О, не буди меня, дыхание весны

Часть первая. Виталий
  
В этот воскресный день он сидел у окна своей съемной квартиры на пятнадцатом этаже в толстом черном свитере из грубой шерсти, который когда-то связала для него бабушка. Но сегодня даже этот свитер не согревал его. В квартире стояла такая тишина, что было слышно, как тикает будильник на столе, а за стеклом, далеко внизу, гудит город – равнодушный, огромный, чужой. Март выдался морозным и хмурым, и это серое, вязкое утро только усиливало ощущение пустоты. Небо будто нависло над домами низко-низко, и даже редкие лучи солнца, иногда пробивавшиеся сквозь тучи, не создавали ощущения пришедшей весны.
   Виталий тяжело откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Горло саднило, в висках стучало, тело ломило, как после тяжелой работы. Температура держалась высокая, и от этого мысли становились мрачными и цепкими. То ли болезнь, то ли одиночество – всё смешалось, и в голове снова и снова мелькали события минувшего года, словно кто-то нарочно прокручивал перед ним то, что произошло за последнее время…
   Прошлой весной он вернулся из армии в свой поселок – в дом, где его никто по-настоящему не ждал. Тогда стояла совсем другая весна: не такая холодная, с черной землей под остатками талого снега и сухим ветром. Автобус привез его на знакомую остановку. Виталий шел с вещами по улице, и с каждым шагом внутри росло неприятное предчувствие.
   Дом отчима был всё тот же, что и раньше: покосившийся, с облупившейся краской на крыльце. Окна казались мутными, забор местами повело, калитка скрипела, как и год назад. Виталий помнил этот скрип с детства. Помнил и то, как мать всегда вздрагивала, когда отчим приходил пьяный, шатаясь, с бессмысленным и злым лицом. Помнил запах перегара и дешевого табака. И помнил бабушку – единственного человека, который по-настоящему его любил.
   Воспоминания о родном отце почти стерлись из памяти Виталия. Всплывали лишь отдельные картинки: обнимающие его сильные руки, звонкий смех, высокий силуэт в дверях. Отец погиб, когда Виталию было всего пять. После того как мать второй раз вышла замуж, жизнь словно надломилась, и всё, что должно быть надежным и светлым, стало шатким и холодным. Отчим постоянно пил, с похмелья был грубым и придирчивым. Мать с ним никогда не спорила, старалась во всём ему угождать.
   Бабушка забрала Виталия к себе. В ее доме было тесно, но спокойно. Там пахло хлебом, сушеными травами и теплом печки. Она вставала очень рано, варила кашу, штопала одежду, хлопотала по хозяйству, учила внука самому о себе заботиться, не вешать нос и не ждать ласки от тех, кто не умеет любить. Бабушка никогда не жаловалась, хотя Виталий понимал, что ей было тяжело тащить на себе внука, хозяйство и собственную старость. Но она не роптала. Только иногда, поздним вечером, когда Виталий уже засыпал, он слышал ее тихие вздохи, тонувшие в скрипе половиц.
   Мать появлялась в его жизни время от времени – как тень, как случайный прохожий. Она не умела быть матерью. От нее не пахло домом, только спешкой, усталостью и каким-то холодным равнодушием. Виталий вырос с ощущением, что мать тяготится им, устраивая свое женское счастье с отчимом.
   Бабушка умерла незадолго до ухода в армию. В ее старом доме стало невыносимо тихо. Каждый угол там будто ждал ее шагов, ее голоса, привычного звяканья посуды на кухне, и от этой тишины становилось не по себе. Виталий тогда впервые по-настоящему ощутил, что такое одиночество.
   Пока он служил год, бабкин дом продали. Эта мысль до сих пор не укладывалась в голове. Будто не дом продали, а отрезали последнюю нитку, которая связывала его с прошлым. Виталию сообщили об этом сухо, будто между делом:
   – А чего ты хотел? Дом старый, денег на ремонт всё равно не было.
   Поэтому после армии пришлось идти туда, куда идти совсем не хотелось, – в дом к отчиму и матери. Там, как и раньше, пахло кислой капустой, старым деревом и перегаром. Комнатка, в которой его поселили, была маленькой, с продавленным диваном и старым, шатким столом. Виталий сразу понял: здесь он чужой. Стал присматривать себе работу, которая дала бы уверенность в завтрашнем дне, а пока помогал соседу закладывать фундамент нового дома. После рабочего дня он садился в своей комнатушке перед ноутбуком.
   В тот злосчастный майский вечер в доме было прохладно. Виталий сидел у себя и глядел на экран так, будто это было окно в совсем другой мир. Он просматривал на сайте анкеты парней и чувствовал, как внутри поднимается горячее и запретное желание. Не грубое и голодное, а скорее осторожное, наполненное удивлением перед самим собой. Хотелось оказаться рядом с каким-нибудь романтичным и немного загадочным незнакомцем, дотронуться до его щеки, положить руку ему на плечо, обнять. Хотелось, чтобы кто-то так же смотрел на него самого: не с насмешкой или любопытством, а с тем особенным вниманием, от которого становится тесно в груди.
   Снаружи уже давно стемнело, поселок погрузился в тихую ночь. Экран испускал мягкое, почти гипнотическое сияние. Мысли о том, что он сейчас делает, казались странными и до дрожи непривычными.
   Еще подростком Виталий замечал, что на него стали засматриваться девчонки. Сейчас, в двадцать лет, высокий, темноволосый, с тонкими, выразительными чертами лица, он мог стать желанным кавалером в своем поселке. Но ему давно стало ясно другое. Это осознание пришло тихо, почти буднично. Он ловил себя на том, что его взгляд всё чаще задерживается на парнях – их лицах, загорелых телах. И чем старше он становился, тем труднее было делать вид, будто это ничего не значит.
   Виталий понимал, что в родном поселке отношения с парнем невозможны. Но по выходным он может ездить в город, где его никто не знает. Это станет для него островком свободы, надежно укрытым от чужих глаз, важной и желанной частью его жизни.
   Он всё-таки решился зарегистрироваться на этом сайте, долго заполнял свою анкету, перечитывал текст, вносил исправления, искал подходящие слова. Сердце глухо стучало, отдаваясь эхом по всему телу. Словно он подписывал согласие на какую-то новую, еще неведомую жизнь.
