Красный, белый и королевский синий, дополнительные главы к книге, перевод
ГЕНРИ– Я не прошу тебя верить мне или тем более, чтобы он тебе понравился, – говорит Генри с непроницаемым лицом. Утро и так затянулось. Он чувствует, что взмок. – Я просто прошу тебя проявить хоть каплю уважения.
– К твоему кишу?
– Да, к моему кишу.
Би откладывает пистолет со скотчем и трёт глаза.
– Пез!
– Да!
– Генри говорит, что собирается приготовить нам киш!
– Я постоянно пеку его для Алекса, – настаивает Генри. – Получается очень даже съедобно.
– То есть когда ты обещал нам завтрак, если мы встанем рано и поможем тебе, – говорит Би, – ты имел в виду, что собираешься приготовить нам завтрак?
– Да, – с жаром отвечает Генри. – И перестань смеяться!
– Извини! – говорит Би. – Просто... Ну, Генри, в последний раз когда ты готовил мне завтрак, тебе было 12. Ты разогревал сосиску в микроволновке до тех пор, пока она не взорвалась.
– Это была твоя идея. И с тех пор прошла целая вечность! Я научился, ясно тебе? Я сейчас вполне хорошо готовлю. И фотографии в групповой чат я отправляю не просто для галочки.
– Да ладно, разве нет? – говорит Би резко, как будто его невероятно щедрое предложение приготовить ей пирог с шалотом и тимьяном и грибами с фермерского рынка ровно ничего не значит. Как будто бы он прожил в этом доме целых пять лет и так и не научился пользоваться кухней.
Возможно, если бы их жизнь не была такой хаотичной, если бы Генри не улетал из Нью-йорка всякий раз, когда у Би появлялась возможность прилететь сюда, он бы имел возможность доказать ей раньше. Но Пез, который в основном сейчас живёт в городе и приходит к ним так часто, что секретная служба даже присвоила ему собственное кодовое имя (Кардинал, в то время как Генри зовётся Епископом), знает лучше.
– Перси Оконьо, – говорит Генри, когда тот присоединяется к ним, – Ты был здесь в прошлые выходные, когда я испёк пирог с мясом. И тебе понравилось.
– Правда? – громко удивляется Пез, в повторяющей издёвку Би противной манере.
– Посмотрите на этот фартук! – Генри указывает на свой тёмно-синий фартук. Алекс подарил его ему на прошлый день рождения. – Да разве человек, который не умеет готовить киш, наденет такой фартук? Тут монограмма.
– Вы королевские особы, детки! – Пез указывает на фартук. – На всём, чем вы владеете, есть монограмма.
В кармане фартука настоящего домашнего повара звонит телефон. Подкрепление. Алекс говорит по Фейс Тайму:
– Доброе утро, любовь всей моей жи...
– Алекс, – перебивает Генри, – скажи им про мой киш.
Алекс поднимает на лоб солнечные очки и хмурится в камеру. Он выглядит так мило в выцветшей футболке, джинсовой куртке и с взлохмаченными волосами. Настоящий американский сердцеед, с тем же успехом мог бы надеть ковбойскую шляпу. Генри это никогда не надоест.
– Что, прости?
– Би и Пез не верят, что я могу испечь киш.
– Как? Они что, не видели твой фартук?
– Вот и я им говорю.
– Киш Генри – это класс! – говорит Алекс громко, на всю кухню. – Я почти никогда не нахожу в нём скорлупу!
Тут Би и Пез вновь разражаются хохотом. Лицо Алекса на экране морщится от смеха.
– Спасибо тебе большое. Алекс, ты потрясающе помог, – хмыкает Генри. – Как дела? Встреча с флористом сегодня утром, да?
– Только что закончили. Обо всём договорились. Всё выглядит замечательно.
За неделю до переезда и за две до свадьбы имело смысл разделить полномочия. Генри согласился остаться в Нью-йорке и закончить паковать вещи в браунстоуне – с помощью Би и Пеза, в то время как Алекс, Джун и Нора ставили последние галочки в списке дел в Техасе.
– Из всех сюрпризов, которые принесла нам подготовка к свадьбе, –говорит Генри, – твоё умение выбирать цветочные композиции, безусловно... стало одним из них.
– Ты же знаешь, что я люблю создавать атмосферу, – отвечает Алекс.
– У тебя получается, – соглашается Генри. – А где девчонки?
– Забирают пончики.
Пез отвечает раньше Алекса. Он держит в руках телефон, на котором видна фотография Джун, посылающей воздушный поцелуй, в то время как Нора приканчивает эклер.
– Пончики! – восклицает Би. – Это идея!
На весь оставшийся день они завязли в картонных коробках и мусорных пакетах, пакуя всё, кроме мебели и телевизора на первом этаже. Раз в час Пез напоминает им, что они могли бы поручить эту работу профессионалам, но Би упрямится, а Генри не хочет никого впускать в интимные подробности их с Алексом жизни. Достаточно того, что ему пришлось доверить содержимое ящиков комода Пезу, не хватало ещё иметь дело с совершенно незнакомым грузчиком.
Когда они закончили, Би включила «Рыцарскую сказку» в гостиной и немедленно уснула у Пеза на коленях. Пез тоже вырубился, но Генри не спит, потому что Хит Леджер заслуживает своего зрителя. А ещё он знает, что если он не разбудит Би и не отправит её в гостевую спальню, утром придётся слушать её жалобы на боль в спине.
Дэвид запрыгивает рядом с ним на диван для двоих, и Генри гладит его морду до тех пор, пока его маленькое тельце не утыкается расслабленно в бок хозяина.
– Нервный ты старикан, – бормочет Генри.
Ему до сих пор кажется, что есть какая-то ирония судьбы в том, что пёс, которого завели для эмоциональной поддержки, так тревожится. Всю неделю Дэвид переживал всё сильнее и сильнее – по мере того, как всё большая часть его дома исчезала в картонных коробках.
– Мы не оставим тебя здесь. Обещаю.
Браунстоун был им хорошим домом. Прочные кирпичные стены, соседи, которые не доставали. Генри любил его больше, чем Кенгсинтонский дворец вообще, ну или так же как Кенгсинтонский дворец в те времена, когда его родители жили там вместе. Иногда по утрам, когда он спускался вниз и обнаруживал Алекса уже включившим чайник и заваривающим кофе, он воображал себе, что вся его семья спит под одной крышей. Эта крыша поменьше той, но чувств было не меньше.
Возможно, Дэвид не так уж и неправ. Трудно отпустить место. В последний месяц Алекс постоянно спрашивал у Генри, чего тот на него уставился, – а правда в том, что он старается запомнить в подробностях, как Алекс выглядит в каждой комнате. Как его рука держится за перила, то место на стене в прихожей, на которое он опирается, когда надевает ботинки.
