Энди Куан
Мальчик из календаря
Аннотация
На грани взрослой жизни, самопознания, каминг-аута; в университетских городах Европы, Ванкувере, Торонто, Сиднее, главные герои коротких рассказов в «Мальчике из календаря» раскрывают культурное наследие, сообщество, идентичность на пути к - они надеются - любви, счастью и самопринятию. Разворачивающиеся по всему миру, пятнадцать авантюрных историй сплетают вымысел с реальным умом, смелостью и энергией, лежащими в их основе. В "Как приготовить китайский рис" формат рецепта - "гей, как вода для шоколада" - дает представление о том, каково быть молодым, азиатом и квиром в канадском обществе. "Высшее образование" переносит гормонально подпитываемого, выросшего в Ванкувере студента первого курса университета в альтернативную вселенную небольшого сообщества Онтарио. Своего рода любовный треугольник является якорем "Становления", истории, тяжелой от боли ревности и неразделенного желания. На протяжении всего произведения Куан легко переключает передачи с уличного разговорного голоса на скорострельный монолог, затем на озадаченный, воодушевленный тон иммигрантов, впервые приехавших в Канаду или в культуру геев. С одной ногой в городской канадской жизни, а другой в глобальной деревне, «Мальчик из календаря» попадет в цель, даже если заставит вас увидеть мир по-новому.
Переводчик Иван Иванов.
Источник
На грани взрослой жизни, самопознания, каминг-аута; в университетских городах Европы, Ванкувере, Торонто, Сиднее, главные герои коротких рассказов в «Мальчике из календаря» раскрывают культурное наследие, сообщество, идентичность на пути к - они надеются - любви, счастью и самопринятию. Разворачивающиеся по всему миру, пятнадцать авантюрных историй сплетают вымысел с реальным умом, смелостью и энергией, лежащими в их основе. В "Как приготовить китайский рис" формат рецепта - "гей, как вода для шоколада" - дает представление о том, каково быть молодым, азиатом и квиром в канадском обществе. "Высшее образование" переносит гормонально подпитываемого, выросшего в Ванкувере студента первого курса университета в альтернативную вселенную небольшого сообщества Онтарио. Своего рода любовный треугольник является якорем "Становления", истории, тяжелой от боли ревности и неразделенного желания. На протяжении всего произведения Куан легко переключает передачи с уличного разговорного голоса на скорострельный монолог, затем на озадаченный, воодушевленный тон иммигрантов, впервые приехавших в Канаду или в культуру геев. С одной ногой в городской канадской жизни, а другой в глобальной деревне, «Мальчик из календаря» попадет в цель, даже если заставит вас увидеть мир по-новому.
Переводчик Иван Иванов.
Источник
Не обязательно иметь рисоварку или казанок,
чтобы готовить белый рис идеально и вкусно
постоянно. Это делается так:
1. Выбор
Если вы хотите, чтобы ваш рис получился
таким же, как и в китайских ресторанах,
нужно взять китайский же рис. Он -
длиннозернистый; короткий, жирный, клейкий
— японский. Не покупайте обработанный рис
от Uncle Ben’s или рис с лицами белых
людей на пакетах.
Происхождение: Я родился через семь лет
после своего первого брата и через пять
после второго, Дракон последовал за Тигром,
и затем за Петухом. Когда я родился, на
горизонте был Уран, планета перемен; кроме
того, мой астрологический Дом Любви не
соответствовал каким-то другим планетам. И
Армстронг высадился на Луне. Общий стресс
конца шестидесятых вызвал нарушения у моей
матери, когда я еще был внутри. А мой
гипоталамус был больше моего пениса;
изменчивые гены причудливо курсировали по
генеалогическому древу от двоюродного
дедушки, прибывшего некогда в Нью-Йорк и о
котором больше ничего не было слышно. Я
родился частично в рубашке, красная
шелковая ткань которой обернула мою талию,
и на этом, своего рода кушаке, явственно
были различимы силуэты бамбука и журавлей.
И я прибыл в мир с довольно густой
шевелюрой.
2. Расчет
Сколько человек вы собираетесь накормить?
Рис, конечно, вкуснее свежий, но вы всегда
можете разогреть его на сковороде, если
вдруг он остался, да и микроволновку рис
выдерживает вполне сносно. В любом случае,
возьмите половину китайской миски для риса
(или около половины чашки) из расчета на
одного человека.
Я расслышал очень тихо, будто кто-то вроде
бы пробормотал:
- Убирайся, тебе не место среди нас.
Нас в комнате всего шесть или семь человек.
Девушка рассказывает о жизни на улицах
Ванкувера.
Она говорит:
- Помню, как однажды мы, трое девочек, были
в парке развлечений с Рики, нашим
сутенером, и колесо обозрения возносило нас
в небо, а солнечный свет рассыпался по
металлу конструкций блестящими стразами.
Мы, закутанные в очень теплые шубки,
смотрим на других девочек, смеёмся вместе с
их друзьями. Больше всего на свете желая
тогда быть такими, как они.
И еще: никто на улице не хочет спать с
чернокожим мужчиной. Это плохо, но -
правда. Девушки боятся. Но вы знаете, что
лучше? Восточные мужчины. Они всегда
вежливы, очень чистоплотны, и знаете? Они
быстро кончают. Это тот тип клиентов,
который тебе нужен.
3. Положите рис в кастрюлю
Теперь положите рис в кастрюлю с плотно
прилегающей крышкой.
Кто-то на танцполе. Но в целом, пусто.
Вечер обычного дня. Рубашка узковата. Моя
рука на влажном бокале с ледяным пивом. Я
облокотился на перила парапета, окружающего
танцпол. Силуэт белого тела. Приближается.