   Из коридора раздался резкий голос матери:
   – Виталя, в доме холод. Дрова принеси из сарая.
   – Сейчас, – крикнул он, вставая.
   Виталий выбежал, как он надеялся, лишь на несколько минут, чтобы потом вернуться и завершить начатое. Голова целиком была занята тем, что он еще не успел написать в своей анкете. Но пришлось повозиться – наколоть дрова. Причем топор нашелся не сразу, кто-то оставил его не на своем месте. А потом мать еще раз окликнула с крыльца, велела принести воды.
   Вернувшись в свою комнату через полчаса, Виталий замер на пороге. В комнате стоял отчим, его взгляд застыл на светлом прямоугольнике экрана, где горела страница сайта знакомств – анкета Виталия и сбоку колонка профилей, которые он успел посмотреть.
   Внутри у Виталия всё оборвалось. Отчим никогда раньше не заходил к нему, они вообще мало общались, только по насущным домашним делам. Наверное, похмелье заставило его бродить по дому и искать повод, к чему бы прицепиться, чтобы выместить свое раздражение.
   На мгновение повисла напряженная, давящая тишина.
   – Это что такое? – прохрипел отчим, его голос дрожал от ярости.
   Виталий почувствовал, как у него похолодели руки. Он молчал, не знал, что можно ответить.
   – Ты что, совсем охренел?! – отчим ткнул пальцем в экран, будто хотел вдавить его в стол. – Ты мне что тут устроил?
   Виталий отступил на шаг, упершись спиной в косяк двери. В груди всё сжалось, стало трудно дышать.
   – Я только смотрел… – тихо произнес он.
   – Ты в своем уме вообще? – отчим будто окончательно сорвался. – Мужиков себе ищешь? В моем доме?!
   Он замахнулся, и Виталий машинально отшатнулся, сдвинулся к стене. Удара не было, но хватило и угрозы – старый страх, знакомый с детства, сработал мгновенно. Он не пытался спорить или оправдываться. Сейчас любое слово только подливало бы масла в огонь.
   Отчим топтался по комнате, будто в тесном пространстве ему было мало воздуха, и с каждым шагом распалялся всё сильнее:
   – Ты вообще понимаешь, что это позор? Позор на весь дом! На мать! На меня! Если об этом люди узнают, как мне им в глаза смотреть? Что про нас будут говорить?!
   Виталий молчал. В горле стоял ком, ладони стали влажными, но он больше не отступал. Только стоял у двери и смотрел на отчима так, как смотрят на что-то злое и враждебное.
   – Вон отсюда! Слышишь? Вон! – заорал отчим. – Чтобы духу твоего не было в моем доме!
   На секунду стало так тихо, что Виталий услышал собственное дыхание. В коридоре раздался шорох, а потом послышалось поскрипывание половиц. Там была мать, но она не вмешивалась, молчаливо одобряла слова мужа или делала вид, что ничего не слышит. Она никогда и ни в чём не шла против него.
   – Мне такой урод в доме не нужен, – закончил отчим свой гневный монолог.
   Мир сжался до узкого пространства между столом, дверью и перекошенным от злости лицом отчима. Виталий побледнел еще сильнее. Он хотел что-то сказать, но понял, что не сможет. Слишком сухо было во рту. Слишком сильно колотилось сердце.
   Он медленно наклонился, выключил и закрыл ноутбук и, не глядя на отчима, начал собирать в рюкзак всё, что попадалось под руку: паспорт, телефон, зарядку, бритву. Потом стал укладывать в сумку одежду. Движения были резкими, неловкими. Пальцы дрожали. Отчим вышел из комнаты и процедил уже из коридора:
   – И чтоб я тебя здесь больше не видел!
   Виталий поднял голову. На миг ему показалось, что сейчас он скажет в ответ что-то злое и грубое. Но вместо этого с внезапно пришедшим облегчением и спокойствием выдохнул:
   – Хорошо.
   Собрав вещи, он накинул куртку. Дверь захлопнулась за ним тяжело, глухо, будто отрезая прошлую жизнь…
   Первые дни после этого показались тяжелыми до одури. Было ощущение, что он ушел в какую-то пустоту. Виталий метался по знакомым адресам, ночевал где придется, брался за любую работу. Но в конце концов жизнь стала налаживаться.
   Он устроился работать на автомойку. Туда брали без лишних вопросов, если ты не лентяй, есть руки на своем месте и умеешь молчать, когда надо. Машины шли одна за другой до самой ночи, не давая передышки. Но в этом было что-то честное: если работаешь – в конце дня получаешь деньги, если не делаешь другим пакостей – тебя тоже не трогают.
   Жил он там же, в старом вагончике. Летом это казалось достаточно комфортным и даже приятным. После дома отчима Виталий ощущал свободу. Он так и не попробовал знакомиться с парнями на этом сайте: не решился, да и пока было не до этого.
   Зато у него появилась другая мечта – поступить осенью в университет на вечернее отделение. Тогда можно будет устроиться в общежитие, искать работу получше. В жизни откроются новые горизонты. Он проводил свободные часы за просмотром в интернете специальностей, проходных баллов, объявлений приемных комиссий и методично сравнивал, прикидывал.
   Виталий почти поверил, что всё получится. Но в конце лета стало ясно: на бюджет он не проходит. Для платного отделения денег не было. Некоторое время после этого он жил так, будто кто-то выключил внутри него свет. Работа на мойке шла своим чередом, но он уже не ждал перемен к лучшему, не верил, что жизнь способна преподнести ему что-то светлое.
   И тут появился Борис. Он приезжал на их мойку не впервые, но в тот день почему-то задержался дольше обычного. Высокий, уверенный в себе, ухоженный, лет сорока с небольшим, в безупречном костюме и брендовой обуви, он резко выделялся среди моечных агрегатов, шлангов и людей в резиновых сапогах. Борис посмотрел на Виталия чуть дольше, чем это было необходимо, потом спросил что-то про работу, про то, давно ли он здесь. Вопросы были простые, но в них чувствовалась заинтересованность.
