Интервью

Этот человек, друг моего отца, пригласил нас в свой новый дом. Провёл нас по нему. Дом построен по свободному проекту, объяснил он, два этажа над подвалом, с промежуточным подвесным этажом.

Мы последовали за ним вверх по лестнице, затылок к затылку.

– Полы из дорогого тропического дерева, –  пояснил хозяин.

Моя мать взглянула вниз, кивнула.

Всё было стеклянным, даже самый потайной уголок на виду, и я подумал, где в этой коробке можно незаметно подрочить, если захочется.

Мужчина показывал нам всё  – так, словно мы слепые, как будто боялся, что мы что-то упустим. Объяснил смысл больших окон:  только так – сложив ладони вместе, как во время молитвы или чего-то в этом роде, а затем снова разделив их – потому что только так рассеянный свет проникает настолько далеко.

Свет был ярким. Он прорезал пространство.

Снаряды.

Антагонизм.

Вторжение.

Тара громко спросила, ведёт ли кто-нибудь войны в этом доме. Она огляделась, без улыбки, при этом взглянула на друга моего отца, у которого, казалось, от её взгляда подкосились ноги.

Дома Тара объяснила, что ей больше нравится наш архитектурный проект, что он честнее, по крайней мере, почти сразу понимаешь, во что ввязываешься.

Не думаю, что это справедливо. В такие моменты я не любил её. В такие моменты я называл её про себя не Тарой, а её настоящим именем, Катрин.

Мама в конце концов расплакалась. Ударила себя левой ладонью по виску. Как всегда.

Куда делся мой отец, когда ушёл из дома, я до сих пор не знаю.

Мне было четырнадцать, Таре – пятнадцать.

Война была с нами.

Всегда.

 

Почему странно? Что странного в том,  что брат любит свою старшую сестру?

Вы бы не задали этот вопрос, если бы речь шла о брате. Я прав? Прав?

То, что братья держатся вместе – это нормально.

Я прав? Прав?

Чувак, ты понятия не имеешь, в конце концов…

Она всегда рядом со мной, может быть, так оно и было. Что она всегда была рядом со мной.

Ничто не является само собой разумеющимся.

Ты приходишь в этот мир с верой в то, что ты не одинок, что кто-то есть рядом, что есть тепло, еда и забота.

Затем внезапно ты просыпаешься в не самый приятный день и обнаруживаешь, что ты один. Возможно, это усугубляет ситуацию, не говоря уже о темноте.

Сони, например. Я думаю, что Сони был окружён тьмой. Она носилась вокруг него, как рой мух вокруг кучи падали. И в этой кромешной тьме у Сони был только он сам. Он был совсем один.

Да, именно. Оглядываясь назад, я думаю, это можно сказать с уверенностью. Но я никогда не был одинок.

У меня была Тара.

Если нужно пояснить, я бы сказал, что увидеть Тару или побыть с ней всё равно что вернуться домой.

 

Просто так, прямо из ниоткуда.

Нет, это неправда.

Извините.

Конечно, идеи приходят не просто так.

Идея пришла мне в голову прямо во время колки дров.

Мои родители владеют этим дачным домом, вы знаете. Мой отец купил его прошлой весной, совсем дёшево. Немного на отшибе, там почти нет людей,  да и других домов тоже. Неподалёку есть озеро, и время от времени слышно, как крякают утки. Есть барбекю и камин, за домом сложено много дров, ещё от предыдущего владельца. Оттуда же и топор.

На самом деле я не рубил дрова, понимаете? Я имею в виду, после всего, что произошло. Вы ведь знаете, что Тара сделала топором, верно? С тех пор мы больше не бывали на даче. Топор попал в полицию, и теперь он, похоже, пылится в каком-то архиве, среди десяти тысяч других улик.

Нет, я лежал на своей кровати, в куче километров от этого уединённого места и от поленницы дров за домом. Представил, каково это – рубить дрова. Ощущение, что от напряжения мышц возникает сила. Как эта сила проходит по твоей руке, и как рука опускается, а затем возникает сопротивление воздуха, прежде чем топор вонзится в дерево.

Иногда я думаю о том, каково было Таре,  когда она... ну.

В любом случае, только что ничего не было, а потом возникла идея: ты вытащишь её оттуда! Ты вытащишь Тару из этой проклятой мясорубки! И следующая мысль: тебе понадобится помощь. Вот почему я позвонил Сони. Я знал, что у него есть водительские права, и он может вести машину. У них с Тарой когда-то было что-то общее, этого достаточно.

Я только один раз навестил её в больнице. Я хотел бы чаще, но мне не позволяли. Она выглядела как всегда, на ней была её собственная одежда: голубая мужская рубашка, которая мне на ней так понравилась, волосы завязаны в хвостик. Она сказала: «В следующий раз принеси пирожные».

Хуже всего было знать, что она там сидит или бросается на стену, или что она может незаметно порезать себе вены осколком, или снова спрятать на  себе какие-то вещи. И что она ждёт меня. А я не пришёл.

Эй, у вас не найдётся для меня сигаретки?

 

Вероятно, мне не нужно рассказывать вам, как вскрыть машину. Но Сони пришлось рассказать мне. Он не мог не рассказать. Если он только мог похвастаться, выставить напоказ, когда он видел хоть малейшую возможность произвести на кого-то впечатление, он делал это. Я полностью полагался на него. Он такой опасный.