Всё происшедшее за последние пять лет по большей части произошло в этом доме.
Прошло семь месяцев со второй инаугурации мамы Алекса, и Генри хотел бы никогда не слышать слова креденца . Тогда бы ему не пришлось решать, куда её поставить.
Алекс приезжает через полчаса, чтобы помочь ему передвинуть этот предмет, но Генри по-прежнему не знает, куда. Может быть, перед камином? А он-то хочет поставить сюда диван. Хочет ли он обычный диван или раздвижной? Может, отправить шкаф наверх, в его кабинет? Или оставить место для книжных полок?
Он бы хотел снова оказаться на пляже, потягивать что-нибудь ананасное.
После того, как Алекс запаковал вещи в своей спальне в Белом Доме, случилось долгое славное лето. Он спросил Генри, не хочет ли тот свалить с этого континента. Сначала они отправились в Дубаи, потом в Лагос. Рио, как в старые добрые времена. Буэнос Айрес, бумажные фонарики в лунном свете и Алекс, флиртующий с барменом ради бесплатных напитков. Время с июля по август запомнилось как прекрасное расплывчатое видение: Алекс, заснувший на его плече в самолёте, Алекс, выбрасывающий португальский разговорник из окна спортивной машины, песок в неподобающих местах, Алекс, Алекс, Алекс. Бесконечные взлётно-посадочные полосы и небрежная маскировка, плавки, которые становились всё меньше и меньше, пока они совсем не перестали их надевать. Влюблённость с новой силой, свежий загар и всё время мира.
И вот они на Парк-Слоуп, где Алекс арендовал первый этаж в браунстоуне в двух кварталах от Генри.
Они оба согласились с тем, что разумно пожить по соседству, прежде чем они поселятся по одному адресу. До сих пор им с трудом удавалось устраивать нормальные свидания – можно ли назвать их нормальными, если объединённая группа двух служб безопасности караулит в пустой квартире вниз по улице. И всё равно Генри хочет, чтобы так и продолжалось.
Прежде они постоянно неслись куда-то сломя голову, но теперь он хочет двигаться медленно, со вкусом. Хочет смаковать ночи, минуты, всё что происходит впервые, мечтать об этом, а потом позволять ощущениям растворяться на языке подобно кубикам рафинада, которые он таскал с филигранного чайного подноса бабушки, когда был маленьким. Он хочет жизни.
Он хочет, чтобы кто-нибудь сказал ему, куда ему поставить эту чёртову креденцу. Винтажная вещица Бройхилл Бразилиа, орех с латунными выдвижными ящиками. Джун помогла ему её выбрать, когда приезжала в город на встречу со своим редактором, но ничего ему не сказала о том, куда её ставить. Прежде у него не было права решать, куда ставить мебель.
И вот креденца... здесь, в центре пустой гостиной, первый предмет мебели во всём доме.
– Может, тебе начать с пары ковриков, – говорит Алекс из прихожей.
Генри поворачивается и видит Алекса с ключами в одной руке и с бумажным пакетом в другой, улыбающегося в лучах полуденного солнца, и – ага. Да, это он. Этот особый глубокий вдох с усилием. На полсекунды он забывает, как дышать. Даже если он вообще больше ничего не знает, одно он знает наверняка – это случается с ним всякий раз, когда он видит Алекса Клермонт-Диаса во плоти.
Алекс на фотографии красив, но Алекс в жизни – это симфония. Отражённый свет вишнёвой колы. У него челюсть Фибоначчи и улыбка возмутителя спокойствия, крепкие предплечья – чтобы позировать в дверном проёме с закатанными рукавами и вытаскивать пробки из бутылок с шампанским. В первый раз он сказал о нём Пезу:
– Он убийственен.
Тебе же хуже, если однажды ты познакомишься с ним.
– Странное место для креденцы, – замечает Алекс. Он целует Генри в щёку и передаёт ему что-то тёплое, завёрнутое в пергамент. – Надеюсь, ты любишь с сосиской, яйцом и сыром.
– Я не знаю, куда это девать.
– Сэндвичи преимущественно отправляют в рот.
– Креденцу.
– Аааа, ясно, – говорит Алекс, словно он не сразу понял. Он подмигивает. Генри театрально вздыхает, но принимает второй поцелуй, на этот раз в губы. – Почему бы тебе не поставить её вот сюда?
Он указывает налево, где голая стена тянется от входной двери до подножия лестницы. После более пристального изучения выясняется, что у креденцы как раз подходящие габариты.
– Оххх, – произносит Генри.
Именно в этом они сходятся. Где заканчивается он, начинается Алекс. Разливанная лужа чувств встречается с планом действий; неиссякаемая энергия встречается с сосредоточенностью. Сомнения и терзания встречаются с самыми очевидными, самыми естественными, как правило неизбежными выводами. Человека вроде Генри, который всю жизнь таскал свои терзания с собой, словно багеты в маленькой велосипедной корзинке, это иногда пугает. Что ему со всем этим теперь делать?
– Да, – соглашается Генри. – Думаю, что сюда.
И Алекс смеётся.
Лето 2022. Генри открыл свой третий приют, а Алекс только что закончил грызть гранит науки на первом курсе юридического в Нью-йоркском университете.
Несколько коробок с книгами ещё дожидаются в квартире Алекса, но в остальном он живёт в браунстоуне Генри. В их браунстоуне. Вымпел Техасского университета рядом с шарфом Челси на стене.
Холодильник, забитый Топо-Чико и Булмером . Две пары ботинок возле входной двери, коричневые дерби Баркер и кроссовки Рибок. Перепутать невозможно.
Это их первое воскресенье по хозяйству (идея Алекса), и Генри переложил выстиранное бельё в сушилку. В дверной проём он видит, как Алекс на кухне разгружает посудомоечную машину.
Алекс как-то описал Генри тип мужчин, которых он находит привлекательными: высокий, широкоплечий, красивые глаза, немного странный. Доля снисхождения и улыбка, которая рождает любопытство. Что до Генри, ему нелегко это описать. Ему нравились одноклассники, которые читали заданные по программе книги, а также один ужасный друг Филиппа из Итона, потому что ходил под парусом и от него пахло корицей. Единственное, что объединяло всех его Оксфордских парней, – они понятия не имели, как с ним говорить. У него никогда не было типажа, и он всегда был уверен в том, что Алекс – единственный. Алекс не похож ни на кого из тех, кого он встречал прежде или после их встречи.