   Сердце Виталия замерло. Ему понравился этот взрослый мужчина, казавшийся спокойным и доброжелательным человеком. Но Виталий ни на что не рассчитывал и не надеялся. Только вежливо отвечал на вопросы, даже не пытался как-то преодолеть или сократить ту дистанцию, которая была между ними.
   Вся инициатива исходила от Бориса. Через несколько дней он опять приехал на мойку, потом предложил Виталию вместе поужинать после смены.
   Дальше всё завертелось очень быстро. Борис не только стал для Виталия первым опытом с мужчиной. Они оба почувствовали искреннюю душевную связь, причем с каждым днем их взаимная симпатия крепла. Виталий поверил, что он больше не одинок. Борис оказался добрым и внимательным, он никогда не стремился демонстрировать свое превосходство.
   Так Виталий оказался в этой однокомнатной квартире на пятнадцатом этаже нового дома, которую снял для него Борис. Она стала его личным пространством, в котором царили уют и гармония. Здесь они общались с Борисом по выходным. Причем это общение не исчерпывалось любовной страстью. Борис был прекрасным рассказчиком, но еще больше подкупало его умение слушать, он всегда хотел узнать мнение собеседника, независимо от сложности темы. Порой это заставляло Виталия иначе взглянуть на мир. После их разговоров он открывал в себе новые духовные потребности, о которых раньше не задумывался.
   Главное – Виталий поступил на платное отделение университета. Борис помог с документами, выбором факультета, оплатил первый семестр. К моменту зачисления занятия уже начались. Виталий погрузился в учебу с таким азартом и упоением, как будто это было самое важное дело его жизни.
   Первая сессия в январе была очень сложной, но он сдал ее без троек. Борис несколько недель не приезжал и не звонил. Виталия подкупала такая деликатность, он засел за учебники и ни на что не отвлекался. Но когда он с гордостью написал Борису в их чате, что сдал на пятерку последний, самый сложный экзамен, тот не ответил. Его телефон был недоступен, сообщения в чате оставались непрочитанными.
   Виталий ждал сначала с надеждой, потом – всё более растерянно. Через неделю он поехал к офису Бориса. У входа застыла странная тишина. На двери висел какой-то официальный лист, внутри через стекло виднелись пломбы и серые тени пустых кабинетов. Сотрудники соседних офисов отвечали на вопросы Виталия коротко и сразу же отворачивались или спешили по своим делам.
   Кто-то сказал, что фирму накрыли и Бориса ищут, там какие-то махинации с финансами и отчетностью. Виталий с трудом понимал эти слова, они оседали в голове холодными, чужими обломками. Он еще несколько дней цеплялся за мысль, что это недоразумение. Что Борис вот-вот объявится, невозмутимо усмехнется и скажет, что всё под контролем. Но его телефон молчал. Уютная квартира теперь стала казаться Виталию пустой, тишина в ней была тягостной.
   Потом пришла другая, куда более неприятная правда: денег почти не осталось. Он смог накопить небольшую сумму во время работы на автомойке и очень экономно тратил то, что Борис дал ему в качестве подъемных на обустройство в съемном жилье. Но сейчас все свои деньги Виталий отдал за обучение во втором семестре, прервать учебу казалось ему немыслимым.
   В феврале позвонила хозяйка квартиры и вежливо напомнила об оплате. Виталий метался между занятиями в университете и попытками найти стабильную работу с достаточным заработком. Он смог устроиться только на стройку. Работа оказалась тяжелой, грязной и тупой. Поднимать, носить, сверлить, тянуть и снова носить. Руки к вечеру дрожали, спина ныла, под ногти въедалась серая цементная пыль. Виталий держался, старался не унывать среди грубых окриков и вечной спешки, пытался совмещать работу с продолжением учебы.
   Так прошло три недели. В один из дней ему достался старый перфоратор, который начал работать с перебоями, а потом заглох окончательно. Мастер, даже не выслушав толком, раздраженно бросил, что виноват тот, кто держал в руках инструмент, его стоимость вычтут из зарплаты. В итоге Виталий почти ничего не заработал.
   Спорить было бесполезно, он ушел молча. А на следующий день слёг с тяжелой простудой: ломота в теле, першение в горле, голова будто налитая свинцом. Поднялась высокая температура, начался озноб. Не согревали ни горячий чай, ни старый, связанный еще бабушкой свитер. Последние деньги он отдал в аптеке за лекарства.
   Начало марта было морозным. Виталий не выходил из квартиры, кутался в одеяло и думал о том, что нужно обязательно найти другую работу. Любую, пусть самую тяжелую. Если попытаться вернуться на мойку, то ему не хватит заработка для оплаты этой квартиры, надо будет найти более дешевое жилье. Причем сейчас не лето – в вагончике без отопления не выжить. И учебу придется бросить, при этом деньги за второй семестр он назад не получит. Но сил на поиски вакансий и вариантов с другим жильем не было, болезнь затянулась, голову словно стягивало раскаленным обручем.
   Опять позвонила квартирная хозяйка и холодным тоном спросила, когда будет внесена плата за уже начавшийся месяц. Виталий извинился и обещал, что перезвонит позже. Но денег у него вообще не осталось. Вечером он уснул тяжелым сном, который не принес облегчения.
   На следующее утро Виталий понял: он не знает, как жить дальше. У него не осталось больше сил на то, чтобы бороться, и никакой надежды. Он стоял у окна в своем черном свитере из грубой шерсти и смотрел с пятнадцатого этажа вниз – на равнодушный, огромный город.
   Он пытался удержаться взглядом хоть за что-нибудь: за серую кромку крыши напротив, за поток машин на шоссе, за голые ветви деревьев во дворе, за любую мелочь, которая доказывала бы, что он еще не растворился окончательно в этом бесконечном, свинцовом мартовском дне. Когда сквозь тучи пробивались лучи солнца, на миг возникало обманчивое ощущение прихода весны. Но заморозки по-прежнему стягивали город в тугой, звенящий узел.
   Виталий прижал ладонь к горячему лбу и закрыл глаза. Его снова лихорадило: то бросало в жар, то холодом пробирало до костей, и от этого дрожали пальцы, а мысли расплывались. Но в этой мутной тяжести было одно ясное, страшное ощущение: дальше не будет легче. Не будет ни прорыва, ни чуда, ни внезапной удачи, ни чьей-то теплой руки, которая вовремя подхватит его, не даст упасть. Вокруг пустота, а впереди только еще больше усталости и проблем, с которыми невозможно справиться.
