Звезда Венера

Дело было на помойке, на задворках кожвендиспансера. Меня отправили с товаркой выносить бачок с помоями.

За чугунным мусорным контейнером нежились под вялым поросящим дождиком два козла из мужского отделения. Младший козлик Вася споро снюхался с Тамаркой, и они понеслись за гаражи, а мне достался старый козёл.

Мы уселись на его линялой пижамной куртке цвета недетского поноса.

— Ну чё, уколемся?

Он достал ампулу пенициллина, я — бициллина. Одноразовый нашли в помойке. Дружно приспустили трусы. Он меня в левую, я его в правую. Укололись, сидим. Всё равно ломает.

— А как насчёт колёс?

Он заглотнул три левомицетина, я — пять эритромицина. Запили из вчерашней лужи. Занюхали рукавом моего халата.

— А может, нюхнём?

Он снял носок. Помойка померкла и сморщилась. Я достала прокладку и взмахнула крылышками. Ромашки спрятались, поникли лютики.

— Ты животных любишь?

Он снял трусы, чем насмерть перебил аромат носков и помойки, вместе взятых. Впечатлил его мощный пах — грыжа с колтунами. Длинными чёрными ногтями достал лобкового жучка и подарил мне. Из благодарности я нежно погладила его чесоточной рукой. Он подкинул мне пару свежих трихомонад, я наградила его самкой гонококка. Мы оба любим животных, это сближает.

— А что у тебя за рыжие усы торчат?

Я охотно раздвинула ноги. Он вытащил хомячка.

— Так он же издох!

— Да, уж неделя, как похоронить некогда. Работы много.

Он ногтями вырыл могилку. Отпели. Похоронили. Он вырезал из осиновой палки истинно православный крест. Воткнули в дёрн с крестным знамением. Я прослезилась. Он добрый. И красивый. Нос провалился, но не до конца. Бородавка на кончике ещё видна. Целых два зуба, однокоренных. Глаза слезятся добротой.

— Может, выпьем за знакомство?

— Да вот, ждём мусоровоза. Тормозушки чуток слить.

— А звать тя как, красивец?

— Петруша я, прости Господи, Хорёк. А закуска-то есть?

О хомячке вспомнили одновременно…

— Элеонора! — из окна второго этажа. Это медсеструха-злоебучка вафельницу на четыре хуя раскатала. — Почему сортир опять говном, как Сочи пальмами, зарос? А если Главного припрёт, а он у нас чистоплюй? Мало тебе выговоров? Выгонит он тебя, Элеонора!

— Иди нах, блядь гонореечная! Дай с челом православным о душе поговорить… Ну ты, сука, посчитаешь потом хомячков своих… Кстати, будем знакомы, мущина. Элеонора я, старшая нянечка отделения сучек.

А папулёзник мой уже ни хера не слышит — череп плешивый утопил под полами моего халата.

— Только не кусай, Петруха, мой нежный клитор, кондиломы не сорви. Гепатиту хочешь? У меня вирус В нашли.

— А я тебе, дорогая Элеонорушка, СПИДом смогу компенсировать.

Щедрый папик, круто саркомистый. Забирает, бля.

— Ну, я тебе, Петруша, спиртику из ординаторской ко дню рождения за такое благородство… А к эфирчику ты как?

— От чифирчику кто ж откажется? — совсем у болезного прогнили ушки. — Да я на зоне десять лет за чифирёк пидорасил.

— За что ж тебя, голубчик-то?

— Да так, мелочёвка. Содомия десятилетней негритянки. С изысканным цинизмом. Зато без конфискации. Я ж тогда третичным люэсом был поражён, как красотой Венеры. Глаза слезоточили и цифры перепутали. Я ж думал, белоснежке сороковник.

— Элеонора! Там уж очередь из твоих клиентов в клизьменной!

— Вот блядюга, хрен я ей сегодня лизать буду! Пущай своим катетером наслаждается, курва.

— Госпожа Элеонора, а давайте в мусорный контейнер залезем и зароемся! Там тепло и влажно. Дышать по очереди будем, через мою флейту.

И он достал из кармана зловонную дудочку, выдул из неё харкоту и наиграл: «Я тобой переболею, ненаглядный мой…» Я подпела. Хорёк прогунявил: «Ты моя надежа, ты моя отрада…» Спелись.

Вернулась Тамарка со своим спидоносцем, довольной улыбкой и подбитым глазом. Вчетвером кинулись в помойку нарывать закуску — готовились к мусоровозу. Мне повезло: нашла три корки и колбасную шкурку. Васятко раскопал огрызок яблока: он любит витамины. Тамарка вытащила ещё живую крысу. Хорёк нарыл позавчерашние котлеты с ужина, но всё поглядывал на могилку хомячка, крестился мелко.

Развели костерок из покрышки — для крыски. Тамарка насадила крысу на флейту и стала поджаривать. Крыса сблевала — подлива, однако. Ай-яй-яй, про соль забыли. Тогда Хорёк харкнул — получилось заливное и зелёное. Крыса смирилась.

Подъехал долгожданный мусоровоз. Мужики полезли на дойку тормозухи. Мы с Тамаркой зажали ассенизатора с двух сторон в кабине. Тот потерял сознание не то от запахов, не то от возбуждения. На венсовете решили его не жарить, а гуманно изнасиловать. Начали флейтой, кончили догорающей покрышкой. Орал хуже крысы. Я дала понюхать трусы — затих.

Весь диспансер высунулся из окон и давал советы. Завидовали по-чёрному. Злоебучка выпала и сломала вафельницу. Смеркалось.

Тормозуху пили изо ржавого банного тазика, стоя на карачках. Закуску поделили честно, крысиный хвост — Тамарке-добытчице. Отсосали из бака через флейту дизтоплива. Толян нашёл в контейнере пластиковый пакет на голову. Кайф ловили по очереди. Но трусы Хорька всё же круче.

Взошла звезда Венера и томным светом улыбнулась родному диспансеру. В лирическом настроении мы зарылись с головой в помойку и утонули в сладких грёзах.

Назавтра Злоебучка с перекошенной вафельницей настрочила Главному. Меня несправедливо уволили. Теперь я безработная. Ищу высокооплачиваемую руководящую работу. Рассмотрю предложения стать ведущей программы про звёзды на 1 канале, РТР, НТВ и RT.