.
Я сдержал глубокий вздох облегчения, когда за поворотом реки
Токлат наконец показалась группа бревенчатых хижин. Я на миг
подумал о маленьком Лагнате, дремлющем сейчас где-то на
востоке и не знающем, что завтра я не приду, чтобы взять его на
прогулку. Но было трудно испытывать чувство вины, когда мы
подъезжали ко второму месту за четыре десятилетия, которое я мог
назвать домом. Мистер Радж, по-видимому, не тронутый тем
личным, мощным возвращением домой, которое переживал я, ни
величием бескрайнего каньона, ни поющим небом, не проронил ни
слова. Я припарковался у шлангов, чтобы смыть с грузовика грязь,
раздумывая, не предложить ли ему экскурсию, но он выскочил,
закинул сумку на плечо и зашагал в сторону лиственниц. Он не
поблагодарил меня и не оглянулся.
Я смотрел ему вслед, стоя там как дурак со свистящим
шлангом, завороженный тем, как его чудом не помятый костюм
облегал бедра. Затем то самое нервное чувство, что возникло
ранее, поднялось вновь и едва не задушило меня, и мне захотелось
окликнуть его, пойти следом, назвать свое имя. Сделать то, от чего
он посмотрел бы на меня не иначе как на комок грязи на своих
черных кожаных туфлях.
Я отвел глаза с единственной, отчетливой мыслью:
«Черт».

Полный текст романа в файлах для скачивания