   Тишина давила, и Виталий включил плеер. Ему стала нравиться классическая музыка, которую они слушали с Борисом во время их встреч. Потекла мелодия, полная тихой печали. Какая-то отчаянная, надрывная нежность сплеталась в ней с предчувствием конца. В этих звуках слышалась последняя глубина чувства – уже слишком сильного, чтобы вынести его, и слишком живого, чтобы от него отказаться. Лирический тенор словно уводил в темноту, где нет ни надежды, ни покоя, только боль, ставшая почти прекрасной в своей неотвратимости. Хотелось исчезнуть вместе с этой музыкой, растворившись в ней до конца.

   О, не буди меня,
   Дыхание весны.
   О, не буди меня…
   Навевая мне
   Страсть и грёзы,
   Ведь пройдут, как сон, счастья дни,
   Их заменят нам скорбь и слёзы.
   Зачем сгубил меня
   Зефир младой весны?

   И вот в долину к вам
   Другой певец придет.
   Моей минувшей славы и значенья
   Он уж там не найдет,
   Обо мне он вздохнет,
   Вспомнит дни несчастья мои
   И рыданья,
   Увы!
   О, не буди меня,
   Дыхание весны![1]

   Виталий медленно открыл окно. Сразу же ворвался морозный воздух – резкий, сухой, почти болезненный. Он ударил в лицо, в горло, в воспаленные легкие, и Виталий невольно вздрогнул. Но вместе с этой болью пришло странное облегчение: словно холод был честнее тепла в этой уютной комнате, где он слишком долго оставался наедине со своими мыслями. Сквозняк шевельнул занавеску, и та тихо коснулась его руки, как чужая, робкая ласка.
   Виталий смотрел вниз, будто не решаясь осознать глубину бездны. Слишком высоко, чтобы думать о земле как о чём-то реальном. Там всё сжималось в неприметную, почти игрушечную геометрию: фонари, машины, ветки деревьев, дорожки между домами. Картина за окном казалась далекой, не имеющей отношения к нему. И от этого становилось еще страшнее, потому что он вдруг ясно понял: не осталось ничего из того, что держало его здесь. Ни надежды, ни сил, ни желания делать вид, что нужно бороться.
   Даже сама мысль о завтрашнем дне вызывала глухую, почти физическую боль. Ему казалось, что настоящая жизнь осталась далеко позади. Теперь он лишь доживает в пустой оболочке, в затянувшемся, изматывающем послесловии, которое по ошибке не хочет обрываться.
   Холод кусал лицо, пробирался под одежду, но Виталий не закрывал окно. Он словно хотел, чтобы этот ветер выдул из него всё до конца – страх, слабость, остатки воли, осколки упрямства, которые по привычке еще шевелились где-то глубоко внутри. И вместе с этим ледяным дыханием в сознание медленно и ясно пришла мысль: как всё просто!
   Шагнуть вперед. Всего один шаг – и не будет больше этой тяжести в груди, этого унижения, этой бесконечной беспомощности. Не будет боли в горле, жара, бессмысленных подсчетов, бессонных ночей, пустого холодильника, серого утра и невыносимого ощущения, что он снова и снова проигрывает жизни, как будто та заранее была против него. Шагнуть туда, в застывшую безмолвную пустоту – и все проблемы, все страхи, все горькие мысли оборвутся разом, без спора, без оправданий, без последней попытки удержаться.
   Холод бил в лицо, и в этом было что-то окончательное, почти ласковое. Не надо больше пытаться быть сильным. Только один шаг. И пустота. И конец всем проблемам…

Часть вторая. Игорь
  
В начале марта зима здесь обычно уже начинала сдавать позиции: днем на солнце подтаивали кромки сугробов, с крыш звенела капель. Но в это субботнее утро мороз стоял настоящий, крепкий, звенящий – такой, что воздух на вдохе обжигал горло, а снег под ногами скрипел сухо и резко, словно ломалась тонкая стеклянная крошка.
   Игорь поехал на рассвете на последнюю в этом сезоне зимнюю рыбалку. Город остался позади – с его светящимися окнами, редкими машинами, сонными светофорами и привычной суетой. Он ехал один, в машине было тепло, за стеклом мелькали белые поля и деревянные столбы, уходящие в серое небо.
   Он не особо рассчитывал на хороший улов. Просто хотелось тишины. Ни о чем не думать, замереть на ледяной глади, впитывая чистоту холодного воздуха и безмолвное величие зимнего пейзажа. Там, на реке, можно притвориться, что жизнь – это только мороз, лунка, леска и терпеливое ожидание. И нет других проблем.
   Игорю было тридцать два – возраст, когда молодость встречается с мужской основательностью. В его облике чувствовались цельность и внутренняя сила: атлетически стройная фигура, точёные черты лица, спокойный и уверенный взгляд карих глаз. Он уже добился многого: руководящая должность в успешной компании, высокий доход, уважение. Причем Игорь поднялся сам, не по протекции или случайному везению. Вытащил себя из провинциальной неустроенности, научился профессионально делать свое дело, договариваться с людьми. Он нашел новые госзаказы, взял на себя ответственность за масштабные проекты, его мнение имело вес.
   Он умел работать, добиваться своего, без боязни идти вперед. Вот только быть счастливым у него почему-то не получалось. Может быть, не с тем человеком он пытался найти свое счастье?
   Игорю нравились парни, и жизнь сводила его с ними. С Русланом он познакомился три года назад, он был красив той мягкой красотой, от которой у людей невольно менялось выражение лица – они улыбались или задерживали на нем взгляд дольше обычного. В нем было что-то юное, ласковое, живое. Он умел говорить просто и тепло, а смеялся так, будто открывал дверь в мир безмятежного счастья. Игорь помнил, как Руслан пришел к нему с одним рюкзачком. Он учился в этом большом городе.
   Квартира Игоря стала их общим домом, где каждый вечер был наполнен нежностью и маленькими радостями. Игорь чувствовал себя счастливым, как никогда раньше. Казалось, что он обрел не только любимого человека, но и уверенность в их общем будущем. Но это счастье оказалось до обидного коротким.