Но здесь и сейчас, глядя на то, как Алекс наклоняется, чтобы вынуть салатницу с нижней полки посудомойки, он сталкивается с беспощадной правдой. У всех этих ребят была общая черта.
– Не хочешь ли ты помочь мне с этим, – спрашивает Алекс, даже не взглянув на него через плечо, – или так и будешь пялиться на мою задницу?
Рождество 2022. Их первое с тех пор, как Алекс официально переехал, и Генри хоть убей намеревается приготовить йольское полено.
Возможно, он слишком честолюбив. В конце концов он начал готовить совсем недавно. Когда он рос, его редко пускали на кухню, а его рацион в университете в основном состоял из фастфуда и еды на вынос. Он мог сделать тост и сварить яйцо, и время от времени у него ловко получалось управляться с кофе-машиной и делать коктейль Джин Суиззл. Он разбирается в еде – в лучшей еде: англичанина, который способен выбрать лучший бри, ещё надо поискать – но до недавнего времени он никогда не учился готовить.
До той поры, когда Алекс на втором курсе настолько фанатично погрузился в учёбу, что забывал даже о том, что надо поесть.
Всё началось с насильственного кормления Алекса британским сэндвичем дважды в неделю. Руки Генри покрылись звёздочками от ожогов горячим жиром, но бекон жарить легко, и следы быстро бледнели, поэтому сдерживали его недолго. Любопытство росло, он научился азам приготовления пасты – варишь почти всё что угодно с чесноком, луком и сливочным маслом, и вместе с макаронами получается вкусно. Это укрепило его уверенность продолжать пробовать, и вот между работой в приютах и видеозвонками маме он смотрел одно руководство за другим – о том, как растопить сливочное масло и поджарить курицу. Только половина из того, что он сделал, вышла того цвета, какого предполагалось, но ему нравится.
Ему нравится ходить на рынок на углу и раздобывать особые ингредиенты для фамильных рецептов, которые присылает ему Джун. Поход становится настолько частым времяпрепровождением, что папарацци взяли это на заметку, поэтому его мама в конце концов обязала службу охраны нанять ему двойника. Теперь некто по имени Ангус – ростом с него, его телосложения и почти с его лицом – совершает отвлекающий манёвр, в то время как Генри разыскивает консервированный чили.
После всего этого самообразования он уверен, что справится с десертом. Он хочет сделать нечто впечатляющее, поскольку они уговорили обе семьи, что рождественский обед устраивают они. Вот только с его бисквитом явно вышло что-то не то, ведь насколько он знал из Bake Off , тот не должен был расколоться на пять частей, когда он попытался свернуть его в полено. Пол Холливуд покрыл бы его презрением.
– Может, ты его передержал? – спрашивает Оскар с другой стороны кухонного острова. На нём подарок, полученный в Белом слоне – свитшот с аэрографией, надписью «СЛОВО КОНСТИТУЦИЯ НЕ ПРОИЗНЕСТИ НЕ СКАЗАВ СИСЬКИ» . Каким-то непонятным образом его принесла мать Генри. – Выглядит суховато.
– Я благодарен, что ты пытаешься подбодрить, – произносит Генри. Но если ты скажешь ещё одно слово, я могу заплакать, и тогда мы оба станем меньше меня уважать.
Позже, когда Пез убедил его, сказав «Брось, приятель, нет повода для страданий», он выносит это позорное блюдо с шоколадным кремом, тортом и марципаном в гостиную и предлагает есть его ложкой. Дом кажется полон до отказа, и не только из-за рождественских хлопушек-крекеров. Здесь трое родителей Алекса, мама Генри, Джун и Нора, Би и Пез, Шаан и Зара по громкой связи, ещё и Филипп с Мартой по Фейс Тайм, и Ангус, которому некуда больше пойти на праздник.
(– Мне он не нравится, – бормочет Алекс, когда Генри предлагает пригласить своего дублёра на рождественский обед.
– Почему?
– Потому что он выглядит точно как ты, но мне он кажется ужасно непривлекательным, и это меня бесит).
Эллен рассказывает всем историю о тех временах, когда Алекс получил на Рождество первый настоящий велосипед и на следующий же день выбил два передних зуба, что напомнило Катрин о письме восьмилетнего Генри Отцу Рождества , в котором он просил записную книжку в кожаной обложке и поездку в Ист-Виттеринг, чтобы увидеть море. Би загоняет Генри за пианино, и около часа он выполняет музыкальные заказы. Кончается это тем, что Пез переделывает половину слов в «Ликуйте ныне, господа!» и поёт о своей непереносимости лактозы. Никто не хочет подпевать ему:
«Приятные вести о лактаиде и сое».
После третьей порции глинтвейна, когда родители Алекса вызвали водителей, а его мама отправилась в гостевую комнату, Джун и Нора оказались под омелой. Время проносится со свистом, до тех пор пока Джун не ловит Нору за светящееся ожерелье на шее и не целует её под аплодисменты. Щёки Джун покрываются румянцем, но она старается держаться как ни в чём ни бывало.
– Не могу поверить, что должно было пройти так много времени, прежде чем вы наконец поцеловались, – говорит Алекс, после чего Пез разражается смехом. – Ты чего?
– Алекс, – говорит он с любовью. Он осушает свой стакан и клюёт его в лоб. – Ты очаровательная маленькая глупая репка!
– И что всё это значит?
Пез качает головой и выходит из кухни.
– Погоди, – говорит Алекс.
Он хмурится – точно так же как когда пытается вспомнить что-то конкретное и необходимое из своего конспекта по правонарушениям. Затем внезапно загорается свет, бряцает его кружка на столике, и он выбегает вслед за Пезом.
– Пез, что всё это значит?
Позднее летнее утро 2023 – вскоре Алекс отправится на последний курс юридической школы, и Алекс – самое главное слово у Генри на устах.
Честно говоря, с него начинается большинство дней. Утром в понедельник в пяти часовых поясах друг от друга он нажимает «Алекс» внизу экрана телефона. По пятницам, когда у него отменяется первая лекция, «Алекс» приглушённо звучит в подушку в фа-мажоре, пока его тело продолжает двигаться, и день разворачивается перед ними. В половине третьего ночи перед экзаменом раздаётся хриплое «Алекс!» а вслед за этим – «Выключай чёртов свет и иди спать».
В это утро Дэвид лает под дверью. Начинается ливень, и если состояние после очередного перелёта не удержит Генри в постели, это сделает серость за окном. Алекс выплыл из сна полчаса назад и с голодухи заказал целых три блинных завтрака из круглосуточной закусочной неподалёку. Нужно встать и открыть дверь.
– Алекс, – бормочет Генри, поворачиваясь. Алекс завёрнут в одеяло с ног до головы, и на белой подушке видны только его взлохмаченные кудри.