Флуоресцирует. Полоска открытой кожи выше
пояса, как кожица припущенного цыпленка в
духовке. Глаза блестят. Ухмылка на его
бородатом лице:
- Эй. Мы с другом думаем, что ты довольно
симпатичный. Может, присоединишься к нам?
Нет. Огоньки перемигиваются. Я жду. Колонки
трясутся, подобно включенному на всю мощь
пылесосу. Друга. Словно в доме заняты
уборкой. Типа, как пыль в комнате,
Но нет. Видно ее только в солнечном свете,
льющемся через окно. Может быть, позже.
Чувствую себя виноватым, что не отозвался
на приглашение. Укоризненные глаза матери.
Он уходит.
Позже он снова рядом. Тяжелый, долбящий
диско-ритм. Он задевает меня:
- Эй. У меня был бойфренд вьетнамец.
Потные тела. Изгибаются и дергаются в ритме
танцпола.
Он снова что-то говорит. Нет. Толстяк, -
глаза его как вытянутая рука. Нет. Я качнул
головой. Быстро, как взмах палочек для еды.
Словно отсечка курка.
4. Важная часть
Теперь промойте рис холодной водой, пока
весь крахмал не отделится и вода не станет
относительно прозрачной. Если этого не
сделать, рис будет крахмалистым. Он
слипнется во влажные комки. Именно так
готовят обычно рис белые.
Когда мне было десять, я естественным
образом тянулся к другим китайским
мальчикам в нашем классе, в частности к
двум, Рональду и Джеймсу. Мы разговаривали
о компьютерах, хоккейных карточках,
детективах. Не о девочках, как крутые
парни, не о пикантных тайных подробностях
всяких секретов, как компания греческих
мальчиков с именами древних философов и
императоров.
Я отдалился от них в четырнадцать, примерно
в то же время, когда Кристина Гринштерн
пришла ко мне с откровением, что "все
китайцы умны, носят очки и хорошо
разбираются в математике. Это, должно быть,
что-то генетическое."
И правда, мы все работали смотрителями в
библиотеке, участвовали в большом
математическом конкурсе, а двое из нас еще
брали уроки игры на пианино.
Оценки у всех были хорошие. Я так подумал,
что пришло время заняться поиском.
В восемнадцать я уже поднимался по лестнице
на свою первую встречу университетской гей-
группы. Заглянул за угол и проник в темную
комнату: тонкие струйки дыма, извивались
вверх, словно джинны, исчезающие, не
исполнив ни единого желания. Примерно
дюжина парней расположились на трех
ушатанных диванах, все - блондины или
таковые на вид. Расслабленные запястья
беспорядочно свешиваются с подлокотников
тут и там. Не многих из них хватило на
какое-то приветствие.
5. Закройте кастрюлю крышкой
Залейте рис водой выше примерно на дюйм или
на 2,5 сантиметра, или на длину фаланги
указательного пальца обычного размера.
Мне тринадцать. Я прячу линейку в ящике
комода спальни. Дома никого нет, шторы
задернуты.
Какой длины он должен быть? Откуда его
измерять? Вырастет ли он, когда и я
вырасту?
Через шесть лет Филипп Раштон, профессор
Университета Западного Онтарио, заключил,
что у меня, как у азиата, относительно
небольшой пенис.
Но два года спустя я целуюсь со своим
любовником Яном на диване в его гостиной.
Другой его любовник, Брайан, заходит в дом
с цоколя, поднимается по лестнице, и
садится рядом.
- Я так обкурился. Ух! - протяжно
произносит он, вставая и намереваясь
уходить.
- Продолжайте. Я просто пойду в спальню.
Останавливается посреди комнаты, приглашая
нас идти с ним.
- У тебя длинный член, — замечает он, когда
мы уже втроем на огромной кровати.
Я смотрю на него:
- Правда? Я всегда думал наоборот.
Он протягивает руку:
- Да, правда.
6. Уверенность
Храните уверенность в себе. Приготовление
пищи, как и все другие содержательные
занятия, требует такого состояния ума,
когда вы верите в себя. Повторяйте: «Я умею
готовить рис».
Мне двадцать один год, и я до сих пор
ничему особо не научился.
Но сейчас лето и Гей-Олимпиада в
Ванкувере, - мое сердце бахает, как
попкорн, от вида однополых пар,
осматривающих достопримечательности, рука
за руку, столь же естественных, как морские
звезды на прибрежных камнях, как горы на
фоне яркой гавани.
Я вызвался волонтером на соревнованиях по
бодибилдингу.
Сгорая от нетерпения, я в конце концов
получаю назначение в душный тренажерный зал
в задней части стадиона: невысокие,
широкоплечие женщины и мужчины натираются
здесь маслом и качают веса. Делать же особо
нечего, потому что слишком много волонтеров
на совсем незначительную работу. Я, таким
образом, предоставлен сам себе.
Разгуливаю по коридорам, энергично
приветствуя людей, как на вечеринке, с
широко раскрытыми глазами. И говорю себе,
что у меня никогда не было возможности
побыть бестолковым подростком, накачанным
гормонами. Моя сексуальность скрывается под
асексуальностью.
- Эй, - говорю себе, - а это шанс, и у меня
даже есть фотоаппарат!
Позже, в тот же день, прохожу мимо комнаты,
где одна парочка собирается на обеденный
перерыв после утренней жеребьёвки. Поначалу
я вступаю в диалог с женщиной, - так
безопаснее.
Потом уже с парнем: пронзительные голубые
глаза, идеально коротко стриженные
платиновые светлые волосы.
- Привет, откуда ты? - он улыбается мне.
Колени подгибаются.
- Сан-Франциско.
- Ого, вы, парни из Калифорнии, такие
горячие.
Вытираю воображаемый пот со лба.