   В прошлом году Руслан закончил учебу и уехал на лето к родителям. Сначала он звонил, писал длинные сообщения, прикреплял к ним фото. Игорь хотел верить, что Руслан скучает, что он скоро вернется. Но потом его сообщения стали редкими и немногословными. Игорь позвонил, они говорили долго и откровенно.
   – Я благодарен тебе за всё, – искренне сказал Руслан.
   Но Игорь сразу понял главное: их общая жизнь закончилась. Мысли Руслана теперь заняты совсем другим: родительский дом, большое хозяйство. Он нашел работу по специальности. Нет отбоя от невест. И в этом новом мире он, Игорь, – лишь теплое воспоминание о студенческой юности. Руслану в эти годы было комфортно жить в квартире Игоря и за его счет, не знать бытовых проблем, позволять о себе заботиться. Но он никогда не брал на себя обязательств, что их союз навсегда. А сейчас пришло время вернуться домой, в свой «правильный» мир.
   Игорь, с его опытом и логикой, это хорошо понимал, но сердце всё равно не могло смириться. Может быть, поэтому ему казалось, что он больше не сможет никому довериться, а тем более – планировать с кем-то общее будущее. Во всяком случае последние полгода он даже не пытался начать серьезные отношения с новым парнем.
   Игорь вышел из машины на берегу, потянулся, разминая затекшие плечи, отбросил унылые, серые мысли и позволил себе раствориться в безмятежной красоте окружающей природы. Несколько минут он просто смотрел вдаль. Река лежала под снегом, будто огромная белая дорога, безмолвная и неподвижная. По берегу тянулись густые, жесткие кусты. Небо было серым, с едва заметными проблесками синевы.
   Лёд показался ему привычно крепким. Под ногами он отзывался ровным, глухим звуком, а сверху лежал плотный наст, припорошенный свежим снегом. Игорь пока шел налегке, вещи остались в машине. Ему не хотелось сразу бурить лунку и садиться с удочкой. Он приглядывался, выбирал подходящее место.
   Вдруг под ногой что-то хрустнуло, звук был нехороший – странный, тревожный. Игорь шагнул еще раз, потом остановился. Он нахмурился, внимательно посмотрел вокруг. Было видно только снег – белый, плотный, спокойный. Вроде бы ничего особенного.
   Опасность пряталась под снегом, словно под тонкой маской. Лёд поддался, Игорь не успел даже вздрогнуть. Полынья раскрылась под ним внезапно, черно и холодно, как пасть. Ноги ушли вниз, ледяная вода в один миг схватила тело. Он рефлекторно выбросил руки вперед, попытался ухватиться за кромку, но пальцы только скользнули по мокрому льду.
   – Чёрт! – вырвалось у него.
   Снег осыпа́лся в воду. Игорь отчаянно цеплялся и пытался выбраться на поверхность, упираясь локтями, потом грудью. Вода набралась в рукава, в ворот, ударила в лицо ледяным плеском, перекрыв дыхание.
   Он понимал только одно: нельзя паниковать. Надо вылезти. Он рванулся вверх изо всех сил, до боли в плечах, впился пальцами в бугристый наст и, дрожа всем телом, сумел подтянуться. Ему даже удалось поставить колени на кромку льда. Он тяжело, хрипло вдохнул воздух, чувствуя, как из груди вырывается пар, как бешено колотится сердце.
   – Давай… давай… – прошептал он сам себе.
   И в этот момент край льда, на который он смог опереться, отломился. Всё произошло быстро и неотвратимо, будто кто-то ударил огромным ломом по тонкой плите. Отколовшаяся льдина, за которую он держался, перевернулась и накрыла его. Игорь не успел даже вскрикнуть. Вода сомкнулась над ним, тяжелая, черная, оглушающая. Она вошла в уши, в нос, в каждую складку одежды. Мир мгновенно сузился до мучительных, животных ощущений: холод и страх.
   Игорь дернулся, пытаясь за что-то схватиться. Руки уперлись в твердую преграду, перекрывшую путь наверх. Видимо, его затянуло под лёд, и он теперь не мог понять, где осталась полынья и как можно выбраться на поверхность. Тело, обремененное тяжелой одеждой, стало неповоротливым. Каждое движение давалось с трудом, словно кто-то невидимый тянул вниз.
   – Только не паниковать, – пронеслось у него в голове.
   Но паника, страшная, звериная, пришла, как только он понял, что в легких кончается воздух, а вынырнуть не получается. Он судорожно бился под водой, окончательно утратив ориентиры и надежду найти путь к спасению.
   И вдруг – рывок. Сильные руки схватили его тело, и Игорь, ничего не понимая, почувствовал, как его тащат наверх, словно из пасти, из ловушки. Еще мгновение, и его грудь оказалась на краю льда, он смог сделать глубокий, судорожный вдох. А кто-то рядом, навалившись и упираясь, продолжал тянуть его тело из воды, а потом потащил подальше от полыньи, туда, где лёд был крепким.
   Игорь, дрожа и плохо соображая, попытался сесть, но силы словно иссякли. Он остался лежать в ледяной каше снега и воды, часто и тяжело дыша. Руки не слушались, он не мог опереться, приподняться. В ушах шумело. Сердце колотилось как безумное. Холод пока будто не доходил до сознания – страх был сильнее, он вытеснил всё остальное.
   Перед ним, на том же льду, сидел молодой черноволосый парень. На вид – лет двадцать пять, может быть, чуть старше. Тонкое, бледное лицо, густые, сросшиеся брови. И глаза – яркие, ослепительно синие, с каким-то необычайным блеском. Он тоже был весь мокрый: с головы и куртки стекала вода, волосы прилипли ко лбу. Видимо, ему пришлось нырнуть, чтобы вытащить Игоря.
   Но на лице у парня была не тревога или злость, а улыбка. Спокойная, почти веселая, будто только что он не спас человека от страшной смерти, а только подсказал, как найти нужную дорогу.
   – Живой? – спросил он негромко, а потом подал руку и помог Игорю сесть.
   Игорь, всё еще хватая ртом воздух, кивнул, словно не доверяя своему голосу. Рука парня показалась ему ледяной. Наверное, от стресса в сознании перепутались все ощущения: верх – низ, тепло – холод.