На самом деле нет, скорее совсем немного. Шлепки по заднице или что-то в этом роде, когда мы были маленькими. Он никогда не бывает по-настоящему жестоким, во всяком случае, со мной. Моя мать против. Она считает, что если детей бить, они становятся сумасшедшими или преступниками. Вот почему она никогда нас не била. Ну и это сейчас уже как-то странно, потому что Тара – сумасшедшая, а я – преступник. Но никому не рассказывайте эту новость. Иначе они подумают, что нужно снова начать издеваться над своими детьми. Подавлять в зачатке и тому подобное.

Так что дело не во мне, как я уже сказал. Со мной всегда было легко. Но Тара время от времени что-то вытворяла. А потом этот знаменитый раз, по полной программе. Чего ей явно оказалось достаточно. Иначе бы она не сбежала после этого.

Совсем несерьёзный повод. Но оно копилось месяцами, у всех на виду. Нехорошо, когда на это не обращают внимания. Сплошные разочарования и всё такое. Лучше всего высказаться, сесть за большой стол в столовой, болтать без умолку, сохранять спокойствие, по-настоящему слушать друг друга.

Я красиво сказал, не так ли? Теперь они счастливы. Я смотрю ей в лицо.

Чёрт возьми, если бы вы знали! Знали бы вы, что иногда любой  стол недостаточно вместителен…

 

Откуда мне было знать? Он разговаривал со мной, болтал без умолку  всю дорогу и при этом поглядывал на меня. Мне было достаточно и этого. Я паниковал из-за того, что тачку может снести в ближайшую канаву, ведь шёл снег и всё такое.

О своей жизни или о себе, была ли у него, например, работа или что-то такое, он вообще ничего не рассказывал. Это для него не тема. На самом деле, он говорил только о том, как сильно он по-прежнему любил Тару, и знал бы он раньше, и как мы вытащим её из этого дерьма.

Понятия не имею, почему Тара его вычеркнула год назад. Вот такая она. Если потеряет к чему-то интерес, то всё, пиши пропало. Мне с самого начала было ясно, что даже если он вытащит её из этой ситуации, она не примет его снова. И что Сони сильно заблуждался, если думал, что она снова захочет его после того, как рассталась с ним. Он засыпал её письмами и постоянно звонил. Болтался возле нашего дома с утра до вечера, время от времени выкрикивая её имя. Она стояла возле окна, за занавеской и не сводила с него глаз. Пила томатный сок маленькими глотками. Смотрела, как он изображает шута. Пока мой отец не приструнил его. После этого наступила тишина.

Так что я знал, что Сони сильно влюблён, и всё такое. В этом смысле с моей стороны было неправильно его втягивать. Ограниченная вменяемость, или как это называется. Но чего я не знал, так это что у него реально поехала крыша. В машине по дороге в клинику он вёл себя вполне нормально, был в отличном настроении. Он сказал: «Мы делаем это, Лука, мы это делаем, Лука, и чёрт возьми, всё будет хорошо, чувак, положись на Сони, и мы все будем счастливы до конца наших дней!» И я поверил каждому его слову. Даже когда он сказал, что Тара его ждёт, я ему поверил. Потому что хотел ему верить. Я был взбудоражен. Я не мог думать. Например, я не ожидал, что они с Тарой действительно снова будут вместе, и  в конечном итоге я окажусь не к месту. Третий лишний.

 

Этот знаменитый один раз? Я знал, что вы захотите поговорить об этом.

Довольно хорошее представление.

Тара вернулась домой слишком поздно. Долгое время она возвращалась, когда ей вздумается. Родители провели в ожидании всю ночь. В гостиной словно заседал кризисный штаб. Представьте себе: полные пепельницы, открытые бутылки, на три четверти пустые тарелки с давно высохшими остатками еды. Мама подняла всех друзей и родственников – конечно, она не ожидала, что Тара будет с ними ссориться. Нет, она просто хотела дать им понять, как тяжело ей приходится с этим ребёнком.

Этот ребёнок.

Так всегда говорила наша мама.

Этот ребёнок.

Когда Тара пришла, на улице уже рассвело. Когда стало светло, наступило её лучшее время. Я хочу сказать – у каждого человека есть время, когда он выглядит лучше всего. Тогда он весь – я точно не знаю, как выразиться –  его сущность проявляется или что-то в этом роде. Он сам. Как изнутри, так и снаружи, уязвимый и непобедимый. Тогда он не знает ничего и в то же время знает всё.

Для Тары рассвет был таким временем. Звучит банально, не так ли? Но это так. Она никогда не выглядела такой красивой, как на рассвете. Её волосы красиво спадали вниз, а в глазах такой блеск, словно она что-то приняла. Чего она не делала. Я, кстати, тоже нет.

Мы оба никогда ничего не принимали. Может быть, я бы что-нибудь и попробовал, не знаю. Но Тара презирает таких парней. Она считает, что в жизни и так достаточно наркотиков.

Меня тошнило от того, что эти парни из психушки накачали её своими психотропными препаратами. Она действительно больна. Всё законно, не так ли? Всё для блага Тары. Теми же самыми, за которые я бы сел в тюрьму, попадись я с ними.