Джереми — бухгалтер, но все свободное время
проводит, тренируясь в расчете на
соревнования. Он разъясняет мне на различия
между теми, кто принимает стероиды, и теми,
кто их не принимает. Внезапно я замечаю,
что, хотя его тело идеально сложено, он не
такой большой, как многие другие. У него
даже близко нет шансов на победу в своей
весовой категории, но, возможно, с Ритой в
парном соревновании может что-то и
получится. В своей открытой, естественно
приветливой манере западного побережья, он
заявляет, что у меня есть четыре года,
чтобы подготовиться к следующим Гей Играм.
- Эй, можно сфотографироваться с тобой?
Мы передаем камеру его партнеру.
Я снова смотрю на него.
- Без футболки.
Он закатывает глаза, я выдыхаю какой-то
извиняющийся звук, но он идет навстречу. У
меня есть фото: потешный китайский парень с
самодовольной улыбкой, обнимающий за плечи
покрытую загаром груду упругих мышц. Я
пожимаю ему руку и ухожу, полностью
довольный собой.
Кейн совсем другой, с резкими манерами, в
яркой спортивной одежде, с преждевременной
проседью и серо-голубыми глазами. Совсем не
похожий на других бодибилдеров. Не намного
больше меня, хотя диета последних месяцев и
отсутствие воды в течение дня буквально
расчертили выпуклости и добавили четкости
линиям. Я выясняю, что он тренируется всего
два года; это его личная цель — выйти на
соревнования в легкой весовой категории.
Мы вместе идем в тренажерный зал, сидим,
болтаем. Я замечаю Джереми в другом конце
комнаты, сгруппировавшегося в кресле,
закинувшего ноги на табурет. Я пытаюсь
поймать его взгляд, но он, кажется, чем-то
раздражен.
К концу дня я даю свой номер телефона
Кейну, который покажет себя потом скучным и
эгоистичным.
Той летней ночью я иду по мосту на
Грэнвилл-стрит, бетонные пролеты парят над
сине-черной водой, звезды сияют в небе, как
на первой репетиции какой-то труппы. И тут
меня осеняет, и представляется лицо
Джереми, раздраженного, отражающееся в
зеркалах в пересечении отражений же
спортивных тренажеров.
Думаю, любой другой понял бы. Но я тогда не
понял.
Пока я флиртовал с ним, так явно, но для
меня совсем не очевидно, он флиртовал
со мной, худеньким китайским парнишкой,
который никогда не мог бы и представить,
что кто-то, похожий на все его фантазии,
может вообще заинтересоваться им.
Вы когда-нибудь были на фабрике печенья с
предсказаниями? Маленькие кружочки теста
обжариваются с обеих сторон, и в настоящем
круговороте рук крошечные бумажки
вкладываются внутрь.
Затем, прежде чем готовые кружки остынут,
их с одного края изгибают, а бока
подворачивают вниз, - они приобретают
грациозность взлетающего с воды журавля,
шея чуть изогнута, крылья подняты вверх,
капли воды с его ног расходятся
концентрическими кругами по озерной глади.
Это были мои лето, город, Гей Игры: своего
рода редкие виды грациозных, красивых,
странных птиц, парящих в синеве. И вот,
мягкая выпечка, - город одним гигантским
блинчиком разогревается, меняет форму,
превращается во что-то иное, чем был до
этого.
Я разламываю это печенье. Это моя
счастливая бумажка Фортуны, - то фото,
которое сделал за кулисами соревнований по
бодибилдингу. Фортуна говорит: ЭЙ, МАЛЫШ,
НИКОГДА-НИКОГДА НЕ СТОИТ НЕДООЦЕНИВАТЬ
СЕБЯ.
7. Кипячение
Ставьте кастрюлю на сильный огонь, пока
вода не закипит. Затем убавьте до среднего:
вода все еще будет энергично бурлить.
Подождите, пока она не выкипит до того же
уровня, что и рис.
Самым заметным и известным геем в моем
маленьком университетском городке был уже
пожилой человек, актер, который
переодевался в дрэг и распевал песню о
лимонных деревьях. Его еженедельная колонка
в нашей университетской газете носила
название Гей-голос, и была цветистой
продолжительной серией мемуаров о детстве в
эксцентричной британской семье, где-то в
Южном Онтарио. Все иллюстрации для колонки
были либо в стиле ретро-модерн, либо старых
газетных рисунков мужчин в цилиндрах и
женщин в платьях свободного кроя с
открытыми на всю длину руками. Все плакаты
и рекламки университетских гей- и лесби-
вечеров пестрели кадрами из черно-белых
фильмов с Гарбо, либо лесби-триллеров про
вампиров.
Когда несколько лет спустя я посетовал на
такое знакомство с жизнью геев, Барри,
студент магистратуры, гневно ответил мне:
- Так уж сложилось, не могло и быть какой-
то этноцентричности! Это наша забытая
история. Где несчастные чернокожие и
латиноамериканские дрэг-квин и буч-лесби
стояли на передовой в Стоунволле, отбиваясь
от отрядов полиции, разбивая пожарные
гидранты!
Я пытаюсь представить себя там, на
Кристофер-стрит, крики летят со всех
сторон, поверх голов, срываясь с губ
острыми лезвиями, разжигая вместе с гневом
и сопротивление в открытых ранах.
Пытаюсь представить себя в черно-белом,
изнывающего в оттенках серого, возможно, в
домашнем халате, возможно, в шелковой
пижаме.
Нет. Нет даже отклика.
8. Пар
Теперь закройте кастрюлю крышкой, убавьте
огонь до абсолютного минимума, чтобы
горячий пар мог довести рис до готовности.
Вечеринки в нижнем белье захлестывают
андеграундный Торонто: остромодное,
превосходное, очень возбуждающее
развлечение. К тому времени, когда я иду на
свой первый сеанс, тренд уже умирает. Что
еще нового? Перед выходом, я завязал свои
длинные черные волосы в тугой хвост, -
стараюсь выглядеть мужественно и аккуратно.