   – Кирилл, – представился парень и опять улыбнулся.
   – Игорь… Спасибо тебе, Кирилл… Я уже думал – конец... – дар речи вернулся, Игорь постепенно приходил в себя.
   – Бывает, – голос Кирилла звучал спокойно и дружелюбно. – Здесь протока, стремнина, всегда полыньи. Я сам тут провалился однажды… пятнадцать лет назад.
   Игорь огляделся. Машина стояла совсем рядом, он не успел удалиться от берега. Испуг начал проходить и его стала пробирать дрожь – сначала мелкая, почти незаметная, потом всё сильнее.
   – Пошли вместе в машину… там хорошая печка… запасная одежда… согреемся, обсохнем… – предложил он Кириллу, от холода его речь была похожа на невнятную скороговорку.
   Кирилл усмехнулся и покачал головой.
   – Да мне не надо. Я привычный.
   Он говорил это так просто, будто речь шла о чем-то незначительном – дескать, ну да, промок, подумаешь, ничего страшного.
   – Ты меня спас… я даже не знаю, как благодарить… – стал торопливо говорить Игорь. – Давай хоть до машины дойдем, согреемся, потом я тебя довезу до дома…
   Кирилл ненадолго задумался и неожиданно сказал:
   – Ты, я вижу, из города… А у меня сын в городе. Вовка. Еще малыш.
   Его синие глаза стали вдруг внимательными и серьезными. Игорь замер, не понимая, к чему тот ведет. Кирилл помолчал секунду, будто собираясь с мыслями, а потом продолжил так же спокойно, но уже тише:
   – Полярный тупик, дом тринадцать, квартира сто. Запомнил?
   Игорь кивнул, хотя смысл услышанного остался для него неясным. Кирилл отвел взгляд куда-то в сторону, на белую даль реки, и уголки его губ дрогнули в невеселой улыбке.
   – Матери он не нужен, а я не могу помочь, – сказал он. – Может быть, ты когда-нибудь ему поможешь…
   В следующий миг Игорь вдруг ощутил, как холод, до этого загнанный страхом куда-то вглубь, схватил его в ледяные тиски. Мороз жадно вгрызался в тело через каждую мокрую складку. Его трясло, зубы стучали, пальцы одеревенели, пропитанная водой одежда стала твердеть, превращаясь в ледяной панцирь.
   Возникло ощущение, что он опять погибает, только теперь от холода. Но вместе с этим вернулись силы. Игорь вскочил и бросился к машине, тяжело дыша и спотыкаясь. Он не понимал, как Кирилл мог остаться мокрым на морозе. Но сейчас им руководила только одна мысль – согреться, остальное отступило на второй план. Ноги тяжело хлюпали по снегу, замерзающая мокрая одежда давила и била по телу. Шапку он потерял в воде, ветер полоснул по лицу, заставив вжать голову в плечи.
   Игорь быстро открыл машину, скользнул внутрь и тут же включил печку на полную. В салоне пахло сухим пластиком, кожаной обивкой и чем-то знакомым, человеческим – хлебом, кофе, жизнью. Он судорожными движениями стянул с себя мокрую одежду, не в силах унять переходящую в конвульсии дрожь. Потом быстро нашел пакет с вещами, завернулся с головой в толстый плед. Сухая ткань показалась почти горячей. Чуть оправившись от потрясения, он натянул на себя старую запасную одежду: теплые штаны, толстую куртку, сапоги.
   В машине стало тепло, хотелось просто сидеть и ни о чем не думать. Игорь подставлял ладони и лицо под горячие струи воздуха, глубоко дышал, чувствуя, как понемногу в тело возвращается жизнь: пальцы снова слушались, дрожь начала утихать. Он поднял голову и стал искать глазами Кирилла. Белая река тянулась вперед без конца. Снег, редкие кусты у берега, сквозь тучи пробивалось холодное солнце. Кирилла нигде не было видно.
   Игорь ничего не понимал. Не пригрезился же. Ведь он был совсем рядом. Мокрый, бледный, с синими глазами, с этой странной улыбкой. Игорь даже успел запомнить ощущение его холодной руки, помогавшей приподняться, сесть на снегу. И слова про Вовку прозвучали слишком отчетливо, слишком по-настоящему, чтобы оказаться плодом воображения. Игорь продолжал греться в потоке горячего воздуха и крутил головой, вновь и вновь смотрел вокруг. Кирилл исчез.
   Он еще некоторое время сидел в машине, глядя на белую реку, будто надеялся, что Кирилл вот-вот снова появится – выйдет из-за сугроба, помашет рукой, как ни в чём не бывало. Но лёд был пустой. Только ветер шевелил редкие снежные крупинки, и даль казалась одинаково ровной, мертвой и бесконечной. Наконец он завел мотор и поехал.
   Дома Игорь первым делом выпил перцовки – много не стал, только чтобы прожгло изнутри. После этого долго лежал в горячей ванне, почти не двигаясь, пока кожа не покраснела до боли. Не было сил ничего делать. Однако, к своему удивлению, вечером он понял: пронесло – ни температуры, ни ломоты, ни кашля. Только усталость и странное, навязчивое ощущение, что то, что случилось сегодня на реке, было как будто во сне.
   Из головы не выходил Кирилл. Его лицо – бледное, красивое, с этими яркими синими глазами. Мокрые волосы, улыбка, ледяные руки. То, как он вытащил Игоря из полыньи, будто это было самым обычным делом. И то, как потом исчез – словно растворился в морозном воздухе. И главное – этот адрес: Полярный тупик, дом тринадцать, квартира сто. Там, как сказал Кирилл, был его сын Вовка. Малыш, которому нужна помощь. Но сам Кирилл ничем не может помочь.
   На следующее утро Игорь проснулся раньше обычного, с тяжелой головой и сухим горлом, но без признаков простуды. В это воскресенье у него не было никаких дел, можно было спокойно лежать и отдыхать после бури вчерашнего дня. Но он поднялся, наскоро позавтракал и погрузился в раздумье.
