Обнимая мужчину Часть 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Где-то в этом Мире

ГЛАВА ПЯТАЯ

Молодые Геи

Джон поступил в колледж, чтобы выучиться на мануального терапевта. Большинство ребят из «Ксавье» хотели поступить в Мельбурнский университет, чтобы стать юристами или врачами. Я выбрал факультет естественных наук в Университете Монаша, отчасти из-за истории студенческого движения.

Во время войны во Вьетнаме проходили массовые студенческие демонстрации, а в канцелярии канцлера несколько дней продолжалась сидячая забастовка. Отголоски того радикализма сохранились до сих пор: ресторан Wholefood, которым управляет команда анархистов, — небольшое кафе, где витает густой дым марихуаны; и Центр общественных исследований — объединение левых политических сил, в том числе троцкистов, «гей-социалистов» и противников добычи урана.

Если этого недостаточно, чтобы отвлечь тебя от учёбы, то к твоим услугам целый ряд других занятий: киноклубы, концерты музыкальных групп и, что самое главное для меня, — студенческий театр. Его пространство было средоточием идей и сплетен, которые гораздо интереснее физики, так что учёба начала страдать.

Там было много симпатичных мужчин, некоторые не в отношениях, часть из них — геи. Я почувствовал, что хочу расширить свой кругозор, исследовать свою сексуальность. Возможно, я что-то упускал, встречаясь два года с одним и тем же парнем. Казалось, что мне не хватает опыта. Если я с кем-то пересплю, буду ли я знать, что делать? Не посмеётся он надо мной и не убежит в ужасе, если я сделаю то, что мне нравилось делать с Джоном? Это опасение не давало мне зайти слишком далеко, но не мешало влюбляться и флиртовать.

Бабушка больше не ездила на своей машине, и, когда я уже почти получил права, папа спросил, не согласится ли она отдать её мне. Машину отправили из Аделаиды по железной дороге, и мы с папой поехали за ней в город — это был бледно-голубой Morris Major Elite с белой отделкой. Он был похож на Нодди, только с обтекателями на задней части, как у ретро-ракет. Думаю, Нодди — хорошее имя.

Неделю спустя я ворвался в дом через кухонную дверь и увидел, что мама разговаривает с Томом, мальчиком, которого я знал с тех пор, как потребовал пригласить меня на его седьмой день рождения. Мы стали интеллектуальными спарринг-партнерами и спорили о том, кто создал Вселенную (Том был атеистом). Мы постоянно соревновались, и иногда наши споры перерастали в драки. Но наши семьи очень сблизились и даже вместе проводили каникулы. Я с победной улыбкой показал свои водительские права. Мама и Том поздравили меня. Я предложил ему прокатиться.

Том был разговорчив, он без умолку рассказывал о разных методах своих преподавателей. Приближаясь к знаку «Стоп», я нажал на газ вместо тормоза, и мы пронеслись через перекрёсток, едва не задев машину, которая вильнула в сторону, чтобы нас объехать.

Том продолжил, как будто ничего не произошло. 

— Мой преподаватель английского, который, я уверен, гей... — я перебил его, чтобы спросить, откуда он это знает. — Он делит комнату в колледже с другим мужчиной и помешан на Оскаре Уайльде.

— Я гей. 

Я оставил эти слова висеть в воздухе.

— Забавно. Думаю, я тоже.

Мы оба рассмеялись. Но мы не стали спрашивать: «Как давно ты об этом знаешь? Как ты к этому относишься?» Почему-то я почувствовал себя неловко, словно меня раздели догола. 

После паузы Том сказал: 

— Вообще-то мне очень нравится твой друг Джон.

Я расхохотался. 

— Джон — мой парень. 

Он выглядел расстроенным.

Я позвонил Джону, чтобы сообщить ему радостную новость, и договорился встретиться с ним на Принсес-Бридж. 

— Встретимся там, Питер Брок, — рассмеялся он.

Я увидел Джона, он ждал меня, одетый с иголочки. Я посигналил, и его лицо озарилось при виде меня. Он сел в машину и похлопал по приборной панели. 

— Привет, Нодди.