– Нееее, – стонет Алекс из глубин.
– Завтрак принесли, – говорит Генри. Дверной звонок энергично звенит снова. Дэвид воет.
Появляется надутое лицо Алекса, на щеке след от подушки – хвост кометы в созвездии веснушек.
– Можешь забрать?
Генри закатывает глаза, но улыбается. Как всегда.
Он вытаскивает себя из кровати и натягивает джоггеры и худи, в которых летел прошлой ночью.
Пока, спускаясь вниз по лестнице, не чувствует прохладный ветерок на лодыжках, он не осознаёт, что это одежда Алекса, не его.
На пороге доставщица с розовыми волосами глядит устало из-под велосипедного шлема.
– Извините, что заставили вас ждать, – говорит Алекс. Он вытаскивает смятую банкноту из кармана худи Алекса. – Это за беспокойство.
Лицо девчонки вытягивается.
– А у вас нет нормальных денег? – спрашивает она. Её акцент немного напоминает маму Алекса.
Он смотрит на её руку и видит купюру в двадцать фунтов.
– Ох, извините ещё раз. Э-э-э, – он вытаскивает свой бумажник из ящика креденцы и отдаёт ей все американские доллары, которые там есть.
– Она ушла, Дэйви, – говорит Генри Дэвиду, который теперь беспокойно кружит по гостиной. – Ты спас нас от очередного вероломного захватчика. Ты молодец!
Он выпускает Дэвида на задний двор сделать свои дела, потом тащит еду наверх. Поразительно, но Алекс проснулся и уселся, опершись на изголовье кровати.
– Я становлюсь слишком старым для рейсов «Ред ай» , – говорит Алекс, протирая глаза.
– Любимый, тебе всего лишь двадцать пять, – напоминает ему Генри. Он ставит пакет на ночной столик, и Алекс не теряя времени разрывает упаковку и принимается за свой завтрак. – И я старше тебя.
– Да, ты старше. Но, слушай... Я понимаю, почему мы должны быть на крестинах детей Филипа. Племянники, да?
Он принялся поливать блинчики сиропом.
– Надеюсь, мои племянники будут креститься партиями. Раз и готово, детка.
Генри открывает рот, собираясь привести одну из тысячи причин.
Что таблоидам будет ещё больше дела до них, если он перестанет
выполнять свои обязанности, что всегда будут какие-нибудь
освящения церквей или запуск лебедей, или запись на примерку
цилиндра, что он всегда должен быть одной ногой в Лондоне и
однажды им придётся выбрать, где поселиться. Они говорят об этом
далеко не в первый раз.
Но когда Алекс запихивает основательный кусок блина в рот и говорит при этом: «В любом случае, я тебя люблю. Давай позовём Джун и Нору на завтра? Можем снова сыграть в Марио Пати . Я хочу увидеть, как они подерутся. О, а ещё мой отец приезжает на следующей неделе, и он велел тебе сказать, что он привезёт книгу, о которой ты спрашивал...»
И тогда Генри понимает: он совсем не хочет возвращаться.
Конец весны 2024, и Генри не подслушивает. Он извинился и ответил на звонок Шаана, который действительно нельзя игнорировать. Шаан предсказуемо самоуверенно вжился в новую роль домохозяина, и большинство звонков от него в эти дни похожи на общение с малышом, которому явно суждено стать премьер министром. Он просто не мог оставить ему голосовое сообщение.
В их расписании нашлось место для визита его матери впервые с тех пор как Алекс приступил к своей юридической службе, в которой Генри понимает совсем мало, но которая, по заверениям, является наиболее стратегически важным следующим шагом в долгосрочной карьере. Когда Генри выходит из комнаты, Алекс всё ещё пытается объяснить это Катерине. Это звучит ужасно солидно.
Он как раз возвращается в гостиную со свежезаваренным чайником, когда слышит из-за угла своё имя.
– ...и на следующее утро Генри и Артур исчезли, – говорит его мать, – а когда позвонил дядя Альджи, я сказала, что Генри не поедет на ежегодную фазанью охоту, потому что он серьёзно болен, а на самом деле Артур увёз его в Рим на две недели, на съёмочную площадку этого смешного фильма об угоне автомобиля, в котором он снимался, вместе с этим... как же его зовут...
– Джейсон Стэтхэм, – быстро произносит Алекс с хрипловатым смешком.
– Точно!
– Мой любимый фильм, – говорит Алекс. – Не могу поверить, что Генри был на его съёмках.
– Это всё Артур, его идея, но он правильно придумал. Дядя Альджи смертельный зануда, и Генри терпеть не может его сына. Гилфорда. Ты виделся с Гилфордом на свадьбе?
– Генри избавил меня от него.
– Да, оно и к лучшему, – вкрадчиво произносит Катерина. – Он вырос абсолютным мудаком.
Хотел бы Генри находится в комнате, чтобы увидеть реакцию Алекса.
– Бог ты мой! – Алекс всякий раз забывает, что Катерина училась в университете и была замужем за простолюдином из Шеффилда.
И вдруг Алекс вздыхает и произносит:
– Когда мы с Генри поженимся...
Генри удаётся удержать чайник в руках.
Нет ничего удивительного в том, что Алекс говорит о свадьбе. Они давно думают об этом: политические моменты и тревоги Алекса, ребёнка разведённых родителей, и тысяча вопросов о королевской свадьбе, которая не нужна ни одному из них. Он уже купил обручальное кольцо и, судя по тому, как Алекс раздражается, когда Генри хочет убрать его нижнее бельё в ящик комода, – не он один.
Но он впервые слышит, как Алекс говорит об этом его матери. Настолько обыденно, как о чём-то само собой разумеющемся, как будто он говорит с ней о свадьбе с Генри уже давно. Генри предполагает, что так и есть. Может, поэтому Алекс пил с ней чай в Лондоне месяц назад и сказал Генри, что он не приглашён? Это сговор?
Сейчас они обговаривают список приглашённых – которые из кузенов тайно ненавидят друг друга, и что за дама надела неприлично большой чародей на чей-то именинный чай, но Генри уже не слушает. Он думает о столике в кафе в Риме, где его отец заказывает по второй порции мороженого.
В этом воспоминании ему девять, и отец говорит:
– На ком бы ты ни решил жениться, убедись, что этот человек знает – твоя мама весёлая, потому что она такая. Она вправду такая.
Он прочищает горло и наконец выходит из своего укрытия.
– Кому чаю?
Это 2024, и никто не знает, что они помолвлены.
Правда, они обручились всего часа три назад, но Генри интересно, как долго они смогут продержаться. Приятно хранить секрет, который хранить необязательно. Скорее, они хранят его как домашнего любимца или что-то особенно красивое из сада, посаженное в банку.