   Сегодня ему стало казаться, что вчерашняя встреча с Кириллом была галлюцинацией, игрой воображения в момент смертельной опасности. Он сам как-то смог выбраться из полыньи. Ему почудился этот красивый парень, который спас его, а потом, промокший насквозь, улыбался и спокойно говорил, не обращая внимания на мороз. Нормально соображать Игорь стал только в машине, когда смог переодеться в сухое, вот тогда никакого Кирилла он больше не увидел.
   Не давало покоя только одно – откуда в голове возник этот адрес, который он якобы услышал от Кирилла: Полярный тупик, дом тринадцать, квартира сто. Игорь посмотрел в навигаторе, оказалось, что это не так далеко от его дома.
   – Надо ехать, – решил он, – хотя бы затем, чтобы выяснить, где кончаются фантазии и начинается реальность.

Часть третья. Встреча
  
День опять выдался пасмурный, и город казался придавленным к земле тяжелой свинцовой пеленой. Небо висело низко, тротуары были серыми, а на обочинах лежали снежные комья, потерявшие зимнюю чистоту. Игорь ехал не спеша и думал, что именно нужно будет сказать, спросить, если ему откроют дверь в квартире по этому адресу. Но он так и не смог ничего сообразить.
   – Там видно будет… – решил он. – Возможно, просто никого не окажется дома, и ничего из этой поездки не выйдет.
   Но он не жалел, что поехал. Ему нужно было до конца разобраться с этими загадками, которые крутились в голове и не давали покоя.
   Полярный тупик был районом новостроек, высотные здания теснили там склады и гаражи.  Дом номер тринадцать оказался в самом конце квартала, недалеко от кольцевой автодороги – серый, с одинаковыми лоджиями и равнодушными окнами. Редкие деревья во дворе в этот еще по-зимнему холодный день были похожи на черные проволочные каркасы. Когда Игорь поставил на площадке машину и пошел к подъезду, из-за туч выглянуло солнце, и сразу пейзаж оживился, наполнился красками.
   Подъезд оказался открыт, домофон не работал. Он разобрался, что ему нужен пятнадцатый этаж, поднялся туда на лифте и на мгновение замер перед металлической дверью с номером сто. Игорь чувствовал какое-то странное волнение, но не усомнился в правильности того, что он всё-таки здесь. Наконец он нажал на кнопку звонка. Ничего. Нажал еще раз – и снова никакого результата. Нельзя было понять, работает ли вообще звонок, его звука он не услышал.
   Игорь постучал. Сначала неуверенно, костяшками пальцев. Потом громче. Опять никакого отклика из квартиры. Но тут он понял, что в квартире всё-таки кто-то есть. За дверью звучала музыка, ее было не очень хорошо слышно, но Игорь без труда узнал красивую оперную композицию.
   Лирический тенор, светлый и печальный, уносил куда-то далеко – за пределы этого пространства. В этой арии слышалось что-то тревожное, трагическое, непоправимое, будто человек безвозвратно прощался с самым дорогим.

   И вот в долину к вам
   Другой певец придет.
   Моей минувшей славы и значенья
   Он уж там не найдет,
   Обо мне он вздохнет,
   Вспомнит дни несчастья мои
   И рыданья,
   Увы!
   О, не буди меня,
   Дыхание весны!

   Игорь на мгновение замер, словно его внезапно коснулось чужое, но до боли знакомое чувство. Музыка не просто звучала, она будила в нем странную, почти болезненную тревогу, и с каждой секундой это волнение росло, становилось почти нестерпимым. Потеряв над собой контроль, Игорь начал стучать в дверь кулаком – сначала резко и отрывисто, потом всё более часто и настойчиво, с отчаянной силой. Он колотил в эту дверь так, будто хотел предотвратить какую-то страшную беду – пока не поздно, пока остается шанс остановить роковой ход событий, пока не пройдена черта, за которой нет возврата.
   За дверью послышались шаги, потом щелкнул замок. Дверь открылась, на пороге стоял молодой парень – высокий, темноволосый, в черном свитере из грубой шерсти. На его щеках горел какой-то лихорадочный румянец. Из квартиры тянуло сильным сквозняком. Игорь невольно замер. Парень смотрел на него с растерянностью и недоумением.
   – Вам кого? – тихим и неуверенным голосом спросил он.
   – Мне этот адрес дал Кирилл… – Игорь смутился и не знал, как всё объяснить. – Он мне сказал… сказал, что нужно помочь…
   – Я только полгода здесь живу, снимаю эту квартиру… – парень явно ничего не понимал. – Я не знаю, кто здесь жил раньше…
   Несколько секунд они молчали, словно застыв в немом оцепенении, и озадаченно смотрели друг на друга. Игорь уже хотел извиниться и уйти, но внезапно, словно молния в ночи, в его сознании вспыхнула догадка.
   – Как тебя зовут? – спросил он парня, пристально вглядываясь в его лицо.
   – Виталий…
   – А кем тебе приходится Кирилл?
   Парень молчал. Видимо, он окончательно растерялся и не понимал, кто этот гость и чего он от него хочет. Но Игорь теперь не намерен был отступать. Хоть и не сразу, но он заметил, что этот парень похож на Кирилла. Моложе лет на пять – семь, но очень похож. Те же черные волосы, только более мягкие, еще не тронутые ни временем, ни колючей свежестью ветров. Такие же густые, сросшиеся на переносице брови. А главное – синие глаза, необыкновенно яркие на фоне темных ресниц. Но у этого парня черты лица были тоньше, нежнее, чем у Кирилла, они еще не утратили юношеской пластичности. При этом он явно был простужен, в его облике читалось болезненное изнеможение.
   – Скорее всего брат… младший брат… – подумал Игорь. – Но почему он не хочет мне отвечать? Почему так растерялся? Он как будто очень удивлен чем-то…
   Виталий продолжал молчать. Он словно не мог ничего ответить и сам не задавал никаких вопросов.
   – Пойми, мне надо только понять, – сделал последнюю попытку Игорь. – Кирилл мне сказал, что по этому адресу сейчас живет его сын Вовка. Малыш, которому нужна помощь. И я должен помочь, если это в моих силах. Я обещал Кириллу, я ему обязан жизнью…
   Виталий застыл, его пристальный взгляд был прикован к Игорю. Но он ничего не говорил, не мог или не хотел что-то пояснить. Игорь уже устал от этих загадок, и ему было неудобно давить на парня, которому явно нездоровилось. Он собирался попрощаться и уйти, но какая-то неведомая сила удерживала его на месте. Это было не любопытство, а предчувствие чего-то значимого, способного всё изменить. Они продолжали молча стоять и смотреть друг на друга.