Я отвёз нас в Пойнт-Ормонд. По количеству припаркованных машин я догадался, что это, наверное, место для влюблённых. Мы сидели, держась за руки, и смотрели на залив, сверкающий в лунном свете. Теперь мы могли быть наедине, когда захотим, и родители не дышали нам в затылок. Джон наклонился и поцеловал меня. Он попытался придвинуться ближе, но ударился коленом о рычаг переключения передач. Я наклонился, чтобы поцеловать его ещё раз, но упёрся коленом в рычаг. Мы забрались на заднее сиденье и сидели там, целуясь, сплетаясь языками. Джон предложил лечь. Это тоже было непросто. Наши колени и ступни упирались в окно. Потом Джон ударил меня коленом в пах. Пришлось открыть дверь. Не здесь.

Мы объездили окрестности в поисках укромного места, чтобы открыть дверь, и наконец в Порт-Мельбурне нашли огромную улицу с большими фабриками, на которой не было ни машин, ни людей. Мы забрались на заднее сиденье, открыли дверь со стороны тротуара и легли, свесив ноги. Всё равно неудобно, но, по крайней мере, мы лежали вместе, лицом к лицу. Постепенно мы расстегнули джинсы, стянули трусы и оба кончили.

Интересно, что бы сказала бабушка, узнай она, чем мы занимаемся в её машине?

Мама и папа не возражали против того, чтобы Джон ночевал у нас, пока он спал в гостиной. Поэтому мы ждали, пока все уснут, а потом он пробирался ко мне в комнату, и мы занимались сексом.

В ту ночь Джон извивался на моей кровати, пока я сосал его член. Мне нравилось, что он в моей власти, перед моим лицом. Это стало обычной частью наших любовных утех.

— Остановись. Я сейчас кончу. 

Я подполз поближе к нему. 

— Это было здорово, но я хочу, чтобы ты вошёл в меня.

— Ты хочешь мне отсосать?

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — прошептал он мне на ухо. 

Такая возможность меня очень завела, но в глубине души я считал анальный секс противоестественным и грязным.

— Пожалуйста, — взмолился Джон. 

Он перевернулся на живот и подставил мне свою задницу. Я надавил на его сфинктер членом, но он не раскрылся. 

— Продолжай. 

Я продолжал давить, пока не почувствовал, что мой член вот-вот разорвётся. Внезапно я вошёл в него. Джон затаил дыхание. 

— Полегче... Легче...

— Можно пройти дальше?

— Медленно. 

Он снова затаил дыхание. Мне не доставляла удовольствия эта боль. Я начал ласкать его и целовать в затылок. Я взял в рот мочку его уха и пожевал. Внезапно я проник гораздо глубже. Я чувствовал его пульс через тёплую влажную прямую кишку.

Я посмотрел вниз, как это выглядит. Я видел только половину своего члена, вторая половина была внутри него. Я двигал бёдрами вперёд и назад. Совершенно новое для меня ощущение, и, похоже, оно причиняло Джону боль. Он хотел, чтобы я остановился. Я вышел из него, что тоже, похоже, причинило ему дискомфорт. Мы лежали в объятиях друг друга, потираясь членами, пока оба не кончили. Так мы и уснули. Через некоторое время я проснулся и посмотрел на часы. Было почти четыре.

Мой сонный парень поцеловал меня на ночь, подоткнул моё одеяло и помахал мне от двери.

Я ненавидел зиму. Солнце садилось в четыре тридцать, и все вокруг становилось мрачным. А обогрев в Нодди на обратном пути из университета так и не заработал. Я с нетерпением ждал, когда смогу уютно устроиться на диване перед телевизором. Я поздоровался, проходя мимо кухни.

— Сынок, не мог бы ты зайти сюда, пожалуйста? 

Ой, звучит не очень. Папа сидел за обеденным столом. Мама встала и положила руки ему на плечи. Чёрт, кто-то умер. 

— Пожалуйста, сядь. 

Я послушно сел.

Папа всё ещё был в костюме. Глаза у него покраснели. Он глубоко вздохнул, посмотрел на маму и выпалил: 

— Вы с Джоном больше не должны встречаться. Его отец сегодня утром пришёл ко мне в кабинет, размахивал пачкой писем и орал, что ты развратил его сына, хорошего мальчика-католика, и пытаешься сделать из него гомосексуала.

Я чувствовал каждую кровяную клетку, бегущую по моим венам.

— Он заставил меня прочитать одно письмо. О том, что на Джона давят, чтобы тот занялся сексом.

— Где он это, чёрт возьми, взял?

Мама заговорила. 

— Пока Джон был здесь прошлой ночью, мистер Калео обыскал его комнату. Очевидно, надеялся что-то найти. Он обвинил твоего отца в причастности ко всему этому.