Пластинка крутится на проигрывателе, это пластинка Алекса, возможно, Джони Митчелл, которую он одолжил у Би. Они засунули телефоны под подушки софы и заказали пиццу размером с луну, и сейчас они сидят на полу в центре гостиной, уничтожая её. Они целуются и снова едят пиццу, и прерываются на что, чтобы целоваться снова. Генри слизывает полоску жира от пепперони с предплечья Алекса и понимает, что это фантазия, о которой он не знал, пока не столкнулся с ней вживую. Они запутываются в ковре, и Генри решает, что в следующие выходные он пойдёт с Алексом под парусом или они отправятся к реке, – просто чтобы увидеть его на фоне заката.
Почти пять лет назад он понял главную вещь: Алекс – это бесконечный мир. Всё, чего хочет Генри, – чтобы это продолжалось всегда. Находить всё новые любимые места, продолжать выворачивать всё наизнанку, изучать мягкие животы, находить лучшие кусочки.
Так оно и будет.
В канун нового 2024 года идёт снег. Алекс выглядывает в окно и снимает пальто.
Гала-празднеств «Молодой Америки» может больше не быть, но это не мешает Норе, Джун и Пезу устроить Новогоднюю вечеринку, особенно теперь, когда у Пеза есть своя собственная временная квартира в городе. Они – словно три стадии полного праздничного цикла Нью-йорк Сити: рождение (Нора, организация приглашений), жизнь (Пез, топлес) и смерть (Нора, тоже топлес).
– А что если, – спрашивает Алекс, обернувшись к Алексу у подножия лестницы, – мы не пойдём на вечеринку?
– Нора меня убьёт, – отвечает Генри. – Она сказала, что не побоится это сделать теперь, когда я отказался от своего титула.
– Убийство – это по-прежнему преступление, даже если ты официально не принц.
– Да, но она сказала (цитирую) – он включает свой лучший американский акцент – «Теперь они не могут заточить меня в Тауэр. Кто теперь меня арестует? Мистер Бин?»
– Почему бы нам просто не отправить Ангуса? Сейчас темно. Может, она и не заметит.
– А где в таком случае твой двойник?
– Мы живём в Нью-йорке, уверен, что смогу найти где-нибудь мужчину-модель.
– Как обычно, звучит самая низкая струна смирения.
– Это чёртов Шекспир?
– «Генри IV».
– Я тебе сейчас устрою, ботаник хренов!
В конце концов, не так уж сложно убедить Генри остаться. В последнее время не сложно. Алекс оправляет Джун неубедительное оправдание, и они сбрасывают ботинки и ослабляют ворот рубашки.
Генри должен признать, что он вымотан – так, как это бывает только в последний день года, когда все предыдущие дни года взгромоздились на него. Это был важный год. Первая юридическая работа Алекса, бесконечная пресса по поводу решения Генри отказаться от титула, помолвка, свадьба Би, инцидент с молотками для крокета и голландским послом на свадьбе Би. Иногда Алекс шутит, что они втиснули всё это в один календарный год, потому что ни один заголовок не запомнится надолго, если на следующей неделе появится новый, и это лишь наполовину шутка. За несколько месяцев они устали до смерти.
– Я удивлён, что дома хочешь остаться именно ты,– говорит Генри. – Я помню молодого ловеласа, который разрушал человеческие судьбы в канун Нового года.
– Разрушал? – переспрашивает Алекс. – Я не так это помню.
– В то время казалось именно так.
Они перебираются на кухню, мимо всех следов уходящего года. Засохшие цветы, новые потёртости на половицах. Коробка с переплетёнными рукописями первого законченного сборника Генри – стихи – короткая проза – эссе. Праздничные открытки от сенаторов, дипломатов и старых техасских друзей во главе с фото любимца Алекса Рафаэля Луны и поразительно похожего на него партнёра в одинаковых рождественских джемперах. Генри решил бы, что Рафа заставили силой, если бы открытка не сопровождалась ящиком пива и запиской с благодарностью за то, что позволили ему остаться в последний раз, когда он навещал Алекса и выпил слишком много шотов текилы в Дрэг-бинго .
Алекс достаёт бутылку Клико из холодильника и спрашивает:
– Мы же не обливаемся, да?
– Стареем, – комментирует Генри.
– Это правда, – произносит Алекс, и в глазах его вспыхивает идея.
Генри упреждающе вздыхает. – Тебе почти тридцать.
– Почти двадцать восемь это ещё не то чтобы почти тридцать.
– По сути то. Ты стар. Тебе будет тридцать на целый год раньше, чем мне. Будешь глотать антациды, а я буду в клубе, глотать свои п...
– Ты уже сейчас не в клубе.
– Я мог бы. Я решил не ходить, потому что не хочу иметь дело со снегом. Это не старение, это взросление.
Он придвигает Генри фужер с шампанским и добавляет:
– Возможно, пришло время начать составлять список того, что ты должен успеть сделать до тридцати, а?
Генри берёт фужер и соглашается с Алексом, уточнив при этом, что он приближается всего лишь к тридцатилетию, а не к смерти.
– Пока что я неплохо справляюсь с задачей, – говорит он. – Написал книгу. Создал некоммерческую организацию. Обручился с любовью всей своей жизни.
– Поучаствовал в международном секс-скандале.
– Пожал руку каждой из пяти «Спайс гёрлс».
– Лучше всех оделся для Мет Гала .
– Плакал в зале Водяных лилий в Музее современного искусства.
– Отрастил волосы, а потом состриг их обратно.
– Научился готовить мясо по-веллингтонски.
– Ну, это ещё пока в процессе, – уточняет Алекс. Генри бросает на него оскорблённый взгляд. – И, кстати. Точно! Твои лепёшки очень хороши.
– А то!
– Ладно, – соглашается Алекс. – Итак? Что ещё? Бег голышом? Закидывание ЛСД? Занятие сексом на нашем кухонном острове?
Генри задерживается на последнем.
– Занятие сексом на нашем кухонном острове?
Когда часы бьют двенадцать, в доме тихо. Щёлкает таймер лампочки над парадным крыльцом, и она гаснет. Бутылка из-под шампанского покоится на дне раковины между двумя фужерами, пустыми и липкими по ободку, на дне каждого по одинокой печальной клубничине. В километрах от этой квартиры фейерверки взметают снег над Ист-Ривер, но в этой кухне на Парк-Слоуп звучат только они двое.
Генри, которому почти двадцать восемь, прижимается разгорячённым телом к прохладному мрамору и получает свой полуночный новогодний поцелуй.