Мы снимаем зимнюю одежду у двери, пытаясь
запихнуть ее в тонкие пластиковые пакеты.
Люди при дверях складывают наши сумки в
комнате, забитой такими пакетами, пишут
номера нам на руках.
Стрелки отсюда указывают направление через
заднюю дверь, через парковку в другое
здание. Мы бежим сквозь холод, влетаем в
дверь, взмываем по лестнице, отдаем какому-
то парню немалые деньги за вход.. и, вот:
здесь полно танцующих парней в спортивных
шортах Calvin Klein, в шортах, без трусов.
Геи такие ультрасовременные.
Мы только что с университетских танцев,
Homo-Hop, и у нас тот еще вид: кучка
студентов, с полдюжины, никого настолько
уверенного в себе, чтобы ходить с голым
торсом, да и зачем нам это? Все эти
спортивные тела, снующие туда-сюда: если
суммировать все часы, проведенные ими в
спортзале, можно было бы построить железные
дороги, воздвигнуть монументы, огромные,
высокие фаллические сооружения, как где-то
в мифических городах Европы.
Осматриваемся: помещение мне кажется
довольно большим, но один из парней
говорит, что ничего особенного, всего этаж;
а там, где он был, - три, все забитые
людьми, с разной музыкой на каждом, даже
джакузи на одном из них. Но здесь есть
темная комната в дальнем углу - самая
светлая, которую я когда-либо видел,
уличный свет фонарей струится через окна,
подобно огням новенького Харлея. Мало кто
чем-то занят. Многие просто ходят,
тусуются, ждут, наблюдают.
Я следую их примеру, как один из клина стаи
птиц, направляющихся в теплые края.
Но есть и те, кто движется инстинктивно,
они не следят ни за кем другим
в поисках подсказок. Их можно
классифицировать по разным типажам, но все
они и каким-то образом схожи: одни с седыми
волосами, плотные и мускулистые; другие -
коротко стриженные шатены, гладкие и
мускулистые; третьи - светловолосые,
высокие приятели Кена*. У них вроде
сообщества, остальные же - на более низких
уровнях иерархии.
Этот уличный свет из окна делает всех нас
привлекательными. Выхватывая фокусами
мускулистую спину, стройные ноги, переходя
на кожу куртки и обнаженную грудь. И я не
думаю, что они красивы, потому что не
думаю, только вижу и знаю, что где-то они
всего лишь образы, от которых теплеет в
паху: MTV, танцоры из шоу Мадонны,
порнорекламы на последней странице газеты.
Позже я наблюдаю парня восточной внешности,
невысокого и худого, опять же, как птица.
Теперь и в комнате образуются группы; двое
целуются, и компания из двух или трех
сбивается в кучку, они прижимаются к друг
другу, обнимаются, постанывают, другие
жмутся к стенам, занимая углы. Восточный
парень курсирует рядом с ними грациозно,
как тень, как легкий ветерок, растворяясь
среди скопления высоких парней с рельефными
скулами, квадратными челюстями и розовато-
белой плотью. Снова вдруг возникает, меняет
локацию, вновь исчезая в другой группе. На
другой стороне комнаты я в толпе, стою
молча и глупо, вижу его,
покачивающегося словно на волнах, но
никогда не поднимающегося полностью на
поверхность, лица и губы других мужчин
сближаются, цель их - рты или грудь друг
друга, а он внизу, в потоках подводных
течений. Люди входят и выходят, толпа то
убывает, то прибывает.
Я тоже обхожу эти флуктуации. Не
наклоняюсь. Смотрю людям в глаза. Никто не
отвечает на мои взгляды.
9. Ожидание
Наблюдайте около десяти-пятнадцати минут.
Наверное, вы сможете определить, когда все
будет готово.
Мои родители ищут хороший китайский
ресторан, пока тот уже вот-вот не закроется
или пока не уйдут повара. Они следуют
определенным ориентирам, чтобы найти
следующий: Благородный Кузнечик, Семейный
ресторан Чарли Чанов.
Отец заказывает тарелку готового к подаче
домашнего супа. Это коммунистический суп,
объясняет он, для тех, кто голоден, он
всегда на плите, чтобы можно было сразу
воспользоваться. Этот суп сопровождает меня
все детство, - прозрачный бульон
с крупной морковью, куском жирной говядины.
Теперь в моей привычке одна чашка перед
едой и одна после.
Солнце встает, садится, и здесь начинается
рабочий день.
Мы ужинаем в кругу друзей родителей, наших
родственников, гостей из других городов.
Если это особый случай, владелец накрывает
блестящий коричневый пластик стола
скатертью. Пахнет медом и чесноком.
Этот ресторан закрывается. Следующий тоже.
И еще один. И снова. Но открываются другие.
Отец заказывает блюда на кантонском
диалекте*; их приносят шкворчащими в
глиняных горшочках. Звон тарелок, пар
поднимающийся к потолку.
Я боюсь, что больше никогда не почувствую
вкус своего особого супа и никогда больше
не будет в моей жизни чего-то, что, как я
знаю, существует, но описать не могу.
10. Не заглядывайте в кастрюлю
Не поддавайтесь искушению открыть крышку до
того, как процесс будет завершен. Весь пар
выйдет.
Из метро я выхожу на Йонг-стрит, всего в
квартале от Чёрч. Я иду все дальше и
дальше, вдоль высоких зданий, поднимающихся
вдоль тротуаров. Я провожу здесь весь день:
ресторан сменяется кафе, продуктовый
магазин переходит в бутик. Просматриваю
гей-газету: сначала комиксы, затем первая
страница, перехожу к разделу События,
просматриваю анкеты. Взгляд скользит по
фотографиям мускулистых моделей рекламы
телефонной гей-линии. Поднимаю глаза и вижу
мужчину в обтягивающих джинсах, на желтом
велосипеде. Интересно, что у него с личной
жизнью? Мой взгляд следует за ним по всей
Чёрч-стрит до той далекой точки на
горизонте, где сливаются воедино линии
телефонных столбов, тротуаров, зданий и
проводов.