Не понимаю, чему можно так глупо улыбаться.

Чувак.

Чувак, вы такие подонки, меня от вас тошнит! Ты понял? Меня на тебя выворачивает! С этого момента я заткнусь. Я вообще ничего больше не говорю.

 

Спасибо.

Нет, уже всё в порядке.

Мне тоже жаль. Хотя всё случилось именно так, как было задумано, но мне очень жаль.

Эй, хорошо тянется!

Я даже не знаю такую марку. Симпатичная пачка.

Чувак, очень хорошо тянется.

Нет, она мне не говорила. Я тоже не хотел этого знать. Возможно, я немного боялся, что в конечном итоге пойму родителей лучше, чем собственную сестру. Я мог бы встать на их сторону, потому что тоже волновался, как и  мама с папой, потому что… Итак, иногда я понимал Тару так же плохо, как и она сама.

Это тоже не имеет значения. Во всяком случае, едва забрезжил рассвет, когда она вышла и прошла через веранду к двери, и тут, должно быть, наткнулась на град обвинений. В первую очередь отец был силён в таких вещах.

Всё что мы сделали для тебя.

Если бы у других детей было столько. Для чего я так много работаю, для себя, что ли?

Ваша мама, ты хоть раз подумала о своей маме?

Ну и так далее. Однако Тара не убежала от всего этого дерьма. Я думаю, в ответ она обрушила на родителей свой накопившийся запас ругательств, она ведь знала их немало. Ругательств, я имею в виду. На самом деле, среди них были кое-какие – вероятно, они всё ещё есть, и к ним добавилось несколько новых – так что даже вы покраснеете, услышав это.

Полный шума, значит, от нуля до ста.

Вообще-то я сплю как убитый, но от этого рёва даже мёртвые бы проснулись. Я встал с кровати и отправился в гостиную. Там схватка уже шла полным ходом. И, конечно же, Тара выбрала более короткий путь. В этом нет ничего особенного, я думаю, она всегда ела слишком мало.

Хм?

Нет, ерунда, никакой анорексии. Вписался бы ты в концепцию, а? В книгах и газетах всё описывают так красиво. Но это не так. Тара не страдала анорексией. Она просто очень худая. Если бы захотела, она могла бы жрать как молотилка в сарае. И никакого удовольствия от этого она впоследствии не получила.

Должен ли я сейчас рассказывать дальше, или как?

Итак, она висела на моём отце, пиналась, брыкалась и плевалась. Она не кричала и не визжала, она выла. Как хищная кошка. Я не понял, он только что ударил её или что-то в этом роде. Его лицо было мертвенно-бледным. Моя мать между ними: Йенс, оставь это! Катрин, прекрати! Неужели ты сошла с ума, ради Бога, будь же благоразумна!

Крик, конечно, не помог. В конце концов мой отец ударил так сильно, что Тара упала и ударилась головой о край стола. Ей ещё повезло, что она перевернулась, когда падала, иначе она могла сломать себе шею. Как в детективе, где люди всегда бьют по затылку, а потом все кричат: «Боже мой, он мёртв!.. Боже мой, ты его не убил!»

Тарас Штирн расплакался так, что подавился. Всё выглядело ужасно. Она истекала кровью как свинья.

Мама кричала. Она была абсолютно не в себе из-за обилия крови. Побежала к телефону, но тут Тара её догнала и вырвала у неё из рук телефон, а потом выдернула шнур из стены, так?

Но я думаю, всё это отец уже давно вам рассказал. Не так ли? Он стоял глубоко потрясённый, с опущенной головой и всё такое, потому раньше он никогда не бил своих детей. Совсем раздавлен собственным раскаянием. Как только такое могло случиться с ним? Это правда?

А рассказал ли он, как она тогда смеялась? Я никогда не слышал ничего столь жуткого. У меня прямо мурашки бегут по спине, когда я вспоминаю об этом. Её лицо было красным, губы, даже её длинные волосы были красными, и Тара смеялась. Этот утробный смех звучал совсем не так, как обычно.

Тогда в первый и единственный раз я подумал, что с ней что-то не так. Этот смех звучал идеально… Дело было плохо.

Затем она убежала в свою комнату и через пять минут ушла. Я увидел её снова через два дня, когда мы забрали её из полиции. Никогда не забуду,  как в то утро раздался звонок в парадную дверь. Телефон всё ещё был сломан. Снаружи стояли двое полицейских. Моя мама прижала руку ко рту ещё до того, как кто-то из них что-то сказал. У неё было белое лицо, белое как снег. Тару забрали с дачи. Она сама вызвала копов. После того как набросилась на этого парня с топором.

 

Я бы так не сказал. Странный вопрос. На самом деле, нет. Не так уж и правильно.

Я имею в виду, да, иногда ты просто чувствуешь себя одиноким, но думаю, это только часть дела. У меня есть друзья, и всё такое. Со школой тоже всегда всё в порядке. Я ленив, но не глуп, если вы понимаете, что я имею в виду. Я могу рассказывать о лошади, а вы решите, что я говорю о слонах. Природный талант.

Хм?