— Ты понял? — спросил папа. — Вы не должны видеться. Этот человек угрожает подать в суд.

— Кто знает, что он выкинет в следующий раз, — вставила мама.

— Вы его поддерживаете?

Папа опустил голову. 

— Ты же знаешь, нам никогда не нравился образ жизни, который ты выбрал. Мы старались держаться в стороне. Но сегодняшнее утро стало самым унизительным моментом в моей жизни.

— Вы нас не остановите.

— Конечно, нет, — сказала мама, — но Джон больше здесь не останется, и тебя не пригласят к Калео.

Папа добавил:

— И ты не сможешь звонить ему с этого телефона.

Я сорвался. Иногда ломаешь двери и мебель. Но иногда стискиваешь зубы и с тихим отвращением говоришь:

— Ах вы, мерзкие предатели, надеюсь, вы умрёте от рака! 

Затем хлопаешь дверью и кричишь:

— Ах вы, мерзкие ублюдки! 

Чтобы все соседи слышали. Вот что я сделал.

Вот так я и сбежал в восемнадцать лет, как когда-то в четыре. Но на этот раз обещание мороженого не сработало бы. Руки дрожали. Я задыхался. Заехал на парковку у обрыва. Заплакал — как плачут, когда слёзы начинаются в ступнях и растекаются по всему телу. Даже волосы плакали.

Дело не в том, что мы с Джоном больше никогда не увидимся, или в чём-то столь же мелодраматичном. Я чувствовал себя преданным. Бедный Джон. Что с ним сейчас? Жаль, что я не верю в телепатию. Я должен это выяснить.

Я постучал в дверь комнаты Тома в колледже. Сонно щурясь, он приоткрыл дверь, в полосатом халате. 

— Извини, дружище, но дело срочное. Мне нужно, чтобы ты позвонил Джону.

Я рассказал ему, что случилось.

— Бедняжки. Дайте мне одеться. 

Мы пошли по коридору к телефону-автомату.

 — Это Том. Можно позвать Джона? 

Я едва мог дышать. Всё хорошо. Всё будет в порядке. 

— Джон, это Том. Тим рассказал мне, что случилось. Ты в порядке? Он хочет с тобой поговорить.

— Привет, малыш. Я люблю тебя, — сказал я. 

Джон заплакал. 

— Ты в порядке? — спросил я. — Мы справимся.

Джон не мог говорить. Он сдерживал слезы. 

— Всё будет хорошо. Я люблю тебя.

— Я тоже. Я лучше пойду, — наконец выдавил он.

Я сидел на лестнице рядом с Томом, он обнимал меня за плечи. 

— Знаешь, что меня бесит? То, что мы вместе, никому не причиняло вреда, но этому придурку сошло с рук то, что он сломил собственного сына.

Я провёл ночь на полу у Тома, надеясь, что родители немного успокоятся. Придя домой, я молча прошёл в свою комнату и лёг спать. Я слышал, как зазвонил телефон. Мама постучала в дверь и вошла. 

— Это Джон. Мне это не очень нравится. Только не говори отцу.

Джон всё ещё был расстроен, но уже не так сильно, как накануне вечером. 

— Папа хочет, чтобы я сходил к психологу, к какому-то парню из колледжа, которого порекомендовал наш приходской священник. Я знаю, что со мной всё в порядке. Я схожу, чтобы папа от меня отстал. Надеюсь, он не встанет на его сторону. Можешь завтра встретиться со мной в колледже в обед?

Обед прошёл чудесно. Он подтвердил, что на самом деле ничего не изменилось. У него по-прежнему на месте все конечности, и чувства юмора он не утратил. Трудно не проявлять нежность, особенно когда он выглядит таким милым, но мы украдкой держались за руки и тёрлись коленками под столом. В тот же день у него была встреча с психологом.

— Невероятно, — рассказывал он. — Этот парень задавал мне самые разные вопросы. Как давно у меня эти чувства? Комфортно ли мне с ними? Как на это реагируют мои друзья? А потом он откинулся на спинку стула и сказал: «Кажется, ты в полном порядке. Думаю, проблема в твоём отце. Хочешь, я с ним поговорю?» Когда я сказал об этом папе, он чуть не лопнул от возмущения. «Как он смеет? Мне не нужна помощь. Как он смеет называть себя католиком?» Я знаю, что это неправильно, но мне правда нравится его подкалывать.