Затем пересекаю улицу. Я двигаюсь так
быстро, что уверен, никто никогда не сможет
меня догнать. Я боюсь, что никогда не найду
себя в чем-то, кроме простого действия. Я
обязан двигаться так. Если остановлюсь хотя
бы на одну секунду промедления, шум тысяч
кленовых веток, тянущихся вниз, и гул
миллионов разъяренных пчел разорвут меня на
части.
11. Все готово?
Подавайте рис так, как привыкли и желаете.
Спасибо маме за рецепт.
Высшее образование
Когда я оглядываюсь на себя молодого,
наивного, охватывает смущение за абсолютное
отсутствие здравого смысла, того шестого
чувства, которое могло указать мне, куда
хотелось бы идти. Но любой сказал бы, что
гей-жизнь, которую я ищу, вряд ли есть в
Питерборо, Онтарио. В Монреале, Торонто,
Нью-Йорке, - да. В крупных городских
центрах. Это и были те места, куда стоило
отправиться. Вместо этого, поскольку я
слышал о прогрессивном университете с
«весьма заметным» лесбийским и гей-
населением, я прилетел в Торонто, запрыгнул
в автобус, и через полтора часа был на
месте. Кроме того, я был эко-дитя,
сторонник защиты деревьев, неохиппи: и тому
подобных категорий, какие и должны
составлять в основном студенческое
население. Я прочел книгу относительно
защиты окружающей среды Малое прекрасно и
сразу согласился: «Конечно, все так».
Настало время воплощать идеалы в
реальность.
Но в тот день, когда я приехал начинать
свой первый год в университете, все
магазины были закрыты, и автобус вообще не
просматривался на горизонте.
- Где я? — подумалось мне.
- Сегодня воскресенье, — объяснил скучающий
подросток отсутствующего вида в закусочной
Donut Hut, которая была единственным
признаком жизни на многие мили вокруг.
Шестьдесят тысяч человек не звучит как что-
то совсем малое, но ощущалось именно так.
Питерборо явился аккуратной консервативной
деревушкой, далеко от побережья, где я
вырос, и далеко от привычных условий
большого города. Тем не менее, я сбежал из
родительского дома и чувствовал
превосходную анонимность. Неважно,
насколько маленьким или изолированным
местом был Питерборо, я был полон решимости
узнать здесь, что значит быть геем, что
значит влюбиться в другого мужчину.
~
Плакаты для первой в этом году дискотеки
геев и лесбиянок лепили на скотч к фонарным
столбам и доскам объявлений, их срывали,
иногда появлялись новые, - все зависело от
энтузиазма и энергии активистов.
Подобные мероприятия редко устраивали в не
слишком урбанизированном Онтарио. Поэтому
их ждали не только студенты, но и несколько
преподавателей, даже кто-то из города, а
также и с окраин Питерборо.
Поднимаешься по лестнице в небольшую
столовую одного из колледжей: свет
приглушен, столы и стулья убраны, -
расставлены вдоль стен, колонки в одном
конце помещения, бар в другом.
Не слишком ловко пробираясь через толпу из
примерно пятидесяти парней и мужчин, а
также нескольких женщин, я не понимал, где
выкроить местечко для себя. Музыка тоже
была не такого рода, о чем стоило бы
упомянуть в письме домой, хотя не то чтобы
я писал домой о чем-то подобном, — прошло
еще несколько месяцев, прежде чем я
отправил то письмо родителям.
Я даже сумел коротко пообщаться кое с кем,
но ничего особо не сложилось. Может быть, я
ожидал слишком многого. Поэтому просто
танцевал, надеясь достичь состояния
непринужденности под какую-то малоизвестную
дискотечную песню, но громкости было
маловато.
В первый раз я зашел в гей-бар с
причудливой толпой друзей-натуралов. Им
понравилось, потому что здесь было круто,
напитки дешевы, атмосфера — ощутимо
свободна. В качестве приветствия, они
чмокнули друг друга в обе щеки, при этом
выглядели абсолютно восторженными и
скучающими одновременно. Через некоторое
время я начал посещать эти бары один.
Тем не менее, потребовалось много времени,
чтобы чувствовать себя здесь непринужденно,
понять, так сказать, всю хореографию. Уже
внутри я оглядывал пространство,
заполненное совсем взрослыми мужчинами, и
не знал, для чего мне нужны попытки
заговорить с ними. Зачем? Почему я этого не
делаю? Что сказать? К тому же, как вообще
разговаривать при такой громкой музыке?
Но что точно можно было сказать, так что у
них были голодные глаза. Однажды я вычитал
в какой-то топорной газетной заметке про
полутемный гей-бар, заполненный одинокими
мужчинами с голодными глазами. Что могло
быть и правдой. Но правда была и в том, что
я не замечал всего этого. Музыка,
перемигивающиеся огни, танцпол. Я ведь
думал, что люди ходят туда танцевать. В
конце концов, когда стало понятно главное в
этих барах, то лишь самые заметные и
дерзкие посетители составляли первый план.
Остальные терялись где-то в глубине,
пытались выражать бесстрастность и, на мой
взгляд, в основном приходили с друзьями.
Вот почему я приучился танцевать один, и
больше всего нравилось, когда на танцполе
пусто. Я кружился и раскачивался, подобно
морским волнам, пытаясь вписать свое тело в
музыку. Теперь я как-то более сдержан, но
тогда, на моих первых университетских
дискотеках, я мог полностью отгородиться от
мира, как улитка в раковине, в то время,
когда вокруг пространство начинает
заполняться людьми.