Нет, ерунда. Но не с моей матерью. К моей маме нельзя приходить с проблемами, у неё самой их достаточно. Депрессия, и всё такое. Раньше я не воспринимал это всерьёз. А тогда я подумал: каково это чёрная дыра и ад, каково чувствовать себя проглоченным? Она могла бы приложить немного усилий, могла бы просто взять себя в руки. Наверное, она прочитала мои мысли, потому что в какой-то момент дала мне эту книгу. Одну из этих: Как меня изуродовал НЛО, Моя жизнь в гареме, Как я трижды болел раком и однажды победил его. Так что держись!

Её книга была как раз о депрессии, и я бы не стал читать, не будь в ней фотографии той женщины. Она была так молода. И выглядела классно, я имею в виду – первоклассно. И почему у такого человека депрессия? Она получит любого, кого захочет. Я так думаю.

То, что речь о другом, я понял позже, когда читал. После этого мне стало жаль маму.  И самое паршивое  – мне стало очень жаль себя. Потому что я не должен был приходить к маме с проблемами, теперь я понял.

А мой отец – он даже не знает, как пишется это слово. Для него  проблема, когда его не замечают или игнорируют. Он настоящий классик с высказываниями вроде:

Завтра будет новый день.

Вытащи себя за волосы.

Не тяни кота за хвост.

Всё не может быть так плохо.

И так далее.

 

Да.

Да, да.

Теперь, когда вы это говорите, я тоже это понимаю.

 

Сони сразу сказал «да», как только я ему позвонил. Я спросил его, знает ли он, где нам раздобыть машину, потому что до Клапса более двухсот километров. Он сказал, что это не проблема. Потом он спросил, как нам туда добраться и вытащить Тару. Я ещё не ломал себе голову над этим. Сказал, что мы на месте что-нибудь придумаем.

Конечно, это чушь собачья. Я понимал, что никто не может свободно зайти в подобные места, так бывает только в кино. А тогда это казалось так просто…я до сих пор не понимаю, почему всё было так просто.

Ону же был на машине, когда заехал за мной. Мы договорились, что я позвоню из города, из телефонной будки. Шёл дождь,  уже нападало немного снега. Холодно, неуютно и темно. Я остался стоять в будке после звонка. Упаковал свою спортивную сумку. В ней был даже торт для неё. Торт для Тары. По Дратсену бегала куча народу, делали покупки. Скоро Рождество. Я смотрел сквозь стекло, по которому стекал дождь. Довершалось всё тем, что маленькие светящиеся лампочки гирлянд повсюду казались  нанизанными  на нитку звёздами. На стене кто-то написал Fuck Nike. Converse Rules. К черту Найк. Конверс рулит. Это то, что я помню.

С полчаса или около того я прождал в будке. Отморозил себе задницу. Звонить никто не хотел, у всех  телефоны. Зачем они все бегают, подумал я. Нехорошо, что сначала все бегают, а потом воцаряется священный покой под деревом. Не может это быть хорошо.

Рождество у нас всегда выходило дерьмовым. Вернее, в целом хорошо, хорошие подарки, и всё такое. Но есть любовь, которая исходит из сердца, а есть любовь, которая исходит из банковского счёта.

Конечно, всё сводится к этому, я не дурак, я это понимаю. В том-то и проблема, что мы всегда это понимали. Тара гораздо более проницательна, чем я.  Более чувствительна. Я не хочу сказать, что нас не любили.

Тот, кто так говорит, бессовестная свинья, и я не хочу обижать своих родителей. Но почему-то они всегда упускали возможность позаботиться о нас по-настоящему. Когда это было действительно важно, я имею в виду. Мой отец, например. Если я получаю хорошую оценку, он благодушен и щедр, говорит мне, какой я замечательный и что без достижений не обойтись, я сам всё понимаю, достаточно просто посмотреть вокруг: более четырёх миллионов безработных – и нужно просто прикладывать усилия.

Однажды я разместил действительно хорошее эссе – о колёсных пароходах и прочем. Каково, должно быть, разобраться во всём этом. Уже одно это меня заинтриговало. Тома Сойера я прочитал, наверное, дюжину раз, Гекльберри Финна – вдвое больше. А ещё была «Жизнь на Миссисипи», того же Марка Твена. Но такие вещи не интересуют моего отца. Для него это романтическое дерьмо, трата времени впустую. Он даже не прочитал эссе. Для меня это самое важное эссе в моей жизни.

Думаю, Тара чувствовала то же самое. Она тоже переживала подобное. Итак, мы выслушали друг друга, больше некому. Она всегда была такой  спокойной. Никак не думал, что она может так волноваться. Однажды она сказала: «Я нравлюсь им только тогда, когда отвечаю их ожиданиям. Звучит неплохо, не так ли?» Она постоянно говорила подобные вещи.

 

Наверное, тогда я не совсем понял. Я многого не понял.

Но это то, что я имел в виду под войной. Ни оружия, ни шума, и всё же война, некоторые войны протекают очень тихо. Эй, а здесь, наконец, найдётся что-нибудь попить?