   – Ну, извини тогда… – сказал наконец Игорь. – Я могу приехать в другой раз или оставить свой телефон. Если будет нужна моя помощь, то я всегда смогу…
   – Подождите… – перебил его Виталий неожиданно громким и взволнованным голосом. – Как Вы узнали? От кого? Как Вы смогли это узнать?
   – Может быть, мы не будем говорить через порог, ты меня пригласишь к себе? – спросил Игорь, которого заинтриговали эти вопросы, хотя их смысла он до конца не понял.
   – Да, конечно. Извините. Проходите, пожалуйста, – Виталий пропустил Игоря в квартиру.
   Игорь вошел, и ему сразу бросилось в глаза открытое окно. В квартире было очень холодно, на подоконнике лежали и не таяли снежинки.
   – Почему у тебя открыто окно? На улице еще мороз… – взволнованно спросил он. – Виталий, ты плохо выглядишь. Ты болеешь, у тебя жар? Можно, я закрою окно?
   Не дожидаясь ответа, он прошел и закрыл окно, потом повернулся к этому загадочному пареньку и спросил у него уже мягко, с теплотой в голосе:
   – Так, может быть, ты мне всё объяснишь? Кем тебе приходится Кирилл? И где сейчас его сын Вовка?
   – Кириллом звали моего родного отца, – ответил Виталий. – Он погиб, когда мне было пять лет. Зимой на реке провалился под лёд. С ним были его товарищи, но они не смогли, не успели его спасти. Всё случилось слишком быстро. Его затянуло под лёд. Там стремнина, омуты. Тело потом долго искали, но так и не нашли…
   – А Вовка? – голос Игоря выдавал изумление и растерянность.
   – Отец почему-то звал меня Вовкой, когда я был маленький. Ему так нравилось. Я это помню. У меня даже остался старый снимок. Там я еще совсем малыш у него на руках, и на обороте надпись, которую сделал отец: «Мы с Вовкой».
   Игорь смотрел на Виталия и не мог до конца поверить в то, что он услышал. Он не знал, как всё это можно объяснить, но отчетливо понимал, что теперь отвечает за него. Отвечает перед своей совестью. И никогда не бросит ни в какой беде. А еще он почувствовал, насколько ему нравится этот прекрасный парень.
   Потом на лице Игоря появилась тревога. Не спрашивая разрешения, он положил руку на лоб Виталия, тот пылал.
   – Виталик, ты весь горишь. Ты когда мерил температуру последний раз?
   – У меня это уже несколько дней… А таблетки кончились, температура опять поднялась… – голос у Виталия стал тихим, словно он извинялся за то, что болеет.
   – Быстро собирай свои вещи и одевайся, – решительно сказал Игорь. – Я тебя здесь одного не оставлю. У меня внизу машина, сейчас поедем…
   – А куда? – робко спросил Виталий, но при этом он как будто не сомневался в том, что сейчас они вместе куда-то поедут, не раздумывал о том, надо ли ему ехать с этим незнакомцем.
   – Ко мне домой, – ответил Игорь. – Будем тебя лечить, а потом ты мне всё подробно расскажешь о себе.
   Виталий коротко кивнул и стал быстро собирать в рюкзак свои вещи. Но через несколько минут он вдруг замер на мгновение, повернулся к Игорю и спросил:
   – А как Вас зовут?
   Его голос был уже не робким, а заинтересованным. Игорь рассмеялся: со всеми этими тревогами и головоломками он забыл даже представиться.
   – Прости, Виталик, – с улыбкой на лице произнес он. – Я Игорь. И давай на «ты».
   – Очень приятно! – Виталий тоже почему-то рассмеялся, и этот смех, казалось, оставлял в прошлом все тревоги.
   – Сейчас у нас одна главная задача, – сказал Игорь, – чтобы ты поскорее поправился. Ты работаешь или учишься?
   – Я студент… Первый курс университета. Работал на мойке, потом устроился на стройку, но неудачно…
   – Значит, надо быстро выздороветь и вернуться к учебе, поэтому с сегодняшнего дня у тебя будет постельный режим. Завтра утром я приглашу врача… – голос Игоря был уже твердым и уверенным. – А хорошую работу мы тебе обязательно найдем.
   Потом он с теплотой посмотрел на Виталия и неожиданно для себя самого добавил:
   – И ты… ты мне очень нравишься, Виталик…
   На лице Игоря проступило смущение, как будто он выдал какую-то тайну или сказал что-то лишнее, что может всё испортить. Но Виталий не удивился, а посмотрел на него с какой-то надеждой и сказал:
   – Вы… то есть ты… Игорь, мне тоже нравишься…
   Оба парня вновь рассмеялись, и в этом смехе окончательно растаяла недавняя скованность, уступив место доверию и взаимопониманию. Всякая неловкость ушла, возникло ощущение близости, словно они знали друг друга целую вечность.
   Игорь почувствовал это почти физически – как внутри, после страха, холода, сомнений и тревог, медленно открывается что-то новое, важное, главное. Это не случайная встреча, не ошибка в адресе и не короткий порыв. Неизвестно, удастся ли когда-нибудь разгадать ту загадку, которая свела их. Но в душе у Игоря больше не было боязни открыть свою душу, вместе идти по жизни и мечтать об общем завтра. Ведь сейчас он не просто помогает этому парню, оказавшемуся в беде, он выбирает его – и этим выбором, тихим и почти незаметным, меняет собственную жизнь.
   Виталий, быстро собирая свои вещи, не терзался догадками о завтрашнем дне. Он просто знал, что этот душевный и обаятельный мужчина, пришедший к нему словно по ошибке, оказался именно тем человеком, которого он, сам того не зная, ждал очень давно. И вместе с ним в жизни Виталия снова появились смысл и надежда. Впереди была неизвестность, но она теперь не пугала, а звала за собой.

[1]Ария Ве́ртера из оперы Ж. Массне́ «Вертер» на сюжет романа Гёте «Страдания юного Вертера». Не выдержав душевной боли, юноша уходит из жизни.