Тим вышел одновременно со мной, около часа
или двух ночи. У него были пьяные влажные
глаза и он слегка покачивался.
- Эй, — сказал он мне, — могу я
проводить тебя домой?
Он был студентом-археологом с последнего
курса среднего роста и худощавый. Я видел
его статьи в разделе Гей-приколы
университетской газеты. Он подписывался
своим именем. Мне бы тоже хотелось так
делать.
- Нет, вообще-то. Я живу буквально сразу за
углом.
Он шел, несколько пошатываясь, меня это
смущало. В то время я считал такое
состояние на людях признаком некоей
уязвимости, которую не хотелось ни
показывать, ни наблюдать.
Я был слишком наивен, чтобы понимать, чего
он хочет.
- Ну же, — уговаривал он, — просто до
двери.
- Нет, правда, у меня сосед по комнате, и я
не хочу его будить. Мне было интересно, что
он будет делать, с соседом по комнате или
без него. Хотел ли он поцеловать меня? Я
никогда раньше не целовался с мужчиной;
никогда никого не целовал, по факту, в
губы, — это важный вид поцелуя. Но с ним
целоваться я не хотел.
- Только до двери, — повторил он.
- Нет, — ответил я. - Спокойной ночи.
Провожая его взглядом, когда он,
пошатываясь, двинулся в противоположную от
меня сторону, я направился к себе.
Знаете, некоторые люди, кажется, понимают в
сексе все с самого начала: язык, ритм,
возможности и риски. Не только сам процесс,
но подход и все последующее: слова, которые
не слышишь, умение ответить на взгляд, на
потребности твоего тела.
Мне потребовались годы, чтобы хотя бы
начать учиться.
Я спал урывками и не вспомнил снов утром.
Когда же проснулся, то поблагодарил своего
соседа по комнате.
- За что? — тут же спросил он.
- О, ну, не знаю, — ответил я ему. - Просто
приятно возвращаться домой, к кому-то.
~
События развивались витиевато. Где-то в
глубине моего сознания я знал, что он мне
нравится. Но в первую очередь он все-таки
был другом, и хотя у меня была репутация
человека, требовательного и в отношении
друзей, ничего большего я не ожидал.
Комната Питера не давала каких-то
подсказок, но я их и не искал. Его доску
для стикеров и заметок акцентировала
открытка с изображением пышногрудой женщины
в розовом бикини. Книги на полке были
похожи на мои, но в продвижении на
несколько лет. Да, он тоже изучал политику.
Я заходил к нему в перерывах между
занятиями, заскакивал перед обедом или
ужином, иногда вечером. Я не придавал
особого значения всему этому. Студенты
всегда заходили друг к другу, необходимости
в назначении встреч не было. Все здесь было
новым для меня. Когда я встречал людей,
которые, как полагал, могут стать мне
друзьями, то выстраивал отношения с ними
довольно энергично. У меня не было опыта в
личных отношениях, поэтому я пытался
обойтись очень теплыми дружескими.
Таким образом, осознание того, что дружба,
к которой я стремился, превращается в такие
отношения, было смущающим. Почти так же
странно, как и первый поцелуй в тот день,
когда он признался мне, что - гей, и по
моему вниманию понял, что я хотел бы от
него большего, чем говорил.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Голова
кружилась. Он наклонился ко мне. Я закрыл
глаза. В кино всегда закрывают глаза, и я
не мог себе представить, как возможно
держать их открытыми, чтобы смотреть на
кого-то столь близко. Но я никогда раньше
никого не целовал. Никогда.
Питер, у которого была широкая челюсть и
большой рот, широко открыл его, приблизился
к моим закрытым губам, медленно описывая
своим языком круги. Верхняя часть его рта
была на моем носу, нижняя — около
подбородка, я чувствовал себя так, будто
меня сейчас съедят. Я думал о китах,
большом осьминоге и мультяшной рыбе с
надутыми губами.
Он скромно ухмыльнулся и научил меня
открывать рот.
Я был рад, что у меня есть мой первый
парень, но все еще не понимал, что
происходит.
И зачем он звонил каждый день? У меня были
старые друзья еще по школе, которых знал
дольше, которые нравились мне больше, но с
которыми я, конечно, не общался настолько
регулярно.
Но мы с ним также регулярно и брали паузы
на протяжении первых недель. Он говорил,
что не может вынести всего этого. Слишком
рано. Слишком быстро. Он не был готов. Не
был настоящим геем. Люди узнают. Все это я
воспринимал спокойно, так как оно пришло
легко и неожиданно, и не удивительно, если
так же быстро и уйдет. Он всегда
советовался со своей подругой, которая мне
почти сразу не понравилась.
- Бриджит сказала, что мне не стоит так
бояться, - Питер у двери моей комнаты.
- Бриджит сказала, что никто ничего не
подозревает, - когда мимо проходил знакомый
гей и подмигнул.
- Бриджит сказала, что странно, что ты не
звонишь мне также часто, как я тебе.
Как ни странно, я не помню разговоров, хотя
разговоры были тем единственным, что
получалось у меня лучше всего. Думаю, я,
подобно джину в бутылке, был заключен
внутри себя, а бедный Питер снаружи пытался
как-то пробраться внутрь.
Это не сработало. Я не знал, что мне
положено быть влюбленным. Ведь нужно
исследовать слишком много окружающего мира,
чтобы проводить все время с одним
человеком, особенно когда необходимо время
и для себя. Это был год моего каминг-аута
перед родителями, время, когда умерла моя
бабушка, а друг покончил с собой.
А Питер? Что я о нем не знал, так того, что
его отец был алкоголиком, что он
предпочитал не касаться целых периодов
своего детства, привык к ссорам в
отношениях, а не к миру, и нуждался во мне
более, чем я в состоянии был отвечать.