Когда я стоял в телефонной будке и ждал, я знал, что мои родители в этот момент чуть не обезумели от страха. Я был, так сказать, следующим ребёнком в списке пропавших без вести. Но мне было всё равно. Тара первая. Сони пришёл в одном наспех натянутом гольфе или чем-то таком. Чёрном. Хочу ли я знать, как он вскрыл тачку? Я ответил, что не хочу. Он всё равно мне рассказал. Просто нужно было поделиться. Не так уж драматично. Он припарковал машину на какой-то большой стоянке.

История меня задела, но мне показалось классным, что для Сони нет никаких правил, кроме его собственных. Не нужно и говорить, он просто излучал это.

Из известного мне это похоже на солнце или что-то в этом роде. Яркий свет, абсолютная уверенность. Тебе нужна машина, так возьми её. Нужны деньги – ограбь ближайший банк. Тебе не нравятся какие-то придурки – вырубайся на них.

Умом я понимаю, что в мире оно так не работает. Но в конце концов, кто решает, как оно работает? Кто решает, что твоей сестре место в психиатрической лечебнице? Всё это дерьмо. Как только начинаешь думать о подобном, уже не можешь остановиться.

В любом случае, мы уже проехали половину пути. Выехали из города, двигались по сельской местности. Кроме нас, на дороге никого нет, все заняты покупками. Темнота. Радио в машине было сломано, и это очень раздражало Сони. Какое-то время он молчал, потом снова зашумел как водопад. В том, что он встретил Тару, была магия.  В том как сияли её глаза.  В том как она двигалась и убирала волосы от лица. Казалось, что её голос хрипловат и она немного старше его. Чистая магия.

 

Он рассказывал и рассказывал. Я смотрел на дорогу, дворники сновали по стеклу туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Мокрый снег косо падал вниз, асфальт блестел в свете фар. Печка была настроена слишком горячо.

Внезапно я почувствовал, что устал как собака.

Автомобильный атлас лежал на моих коленях раскрытый. Он был мне не нужен. Я помнил каждую развилку, каждый километр, что мы проезжали с родителями по дороге к Таре.

Я бы нашёл дорогу с завязанными глазами. Наверняка.

 

Дела на даче шли так:

Тара была разбита после своего срыва дома и после побега. Может быть, она хотела, чтобы её сразу там нашли. Было ясно, что родители догадаются искать её там. Но Тара была чертовски умна и возможно, подумала, что это слишком очевидно, и потому никому не придёт в голову искать её там. Она не взяла с собой ключи.

Итак, она прибыла туда. За домом высокий деревянный помост и топор. Она взобралась на помост, это не так уж и сложно. Под мышкой у неё зажат топор, которым она собирается выбить стекло в окне. Но тут – большой сюрприз! Окно распахивается наружу. Некто Шлаумайер раньше неё придумал, как хорошо провести выходные.

Вы знаете, что меня раздражает в кино? Когда тупые коровы – извините, но в основном это женщины, потому что парни, что смотрят подобные фильмы, просто тупицы, – когда эти тупые коровы идут в подвал с чертовски большим ножом или чем-то таким в руке, хотя точно знают, что там внизу в темноте их подстерегает какая-то чудовищная скотина или сумасшедший психопат. Тара оказалась такой же глупой. На самом деле удивительно. По-видимому, ей даже в голову не пришло, что в доме может быть кто-то ещё. Или она думала, что кто бы это ни был, к моменту её прихода ему будет давно пора встать и уйти. Просто она не была в этом уверена. Вот почему держала топор.

Парень набросился на неё, едва она вошла в большую гостиную с камином. Он слышал, как она забиралась в окно и двигалась по дому. Молодой парень. И совершенно ясно, чего он хотел. Так Тара сказала позже.

Она невероятно быстра.

Первый удар просто сбивает парня с ног, он спотыкается и падает. Он вскрикивает – вероятно, скорее, от удивления.

Тара совершенно спокойна. Перед вторым ударом она прицеливается, но бьёт рядом с ним. Парень быстро откатывается в сторону. Но недостаточно далеко.

Третий удар приходится точно туда, куда Тара рассчитывает.

И четвёртый тоже.

 

Чувак, чего ты от меня ждёшь? По логике это ненормально. Даже если они снова допросили этого парня в больнице, и даже если это была самооборона, и даже если Тара сразу же после этого завыла и позвонила в полицию. Это было абсолютно ненормально.

Но так же очень нехорошо, если бы парень получил от неё то, чего хотел, верно?

Я мало что могу сказать по этому поводу.

В любом случае проблема заключалась в том, что Тара призналась: она ждала между третьим и четвёртым ударом и некоторое время смотрела на парня. Как он рычал и рычал. Тогда она тоже перестала плакать, на этом допросе. И снова полностью овладела собой.

И это стало, так сказать, её смертным приговором. Через четыре дня у неё уже была симпатичная комната в психиатрической больнице. Светло и просторно, и всё такое. Говорили, что там с ней будет всё в порядке. Удивительно, что моя мама ни разу не позвонила дизайнеру интерьеров.

Мои родители были в полном восторге.

Я тоже.

Говорили, что точно неизвестно, как долго она там пробудет. Пока только для наблюдения, а дальше будет видно.

Но никто её не наблюдал. Она оставалась взаперти. Знаете, что она сказала, когда я разговаривал с ней в прошлый раз? Она сказала: «Эй, братишка! Милый маленький братик, не бери в голову, здесь и наполовину не так плохо. Я всю свою жизнь провела в сумасшедшем доме».