– Знаешь, что сегодня за день? – спрашивает Алекс однажды тёплым сентябрьским вечером.
Это 2025. Он стоит на пороге кабинета Генри, где тот весь вечер отвечает на электронные письма.
– Хмм, нет.
Алекс не отвечает сразу, и тогда Генри выглядывает из-за экрана ноутбука.
– И что за день?
– Пять лет с тех пор, как завертелась та история, – отвечает Алекс.
Генри потребовалось время, чтобы понять, о какой именно истории говорит Алекс, так много их уже случалось. Но, конечно, он имеет в виду ту огромную и ужасную. Ту, что навсегда изменила их жизнь.
– Ох, – говорит Генри. Он закрывает ноутбук, откидывается назад в кресле – подальше от всего этого.
– Даа. Ненавижу.
– Ага, – соглашается Алекс. – Ноль из десяти. Больше так не будем.
Он звучит легко и буднично, но когда он складывает руки на груди, Генри видит очки в кармане его рубашки. А ведь прошло уже много времени с тех пор как Алекс в последний раз чувствовал себя неуверенно, надевая их.
Что до самого Генри, он помнит многое из того дня, но не всё. Он помнит, как размешивал сахар в чашке утреннего чая, в то время как Шаан расхаживал с выражением на лице, какого он не видел у него прежде. Он помнит, как Пез примчался словно кавалерист в тапочках от Гуччи, и оттащил Генри от его свиты ровно с тем же грациозным презрением, какое в Итоне он направлял на тех, кто слишком много на них пялился. Он помнит, как Би нашла его в музыкальной комнате и отказалась слушать его извинения, и он помнит звонок Алекса и приезд Алекса.
Однако забавно, что он не может вспомнить ничего между Би и Алексом. Он знает, что был Филипп, и что сюжеты прошли по всем новостным каналам, и что он о чём-то говорил с матерью. Но эти часы просто стёрлись из его памяти. Психиатр говорит, что это посттравматическое стрессовое расстройство, и Генри склонен с ним согласиться, помня, что весь последующий год они вдвоём занимались лечением его тревожности и депрессии, связанной с происшедшим.
То время навсегда останется в прошлом. Есть вещи, которые никогда не вернутся.
Впрочем, думая о том дне, он вспоминает вторую самую скверную вещь, что когда-либо происходила с ним, – о руке Алекса в его руке под столом в Букингемском дворце. Он чётко помнит каждое слово – Алекс говорит, что они справятся с этим вместе. Это случилось и с Алексом тоже. Они этого не выбирали, но они это получили, и они справились лучшим образом, чёрт возьми.
Он встаёт из-за стола, идёт к двери и прижимает Алекса к своей груди. Разница в размерах не столь заметна – Генри выше, но худой, Алекс ниже, но крепкий, – но в такие моменты, как сейчас, он благодарен за то, как щека Алекса идеально укладывается в изгиб его шеи. Он благодарен за то, что без особых усилий можно прикоснуться поцелуем к виску Алекса.
Больше они ничего не говорят. Всё было сказано уже тысячу раз, в речах и официальных заявлениях, и в темноте наедине друг с другом. Достаточно просто стоять посреди этой комнаты, в тишине, и чувствовать опору под ногами.
В конце 2025 у Генри случается плохой день. Никакой особой причины нет. Просто иногда случаются именно такие дни, несмотря на терапию и лекарства, на поддерживающие отношения и реализацию творческих проектов. Он догадывается, что другие люди не тратят свою жизнь на ожидание следующего плохого дня. Именно этой роскоши ему не дано.
Алекс приходит домой с работы и застаёт его свернувшимся калачиком в кресле в кабинете, уставившимся в окно на подсвеченное вечернее небо над рядами браунстоунов вдоль улицы.
– Что делаешь? – спрашивает Алекс.
– Ищу Орион, – шепчет он.
Алекс в костюмных брюках встаёт на ковёр на колени, закатывает рукава рубашки и кладёт щеку на колено Генри – он часто так делает, когда Генри не в настроении. Пальцы Генри забираются в его кудри. Они немного отросли за последние несколько месяцев. Ещё недавно Алекс выглядел так же, как тогда, когда они встретились, если не считать очков и щетины на подбородке.
– Я устал от буквы закона, – признаётся Алекс.
Кажется, он тоже не в настроении.
– Я знаю, что прошло всего полтора года, но... кажется, я её ненавижу.
Генри видит это – как и тёмные круги под глазами Алекса.
– Ты же знаешь, что что не обязан этим заниматься, – говорит ему Генри.
Алекс смотрит на него так же, как в номере парижского отеля, когда они в первый раз проснулись вместе, – словно единственное, что он точно знает о том, что ему предлагают сейчас, – он этого хочет. Этот взгляд пугает, но в конечном итоге жизнь Генри становится лучше.
Он целует костяшку Генри, прямо под кольцом.
– У меня есть кое-какие идеи.
В феврале 2026 грипп пронёсся над Парк-Слоуп. Алекс с Генри не могут прийти к согласию – кто кого заразил. Генри знает, что это был Алекс, с того самого дня, как он допоздна консультировался с мамой по поводу законопроекта о праве голоса в Техасе, а его иммунная система всегда страдает, когда он расстраивается из-за Техаса – но как бы то ни было, они заточены в браунстоуне вместе на неделю. Алексу хотя бы не приходится работать во время болезни, как он это делает обычно, поскольку он отказался от работы в прошлом месяце.
Где-то день на пятый Генри понимает, что за все годы это самое продолжительное время, которое они провели дома вдвоём. Они постоянно то уезжают, то возвращаются: спешат на выступления, выбираются полураздетыми из машины охраны, встречаются с Кэшем на обочине в три часа ночи с сумками через плечо. Кстати, здорово заново познакомиться с домом, который они построили вместе.
Пока Алекс дремлет, Генри обозревает всё помещение.
На первом этаже продолговатая гостиная с подлинными балками и каминной полкой, которую Генри отреставрировал прежде чем въехать, потому что всегда ценил вещи с историей. Затем кухня с тёмно-синими шкафами и широкое окно на задний двор над сучковатым сосновым обеденным столом, перевезённым от отца Алекса.
Выше, на втором этаже – гостевая спальня с примыкающей ванной комнатой со всеми кремами для рук, которые предпочитает его мама, и гостиная с фигурками лебедей на полке – это Пез начал их коллекционировать несколько лет назад в приступе драматической тоски по Джун. Ещё одним лестничным пролётом выше кабинеты его и Алекса и коридор с их фотографией, сделанной на свадьбе Шаана и Зары, и – в дальнем углу – их спальня.