И это не был его первый роман, хотя не
знаю, почему я так решил. У него что-то
было со взрослым мужчиной в его маленьком
городке на протяжении всех его подростковых
лет, а затем несколько запутанных
подростковых историй с девушками в попытках
приспособления и желания стать таким же
нормальным, как все остальные.
Он пришел ко мне через несколько месяцев в
слезах:
- Это так больно.
Я не знал, насколько ему было тяжело или
насколько странным, должно быть, показался
мой ответ:
- Я не хочу причинять тебе столько боли,
Питер. Эти отношения не приносят тебе
ничего хорошего.
В общем-то, логичный, рациональный ответ.
Мы расстались и больше никогда не
разговаривали, - еще одна вещь, которая
смутила меня, так как я все еще не понял
разницу между отношениями и дружбой.
Однако я всегда буду помнить его, потому
что именно с ним я приобрел первый
сексуальный опыт. Все начиналось достаточно
невинно, небольшой поцелуй в комнате для
занятий музыкой, пианино, скамейка,
метроном, запертая дверь. Предположительно,
звуконепроницаемая.
С ним я научился целоваться в губы и
полностью наслаждался этим.
Через некоторое время он положил руку мне
на промежность, его решительность прямо
чувствовалась через джинсы. Посмотрел мне
в глаза с таким серьезным выражением,
которое я не смог как-то истолковать.
- Не боишься?
- Нет.
Чего мне было бояться? Из того, что я
читал, следует, что сексом можно заниматься
только тогда, когда по-настоящему узнаешь
человека, и, кроме того, в первую очередь -
объятия, а потом можно и петтинг.
Питер не знал этих правил, а если и знал,
то вряд ли брал во внимание. Расстегнул мои
штаны, стянул трусы. У меня встал. Я
смотрел на свой член, как будто он
принадлежал кому-то другому. Питер
опустился на колени и накрыл его ртом.
Невозможно было воспринимать его тепло без
восторга, пронесшегося сквозь меня. Помню
также, как смотрел на него, стены вокруг,
случайные листки с нотами на них,
объявления о университетских мероприятиях.
В теле нарастало возбуждение, пока вдруг не
отпустило. Мои глаза по-прежнему блуждали
по сторонам, и я поглядывал на него сверху
вниз.
Он поднял глаза на меня, откинул волосы
рукой:
- Что-то не так?
Весь следующий день я ходил, словно
в тумане, и думал, девственник ли я еще.
~
В конце того первого года обучения в
университете в моей жизни появился Даррен.
Все произошло в разгар экзаменов, и
поскольку я вскоре уезжал и не думал, что
возможно что-нибудь между мной и этим
симпатичным парнем, с которым флиртовал,
который всего несколько недель назад
расставил, так сказать, должные акценты
относительно себя.
Все развивалось неспешно. Я начал
подписываться под заметками в разделе Гей-
приколы университетской газеты. Вскоре
после я нашел в своем почтовом ящике
записку от Триш, остроумной студентки-
вегетарианки, изучающей социологию, с
которой иногда пересекался в кафетерии.
- Ты говоришь от лица многих из нас, —
писала она аккуратными, округлыми буквами.
- И я бы хотела быть достаточно смелой,
чтобы делать то, что делаешь ты.
Я поддразнивал ее по поводу диеты, не
потому, что не одобрял такое, а потому, что
слишком любил мясо, чтобы обойтись без
него. Из-за чего в качестве подписи она
нарисовала в конце этого письма большую
мультяшную морковку.
После этого мы собирались за чаем в ее
комнате.
Когда чайник уже был пуст, она доставала
пакетик чая и бросала его в стену над
батареей:
- Фокус в том, чтобы он оставался в фокусе!
Мы смеялись в те тихие ночи, поглядывая на
стену в чайных пятнах, лежали, и скромные
признания витали над нами, как облака,
слова ласточками порхали и прорезали
воздух, мы находили слова, чтобы описать
наши влечения: как я любил мужчин и как она
любила женщин.
Со временем начал заходить Даррен, тихонько
постучав, входил в комнату, безмолвно
садился и слушал наши разговоры.
- О чем ты думаешь, Даррен? — спросил я его
однажды. - Ты просто сидишь там, как муха
на стенке.
- Зови меня просто муха на стене.
~
После этого я начал заходить к нему. И
однажды спросил:
- Если тебя привлекают женщины, почему бы
тебе не назвать себя бисексуалом? Я не вижу
в этом проблемы.
- Не знаю, — вздохнул он. - Но пока я гей.
Я определенно гей.
Мы спали вместе только один раз до конца
года, и это все, что мы делали: спали
вместе. Он зашел ко мне в комнату ранее
вечером, от него пахло пивом, обнял меня и
сказал, что ему нужно идти, он же знал, что
у меня экзамен следующим утром. Затем
остановился, повернулся, посмотрел на меня:
- Хочешь провести со мной ночь? — мягко
спросил он.
- Ну, ладно, — ответил я в той же мягкой
манере. - Но ночь — это все, что я могу
обещать, ничего больше.
- Я и не прошу большего.
Я схватил рюкзак, и мы вышли за дверь.
Ночь была теплой и нежной, и я до сих пор
помню первые отблески утреннего света,
когда вставал, чтобы уходить на экзамен.
Мои руки болели от того, что я не отпускал,
обнимая, его. Не знаю, как ему удалось
заснуть. Я был рад, что мы провели ночь
так, как провели. После первых неприятных
отношений с Питером той зимой я не хотел
особо секса.
Ну, не совсем так, конечно. Я действительно
хотел секса, но не был уверен, что могу
контролировать ситуацию. Я определенно не
чувствовал этого с Питером, который,
казалось, точно знал, чего хочет, и,
вероятно, действительно так оно и было,
поскольку я не был его первым любовником.