 

Кто во всём виноват?

Хм…

Вина – это слово, с которым мне трудно. Ответственность лучше. Ещё лучше рассказать о том, что происходит, когда кто-то не берёт на себя ответственность. Или когда он делает такое, чего ему лучше не делать.

Если в том, что получилось, виноваты… ну, сказать, что во всём виноваты родители… это слишком просто. Да, они не сделали того или другого, когда должны были сделать. Лучше бы мне оставаться спокойным, но, к сожалению, я не смог сохранять хладнокровие. Но ведь чувство вины предполагает наличие умысла, не так ли?

Чувак. Они задают действительно сложные вопросы.

И Тара совсем не облегчала им задачу. Она бывает довольно странной. Я их обманул, да и всё. Я по-прежнему люблю её, очень. Но она была действительно потрясена. Когда впервые показала мне, как режет себя… Я  имею в виду, чёрт возьми, что тут можно сказать? У меня совершенно сдали нервы. Я спросил её: «Зачем ты это делаешь с собой?» И знаете, что она сказала? Она сказала: «Это не я, братцы!».

 

Чувак, я… или у неё в клинике. Тот единственный приезд, когда она была в моей любимой рубашке, синей. Вдруг она сказала, как бы между прочим: «Если я хочу что-то спрятать, кладу это в себя».

Ты ведь никому не говоришь об этом, правда же? Конечно, не считая брата.

Я не знаю, как с этим справиться, я… Нам обязательно  продолжать этот разговор?

Я…

 

Нет, спасибо, всё в порядке.

Я всё ещё хочу покончить с этим, с чувством вины и прочим.

Почему-то у меня такое чувство, будто я всем чего-то должен.

Ухмыляется, ухмыляется, а?

Итак, иногда я думаю: то или иное давнее переживание – это одна из двух миллионов частей, из которых я состою. Некоторые переживания хорошо запоминаются, другие, возможно, не остаются совсем, во всяком случае, в сознании. Но они всё равно живут в тебе.

Да, в начале ты совершенно пуст. Приходишь в мир белым листом. Мир может делать с тобой всё, что захочет. И именно так он и делает. Чувак, мир может трахнуть так, что ты потеряешь и слух, и зрение. А потом, если  дашь ему пощёчину, ты отплатишь ему ровно тем, чему он тебя научил.

Некоторым людям везёт, другим не везёт с самого начала. А теперь вот что: те, кому повезло, иногда сходят с ума из-за какой-нибудь мелочи, понимаете? А тех, кому так не повезло, будут приводить в пример как делающих всё правильно. Никто не знает, почему так. Может быть, те, кому не повезло, просто лучшие убийцы драконов. В любом случае, они уже узнают друг друга в аду.

Мир просто должен лучше заботиться о нас, вот и всё.

И мир – это больше, чем просто наши родители. Намного больше.

Да, я же остановился совсем на другом в этой истории. Когда Сони подобрал меня, и мы отправились в путь, на украденном Гольфе. Чувак, той ночью шёл такой снег…

…он не прекращался. Чем дальше мы ехали, тем сильнее сыпало с неба. Пока я не подумал, что ещё минута, и дворники перестанут справляться. Ужасно, когда приходится ехать в такую бурю. Похоже на огромную дыру, затягивающую как водоворот. Но Сони это, похоже, не волновало.

Он пел песню, которую я раньше никогда не слышал. У него хороший голос. Я думаю, что именно поэтому Тара заметила его. Благодаря голосу. В каком-то клубе она стояла у стойки, смотрела через весь зал и заметила группу, в которой был  Сони, и он пел. Остальное уже история.

Я сказал: «Чувак, перестань петь! Я из-за этого нервничаю!»

Сони просто глянул на меня искоса, усмехнулся и продолжил петь.

Через десять минут он остановил машину. Он продолжал петь. Двигатель работал. Мокрый снег стучал по лобовому стеклу. В нескольких сотнях ярдов позади нас послышался шлепок. Высокая стена, впереди домик охранника с навесом, явно обитаемый, поскольку в нём горел яркий свет; больше я ничего не заметил, когда мы проезжали мимо.   

Сони пел ещё минут пять. Я уже думал, что он сошёл с ума или что-то в этом роде. А потом, когда он замолчал – вы знаете, он не закончил песню, а остановился совершенно внезапно, как будто ему дали команду, как на пластинке, с которой подняли иглу, чтобы она не поцарапалась, – так значит, сначала он внезапно оборвал свою песню, что было довольно жутко, и только потом показал мне пистолет.

Смотри, Лука!

Я не мог в это поверить. Я как раз распереживался, когда он вдруг начал собирать вещи. Я сказал: «Ты крутишься, чувак, убери эту штуку!»

Он просто пожал плечами и сказал: «С какой планеты ты на самом деле? Думаешь, они позволят нам гуляючи пройти туда, вытащить твою сестру и взять с собой ещё пару бутербродов с маслом на дорогу?»

И это звучало… Для меня это прозвучало совершенно справедливо.  Сони умеет говорить так, что сказанное кажется тебе совершенно справедливым. Лучше и не скажешь. Но только поэтому я заткнулся –  потому что это казалось таким правильным. И потому что я никак не думал, что он говорит всерьёз.