Спальня – любимое место в доме, и не только по очевидным причинам, как бы Алекс ни пытался намекнуть на обратное, глубокомысленно хмуря брови. Он любит высокий потолок и медальон с розами на потрескавшейся штукатурке в его центре. Они выбирали кровать вместе, и каждое утро, когда он в ней просыпается, ему нужно перевернуться, чтобы увидеть разбросанные ручки Алекса и салфетки для очков на комоде и понять, что всё это, его жизнь, по-прежнему реально. Возможно, он любит эту комнату больше всего, потому что она отделена от всего остального дома, укромное место высоко, и потому он впервые чувствует себя в безопасности в башне.
А самое главное, что из трёх уровней эркеров, выходящих на краснокирпичный фасад дома, только в одном, в спальне, есть широкий подоконник. Они закидали его бархатными подушками и соорудили бортик цвета зелёного мха, и раз или два в год, в один из редких у них спокойных дней, Алекс может забраться туда и уснуть.
Там-то он и находит Алекса, когда проскальзывает в комнату с кружкой бульона в каждой руке. Он узнаёт одеяло, в которое завернулся Алекс – они спали под ним в двуспальной детской кровати Алекса в ночь, когда Эллен переизбрали на второй срок, а потом Алекс засунул его в свой чемодан и привёз в Вашингтон.
Он смотрит, как Генри ставит кружки на комод.
– Спасибо, – произносит он хрипловато.
Генри прижимается к нему сзади, осторожно вынимая очки Алекса из-под его локтя, прежде чем они разобьются.
– Знаешь, – говорит Генри, – я выбрал этот дом из-за эркерных окон.
Алекс моргает, глядя на него, теперь он уже проснулся.
– Правда?
– Я подумал, что они тебе понравятся. Ты часто говорил об окне, которое было у тебя, когда ты рос. Я надеялся, что это поможет тебе чувствовать себя как дома.
– Так и есть, – улыбается Алекс.
Генри смотрит на него в этом одеяле, заспанного, раскрасневшегося от жара и небритого, и вспоминает ту ночь в Остине. Прежде чем Алекс привёл его в свою старую спальню, он приподнял подушки на широком подоконнике в гостиной и показал ему странички каракулей из начальной школы, которые до сих пор здесь спрятаны. А ещё он рассказал Генри, как однажды хотел спрятать здесь фотографию, если бы только ему хватило смелости вырвать её из сестриного журнала.
Генри выяснил, что любовь имеет свойство расти, если двигаться в прошлое. Ты влюбляешься в человека в настоящем, а потом каждый человек, которым ты был раньше, – в каждую из его прежних версий. Бессонный первокурсник из Джорджтауна влюбляется во второкурсника Оксфорда, который иногда решается расстегнуть верхнюю пуговицу своей рубашки. Румяный тинейджер, уткнувшийся носом в книжку, любит отчаянного капитана по лакроссу. Мальчик приходит домой из школы с идеальными отметками и смотрит на фотографию в журнале, а мальчик с фотографии позирует на дворцовой лестнице.
Суть в том, что он любит каждую версию Алекса, которая когда-либо спала под этим одеялом. Всё остальное преимущественно декорации.
– У меня есть мысль, – говорит Генри.
– Поздравляю! – Алекс парирует привычно невозмутимо. Затем: – Расскажи.
– Наша жизнь, – говорит Генри, – в этом доме. Здесь хорошо, правда?
– Да, конечно.
– Но нам будет хорошо и где-нибудь в другом месте.
Алекс хмыкает
– Где, например?
– Где-нибудь... подальше от всего, может быть? Где-нибудь, где мы сможем замедлиться, и где станет спокойнее, и где ты сможешь работать кем захочешь. Честно говоря, мне бы не помешало побыть вдали от всего этого. Может быть, мне даже больше не понадобится двойник.
Алекс долго раздумывает над этим. Они оба знают, что за место имеет в виду Генри, даже если он этого не говорит. Помимо Нью-йорка, Ди-Си и Лондона в его лучшие дни, есть только одно место, которое Алекс может рассматривать всерьёз для проживания. Они шутили об этом прежде, но Генри всегда думал, что было бы здорово пожить несколько лет в каком-нибудь совершенно другом месте. В месте, где видно звёзды.
В конце концов Алекс вздыхает и говорит:
– Ты уволишь Ангуса? Он только начал мне нравиться.
– Если не разбудишь Би, утром придётся слушать о болях в спине, – произносит голос, который скорее всего принадлежит не Хиту Леджеру.
Генри просыпается и обнаруживает, что Алекс из-за дивана для двоих склонился к его плечу, кудри во все стороны. В комнате темно, по экрану ползут финальные титры.
– Тебя же нет дома до завтра, – бормочет Генри.
– Мой рейс передвинули, – говорит Алекс. Он так близко к лицу Генри, что глаза немного косят. Его губы касаются кончика носа Генри. – Я скучал по тебе.
Прошло всего несколько дней, но правда в том, что и Генри скучал по Алексу. Наверное, он должен бы уже привыкнуть к пустой кровати и к разнице во времени, особенно когда они затеяли переезд, но он подозревает, что никогда не перестанет ждать с нетерпением.
– Знаешь, что самое хорошее в свадьбе? – спрашивает Генри Алекса.
– Линейные танцы?
– Мне не придётся скучать по тебе так часто.
Алекс обмякает, перебирается через подлокотник и продолжает двигаться, пока не оказывается поперёк коленей Генри. Дэвид забирается на него сверху и сворачивается возле левой ягодицы Алекса.
Отпустить этот дом трудно, но это конкретное решение далось легко, как только они произнесли его вслух. Постепенный осторожный отказ от публичной жизни, хотя бы на несколько лет. Они отдали столько себя миру, они имели честь почувствовать, как благодаря им формируется наследие, но и им нужен отдых.
На самом деле, их уговорила Джун. Даже сейчас есть вещи, которые Алексу может сказать только Джун. Раней весной, когда она полностью переключилась с написания речей на работу у Рафа, она вызвала Алекса из Колорадо и сказала ему, что переезжает в Нью-йорк, чтобы быть ближе к Норе и Пезу, и она хочет браунстоун в субаренду. Когда он заметил, что он всё ещё в нём живёт сам, она ответила: «Мы оба знаем, что ты уже полгода ищешь фермерский дом в Остине, тут уже надо либо делать дело, либо слезать с горшка».
(Генри любит именно эту черту американцев. Они действительно говорят то, что у них на уме).