Этот блок между головой и сердцем, разумом
и телом. Что-то всегда, казалось, не так. Я
хотел поговорить об этом, но не знал, что
сказать. И узнал, что можно общаться даже
не шепотом. Но в то время, сначала с
Питером, а затем с Дарреном, я так думал,
что должен как-то поговорить об этом
сначала. Плакаты, телевидение, реклама —
всё говорило мне, что сначала нужно
разговаривать, а потом уже делать.
Моя сексуальная активность началась в эпоху
СПИДа, до того, как терминология перешла от
категорий высокого риска к поведению
высокого риска. Я был напуган. Я был
одним из таких.
Позже тем летом я приехал к Даррену в его
дом на озере Эри*. Я бывал в тех местах
только ребенком, но все вдруг вернулось,
когда автобус катил по дороге, а
виноградники разбегались плотным ковром,
связуя воедино ровный холмистый ландшафт.
Я приехал, мы пообедали, и пошли гулять по
пляжу, который в этой части страны сильно
отличался от привычного для меня. Целый
город уходил вдаль по эту сторону воды, и
песок от кромки воды до первых коттеджей
усеивали миллионы крошечных ракушек с
готовыми отверстиями, так что можно было
сразу делать из них ожерелье, если хочешь.
Вода тоже поразила меня. На озере из
алюминиевой лодки он прыгнул в воду, а я
последовал за ним в джинсах, футболке и с
билетом на автобус, который позже
обнаружился в кармане, над чем мы смеялись
и даже пытались высушить его. Все было
таким прозрачным, так же и чувствовалось, а
я не мог в это поверить. Океанская вода
оставляет следы, как только ты ее
покидаешь, а когда погружаешься в нее, то
запах соли, водорослей и самой океанской
биологии атакует твои чувства. Это
пресноводное озеро было настолько другим,
странно стерильным, но мягким, - подумал я,
когда ухватился за Даррена, повисшего на
борту лодки. Может ли кто-нибудь нас
увидеть? Я оглядел береговую линию.
Я чувствовал, что мне нужно так много чего
сказать. На самом деле, только одно: я хочу
тебя, ты обнимешь меня сегодня ночью?
Я провел весь день, размышляя, как бы это
сказать. Мы в последний раз прогулялись по
пляжу. Наступила ночь. Я уже смирился с
тем, что и в эту ночь буду один, так как
его родители были наверху, но он выключил
свет, забрался ко мне в постель и выключил
ночник на тумбочке. Мое желание
исполнилось, он обнял меня. И настаивал на
большем, а теперь я жалею, что не позволил
ему этого тогда.
~
Он так и не ответил на письма, которые я
отправлял на протяжении лета, но когда я
вернулся в университет на следующий год, то
узнал, чем он занимался.
У Аланы были длинные струящиеся рыжие
волосы, темно-карие, живые глаза и открытая
и легкая манера поведения. Она старалась,
чтобы я чувствовал себя максимально
комфортно, и, наверное, несколько ощущал
собственную важность, когда Даррен
рассказал ей обо мне.
Их летний бурный роман привел к тому, что
они съехались той осенью. Когда я увидел,
как они идут рука об руку по тихим, шумящим
лишь листвой высоких деревьев, улочкам
города, то понял, - для меня это никогда не
будет таким легким и непринужденным. Теперь
у них ребенок, которого я считаю очень
красивым.
~
Я слышал, что есть спутники, которые могут
различить номерной знак на Таймс-сквер или
статью в газетах на улицах Москвы. Думаю,
что если такое возможно, следует выстроить
со своей стороны образ знания чего-то, что
недоступно операторам этих аппаратов,
поскольку они, безусловно, могут видеть
наши лица. Могут ли они видеть нас тоже,
когда мы покидаем вечеринки и растворяемся
в ночи, когда, спотыкаясь, бредем этой
сеткой прямых углов в свете уличных
фонарей? Могут ли они рассмотреть взгляд
удивления и недоумения в глазах ребенка,
запертого в доме или разлученного с
родителями, проводящими день на пляже?
Могли ли они наблюдать меня в те дни, когда
я бродил по университетскому городку,
размышляя о танцах, своих первых парнях и
ревности?
Однажды мне приснился весьма реалистичный
кошмар с песком: сухие волны набегали на
меня и мое тело очертаниями, похожими на
те, которые океан оставляет во время
отлива. Только эти были подвижными. Каждая
щель в глухой стене была возможностью для
луча света, но в то же время и для
песчинки, падающей на меня. Песок был
везде, в промежутках между ресницами,
забивался под ногти рук и ног, в слюне и на
моей коже. Я пытался подняться, чтобы
закричать, но песок весом и плотностью
поглощал все. Ни одно движение, ни один
звук не нарушили тишину. Я обрел свободу, и
это душило меня.
Я часто на первом году обучения в
университете думал: я так скучаю по океану,
скучаю по горам, что я вообще здесь делаю?
Достаточно скоро я снова уеду, - год
закончится. Несколько циклов, и предстоит
из университета выйти в большой мир.
Моим самым большим страхом тогда было, что
там обнаружится точно то же. Годы спустя я
убедился, что был и наполовину прав и
наполовину неправ: все остается прежним, но
иногда любовь находит волной, и кажется,
весь пляж чуть меняется, что и к лучшему.
Хотя в то время я пытался заставить себя
поверить, что любовь и счастье все еще
возможны. Но время от времени возникали
сомнения. Песок сыпался на кожу, - крупинка
за крупинкой. Я не знал, пока не вышел в
мир, что стоит остановиться и песок спадет,
подобно чарам. Некоторые крупинки
прилипнут, но какие-то и нет.
Полный текст книги в файле для скачивания