Кроме того, я был напуган. Тысячей вещей. Что он может принять меня за малыша, за придурка в коротких штанишках. Что на самом деле мы не станем вызволять Тару. Сама мысль о том, что мы просто отправимся в обратный путь, ничего не сделав, показалась мне совершенно дурацкой. Кроме того, я был уверен, что Сони всё равно справится с этим делом, со мной или без меня, и что ему нужен кто-то, кто в крайнем случае сможет его немного успокоить. Может показаться странным, но в конце концов он проделал очень долгий путь, потому что я его об этом попросил. И он  взломал машину, и всё прочее – только потому, что я ему позвонил. Я был просто обязан пойти туда.

Должно быть, он чувствовал себя рыцарем, пришедшим на помощь невинной влюблённой девушке. Как в сказке или каком-нибудь старом романе. Разве не так было с Дон Кихотом? Он ведь тоже охотился за этой женщиной, Дульсинеей, или Росинантой, или как там её? Хотел спасти. В какой-то момент ему показалось, что он сражается с драконами. Но на самом деле он был совершенно безумен. Сражался с ветряными мельницами, к тому же за безнадёжное дело.  

Как  и Сони.

Но я никак не думал, что он действительно воспользуется пистолетом.

И он ведь этого не сделал.

 

Как вы себе это представляете? Неужели вы думаете, что один человек сразу бросит другого только потому, что тот держит в руках оружие? Я вовсе не чувствовал себя непобедимым или что-то такое. Я просто хотел избавиться от этой штуки как можно скорее – после того как Сони сунул её  мне в руки. Когда мы уже вошли внутрь.

Всё произошло очень быстро. Внезапно он вышел из машины и рысцой понёсся вдоль высокой стены ко входу в клинику. Тьма поглотила его. Я бросился за ним. Кажется, я даже не закрыл за собой пассажирскую дверь. Несколько сотен метров, но этого было достаточно. Мокрый снег продолжал идти, и мы промокли насквозь.

Охранник не успел отреагировать – Сони возник перед ним внезапно. Я сдерживался. Сони постучал по стеклу. Со звоном. Ухмыльнулся при этом. Стекло не пуленепробиваемое, я имею в виду – кто по доброй воле останется в коробке, когда по ней так громко стучат? Я думаю, что любой захочет выбраться.

Охраннику ничего не оставалось, как выйти из своего домика и открыть нам. Дверь в клинику, я имею в виду.  Сони был очень дружелюбен, проводил этого парня до входа. Мне было жалко его,  лицо его стало пепельно-серым.  Он сказал: «Пожалуйста, не надо, у меня больное сердце, пожалуйста, не надо!» После этого он больше не произнёс ни слова. До конца.

В такой клинике должно бы пахнуть больницей, но нет. Здесь ничем не пахло. Всё выглядело слишком стерильно. Только ночное освещение. Я обнаружил, что этот сине-зелёный свет своего рода болезненный. По-настоящему жутко как в фильме ужасов. Ну, вы знаете.

Следующей Сони схватил ночную медсестру. Наверное, большая ошибка. Она была классная. И имела опыт общения с сумасшедшими. Она переводит взгляд с Сони на меня, потом с меня на охранника, потом снова на Сони и говорит: «Какая дерьмовая погода на улице, а?»

Я почувствовал, что  смеюсь – где-то глубоко внутри себя. На мгновение мне показалось, что я действительно рассмеялся. Всё было так нереально.

Сони сказал ночной медсестре, что мы ищем Катрин – отведите нас к Катрин, тогда ничего не случится. Кажется, тогда я быстро произнёс нашу фамилию, чтобы женщина поняла, кого мы имеем в виду. Глупо, да?

Помните, как я сказал, что Сони окружила тьма? В тот самый момент, когда она пришла. Я сказал: я почувствовал, что вы пришли! Тьма легла на него, как широкий плащ. Я и сейчас могу поклясться, что видел это, потому что воздух вдруг стал другим… более плотным и менее ярким…

Ну, конечно.

Ночная медсестра, во всяком случае, никак не отреагировала. Оставалась абсолютно спокойной. Нам следовало выбросить из головы все эти глупости, поднялся бы настоящий переполох, если бы за нами погнались копы,  действительно ли мы хотели погони?

Кроме того, в доме находился и другой персонал, и у нас не было столько пуль, чтобы прикончить всех. Она так и сказала: «Прикончить».

– Заткнись! – прикрикнул на неё Сони. Всего одно слово, но прозвучало оно… как-то сдавленно. Я так и знал, что сейчас он начнёт нервничать. Ночная сестра тоже это знала.

– Хорошо, – говорит она.

И марширует перед нами.

Затем останавливается, сделав пять или шесть шагов,  я почти врезаюсь в неё. Поворачивается и говорит: «Я поняла. Я не собираюсь заниматься этой ерундой. Исчезните, пока здесь не появилась полиция, у вас есть реальный шанс. И пожалуйста, отпустите этого человека!»

 

Сони тем временем схватил охранника за воротник куртки и приставил пистолет к его спине. «Забудь об этом», – сказал он, снова странно сдавленно.