Новый дом красивый. Генри видел его в живую лишь однажды, но предыдущий владелец – затворник-технолог с поразительно хорошим вкусом, и в прошлом году дом попал в «Архитектурный дайджест». Эта статья была у него в закладках на телефоне пару месяцев, и он разглядывал эти фото с безупречным освещением дважды в день, получая удовольствие от одного предвкушения. Неспешные утра в широкой солнечной комнате, полуночные заплывы на озере. Легко представить, как Алекс превращается там в папашу, крутящего тамале с копчёной грудинкой, и очень легко представить его загорающим под кедрами лет так до тридцати пяти, а потом он решит, что они готовы к новому кругу. Самое замечательное, что они в любом случае могут не торопиться.
Это не полное освобождение от обязательств, но следующий шаг после того, как он официально отказался от своего титула. Больше границ, больше их собственных решений, что они будут делать и чего не будут. Не королевская свадьба, а частная церемония в доме на озере и медовый месяц за распаковкой подарков. Работа для Алекса в небольшой фирме, где он наконец сможет ковыряться в земле. Более спокойная жизнь.
– Ты прав,– говорит Алекс. – Знаешь, что еще замечательно в жизни женатых людей? У нас будут настоящие вечерние свидания. Только представь: неограниченное свободное пополнение запасов чипсов и сальсы.
– Оо, у меня есть кое-что ещё, – говорит Генри, – Ты наконец мне покажешь, как ориентироваться в Х-Е-Б .
– Малыш, не ругайся на меня при людях такими ужасными словами.
– Пожалуйста, – раздаётся робкий голос с дивана.
– Привет, Би.
– Что время?
– Час ночи.
– Уфф.
Бурча и натягивая на себя одеяло, Би будит Пеза, и они вдвоём отправляются умываться перед сном. Шансы на то, что Пез вернётся спать на диван или уляжется в их кровать, и тогда на диване придётся спать Алексу, за те шесть лет, что Пез засыпает в их доме, примерно равны. Утешает, что когда они уедут из браунстоуна и Джун въедет сюда, Пез по-прежнему будет чувствовать себя здесь как дома.
Внизу, в окружении коробок, Алекс сползает с колен Генри и достаёт из-за спинки дивана большую сумку.
– Я тебе кое-что привёз, – говорит Алекс.
В сумке коробка из плотного картона, которая означает что-то дорогое. Он представляет как Алекс забрасывает свой залатанный грубый кожаный вещмешок на верхнюю полку в самолёте, а потом задвигает эту сумку под сидение так осторожно, что на картоне ни царапины.
Он снимает крышку с коробки, разворачивает слои папиросной бумаги и вынимает шляпу. Ковбойскую шляпу. Она сделана из великолепного толстого фетра, с тульей Кэттлман и атласной подкладкой. Почти такая же висит в кабинете Алекса с тех пор, как он переехал, правда, у Алекса она чёрная, а эта цвета тёплого светлого песка. У той на шляпной ленте маленькая золотая пряжка, а здесь – серебряная булавка в форме английской розы.
– Это Стетсон, – говорит Алекс. Когда Генри смотрит на него, его щёки густо краснеют. – Я знаю, что эта вещь не совсем для тебя, но ты ведь ездишь верхом, и это очень важно для тех мест, откуда я родом, заполучить свой первый Стетсон, и я хотел подарить его тебе, раз уж ты собираешься стать почётным техасцем. Ты не обязан её носить, если не хочешь...
– Мне она нравится, – прерывает Генри.
Алекс делает паузу, затем расплывается в улыбке.
– Правда? Я боялся, ты решишь, что это шутка.
– Это наименее нелепая шляпа из тех, что мне дарили, – говорит ему Генри. – К ней даже не полагается фрак.
– Нет, но, может быть, нам купить тебе Wranglers ?
– Может быть, чапсы .
– Я только что говорил тебе – грязно не ругаться.
Генри смеётся и целует его над открытой коробкой, думая о следующем годе их жизни. Воскресные утренние яичницы, озеро, свадебный торт, который не окажется на полу. Завтра ему нужно спросить у Алекса, связался ли он с кондитерской, пока был в Остине, и есть ли у них ещё скотч, и купили ли для дочери Эми платье девочки-цветочницы.
А сейчас Алекс дома на день раньше, и вокруг них тихие, знакомые звуки ночного дома. Никто не заглядывает в окна. Никто не входит в ворота.
– Генри, – говорит Алекс.
– Алекс, – говорит Генри.
– Ты и я, – говорит Алекс.
– Ты и я, – соглашается Генри.
Пару слов от переводчика
Делая эту работу в первую очередь для себя (это большое удовольствие и радость!), я адресую и посвящаю её всем, кто любит вселенную Кейси Маккуистон и двух её основных обитателей. В мире, где чаще услышишь, что люди расходятся, разводятся, не найдя общего языка, соглашаются на полумеры в отношениях или наслаждаются отношениями до тех пор, пока в них хорошо, а потом уходят из них, чтобы избежать сердечной муки, Алекс и Генри – какое-то фантастическое исключение.
Я все удивлялась вопросами мамы-президента к Алексу – навсегда это у тебя к Генри или нет? Разве же это можно знать наверняка, недоумевала я.
А потом прочла вот эту новую часть – подарок фандому от автора. Она написана от имени Генри. И меня буквально потрясла эта вдумчивость, эта пристальная внимательность к человеку, которого он любит. Он хочет запомнить Алекса в доме, из которого они скоро уедут; он хочет вывезти его на природу, чтобы увидеть его на фоне заката; всякий раз, когда он видит его после (недолгой) разлуки, он непроизвольно делает «особый вдох», и это не проходит. Он хочет находить всё новое и новое вместе, он предельно внимателен к деталям и продолжает делать жизнь Алекса «несравненно лучше» (цитата из речи Алекса в фильме). И свою жизнь – так же.
Это очень честный фрагмент. Когда им плохо, им плохо. Это тоже случается. Воспоминания о «международном секс-скандале», просто плохие дни. Это тоже можно и нужно пережить.
Вместе.
И вроде бы они бегут, суетятся, разлучаются, летают с континента на континент и сильно устают, но – эта способность любить, эта способность замедлиться, внимательность к реальному человеку вдохновляют бесконечно.
Мы всё способны на такие чувства, и они нужны нам – всем. И всё это в наших руках и душах.
Осталось только не забывать об этом!!
P.S. Уже завидую тем любителям RWRB, кто ещё не знает и не слышал – заходите в Youtube на страницу Historiansplaining. Это очень серьёзный американский дядька-историк, который буквально влюблён в фильм «Красный, белый и королевский синий» и делает невероятной глубины (и длины) обзоры по нему, вышло уже пять программ – почти все размером с целый исходный фильм – и каждый там найдёт для себя вкусного.
Одно, конечно, но, – всё это происходит по-английски.