– Мы можем простоять здесь, пока не придёт утренняя смена, – говорит женщина. В её голосе нет никакой дрожи. – Я не сдвинусь ни на миллиметр, – продолжает она. – А теперь, наконец, положи эту штуку!

Я задерживаю дыхание. Это момент, когда Сони сходит с ума. Или лучше сказать, у него сдают нервы. Вдруг суёт мне под нос пистолет и говорит: «Возьми». И я настолько захвачен врасплох, что хватаюсь за него.

Тогда он говорит: «Давай, ломай старое!»

Я не должен был целиться в неё, верно? Позже ночная медсестра заявила, будто решила тогда, что я действительно нажимаю на курок. Если бы она присмотрелась внимательнее, ей бы сразу стало ясно, что движущая сила я, а не Сони.

Движущая сила. Человек!

Сони начал орать, как тогда, перед нашим домом:

– Катрин! Катрин! Мы здесь, это я, Сони!

Он продолжал кричать, по-прежнему держа охранника за воротник.

Ночная сестра смотрела на меня выжидающе.

Я бы спросил её, боялась ли она так же, как этот старый охранник.

Пистолет был совсем тёплым. Как будто часть меня. Ночная медсестра сделала шаг ко мне. Тогда я нажал на курок.

Вышел звук, похожий на тот, с которым мы закрываем толстую книгу. Внезапно меня передёрнуло. Мой желудок бешено закачался, я подумал, что меня сейчас вырвет. Я устал, просто устал. Такое чувство, словно я пробежал несколько километров в тумане. Мои ноги были как свинцовые. По лицу потекла мокрая струйка: растаявший снег.

Ночная сестра держала меня за руку. Она сказала: «С ней всё в порядке, Лука». Позади неё в стене была дыра от пули. Она даже не обернулась.

Понятия не имею, откуда она узнала моё имя. Наверное, Тара говорила обо мне тысячу раз.

В следующий момент рядом со мной оказался Сони. Он ударил ночного охранника сзади под колени, и старик упал навзничь. Вырвал пистолет из моей руки и прицелился в ночную медсестру. Та отступила на шаг. По крайней мере, теперь она была напугана. Это было видно.

Сони что-то кричал. Внезапно отовсюду раздался рёв. Пациенты просыпались. Это звучало как… как пустое, раздробленное эхо.

Последнее, что я услышал. Я больше не мог. Сел на пол и стал ждать. Так началась та историческая для меня четверть часа. Я называю её так: потерянные четверть часа Луки. Я больше ничего не могу вспомнить. Последнее, что помню о Сони, – его правое плечо и тёмные волосы, и как он шагает по этому сине-зелёному коридору.

В какой-то момент он, должно быть, вернулся с Тарой. Они заперли ночную сестру и охранника в комнате Тары. Я даже не знаю, проходили ли эти двое мимо меня или останавливались рядом со мной. Посмотрела ли на меня Тара. Была ли это её идея, или Сони решил меня там оставить. Жертва. Приманка для копов.

Можно мне ещё стакан воды, пожалуйста?

 

Что ж.

Довольно много событий.

Больше всего мне было жаль мать. Я думал, она будет выть или что-то в этом роде, но она была совершенно спокойна. Я не знаю, почему, но когда она стояла передо мной вот так, отбросив все обвинения, и просто смотрела – даже без грусти – я подумал, что она хочет обнять меня, но не решается. Почему она не решается? Тогда я подумал, какой она была в возрасте Тары. Я хочу сказать, мне вдруг пришло в голову, что она тоже когда-то была и ребёнком, и молодой девушкой, и всё такое. Что она практически никогда не рассказывала о том, что с ней было до того, как она познакомилась с моим  отцом. Моя мама не может сказать «я». Она всегда говорит «мы». Я должен был подумать об этом.

Я ожидал от своего отца обвинений по полной программе, обвинений, воплей и прочего. Но ничего подобного. Он был так же ошарашен этим, как и моя мама. Ошеломлённый Эбен. Я чувствовал, что теперь мог сказать: всё, чего бы я ни хотел, причинит ему смертельную боль. Было ужасно видеть его таким. Как рыцарь без доспехов. Было ужасно чувствовать в себе столько силы.

Он сказал: «Мы многое сделали не так. Я не знаю, что именно, но,  должно быть, многое. Ты поможешь мне, Лука? Пожалуйста?»

Я больше не мог даже кивнуть или сказать «да». Я не люблю плакать.

 

Ясно.

Каждый день.

Я всё ещё хочу, чтобы она пришла ко мне в ближайшее время. Чтобы объяснить всё это.

Что ж, наверное, придётся подождать и посмотреть. Я не думаю, что им действительно комфортно друг с другом, правда ведь? Конечно, не с Сони.

Необязательно полностью понимать человека, чтобы любить его. Я думаю, всё равно нельзя знать кого-то по-настоящему. Полностью нельзя.

Например, что вы сделаете, если я скажу, что ни одно слово из того, что я вам рассказал, не соответствует действительности?

Хм?

Я имею в виду, мы можем провести ещё один раунд болтовни, если у вас есть желание.

Да, именно. Давайте ещё немного поболтаем. В конце концов, им платят за это, не так ли?