Я подъехал к дому Пепе в Темплстоу и увидел, что входная дверь открыта. Она была на кухне и сражалась с огромной кастрюлей макарон.

— Мой мальчик! — услышал я позади себя хриплый голос Мари. 

Она протянула руки, и, пока мы обнимались, пепел с её неизменной сигареты сыпался на пол. 

— Всё это так неприятно. Я приготовила свободную комнату. Там только односпальная кровать, прости.

Я поблагодарил её. 

— Не думаю, что Джон сможет остаться.

Когда Джон пришёл, его утешали, гладя и похлопывая по спине, но это не то, что было ему нужно. Мы вышли во двор, и он стал перебрасывать камешки носком ботинка с места на место — среди опавших листьев и паутины. 

— Мы с папой сильно поссорились.

— Он знает, где ты?

— Мне не разрешали выходить из дома, пока я ему не скажу. Думаю, чем больше я уклонялся от ответа, тем сильнее он убеждался, что я вот-вот совершу смертный грех.

— Так и есть, — пошутил я. 

Джон даже не улыбнулся. 

— Прости.

— Когда я сказал ему, что еду сюда, он спросил: «Но Пепе — друг Тима. Значит, Тим тоже будет там?

— И что ты ответил?

— Он смотрел на меня так, будто не мог поверить... будто ему по-настоящему стыдно. 

Джон глубоко вздохнул. 

— Я просто сорвался. Я никогда так с ним не разговаривал, ни с кем так не разговаривал. Я назвал его придурком! Сказал ему, что если он не может принять нас с тобой, то я не хочу, чтобы он был моим отцом.

Я обнял своего парня. Я чувствовал, как Джон бьётся в рыданиях. На долю секунды меня захлестнула волна вины. Этого бы не случилось, если бы не я. Он отстранился от меня.

— Папа сказал, что ему жаль, что я так себя чувствую, что он любит меня как сына, но церковь говорит ему, что то, что мы делаем, неправильно. Это грех, и он не может его оправдать.

Джон наклонился, схватил горсть камешков и швырнул их в кроны эвкалиптов. Он посмотрел на меня своими шоколадными глазами, и откуда-то из глубины моего сознания вырвались слова:

— Ты выйдешь за меня замуж?

Я не мог понять, был ли он ошарашен или возмущён. Какая глупая фраза. Ты просто сказал это, потому что это прозвучало романтично. И хотя мы больше никогда об этом не говорили, думаю, в тот момент он понял, что битва того стоила.

Мы уже доедали свекольный суп, когда зазвонил телефон. Мари взяла трубку. Она открыла рот, словно не могла поверить своим ушам. 

— Не думаю, что это Ваше дело. Я бы предпочла, чтобы Вы больше не звонили. Спокойной ночи.

Она повесила трубку и прорычала: 

— Прости, Джон, но твой отец — очень грубый и неприятный человек. Он спросил меня, понимаю ли я, что за моим обеденным столом сидят гомосексуалы.

В ту ночь мы оторвались по полной. Джон уснул сидя у меня на коленях, на канареечно-жёлтом пуфике. Мари выглянула из-за угла. 

— Увидимся за завтраком.

Джон пробормотал:

— Не думаю, что смогу остаться, Мари.

— Ты должен остаться. Ты сделал самое сложное.

— Папа не ляжет и будет ждать.

— Так ему и надо, как думаешь? Яйца, бекон, маффины и отличный кофе.

— Джон не пьёт кофе, — сказал я.

— Итальянец, который не пьёт кофе!

— Я только наполовину итальянец.

— Тогда полчашки кофе. Увидимся за завтраком.

Мы с Джоном легли спать, чувствуя, что, хоть мы и в безопасности в нашем коконе, мир снаружи — опасное место.

Я знал, что существуют гей-бары, но мы с Джоном ни разу туда не заходили. В последнее время я начал задаваться вопросом, чего мы можем лишиться. Один из ребят из студенческого театра рассказал мне о ночном клубе «Бернхардт» и написал адрес на клочке бумаги. Джон пытался разобрать адрес, пока мы ехали по тёмной улице. Он заметил полукруглый фасад с названием, подсвеченным сзади.

В фойе за стойкой сидел крупный женоподобный мужчина. 

— Привет, ребята. Пять долларов, пожалуйста.

От него так сильно пахло лосьоном после бритья, что, когда его помощник закурил сигарету, мне показалось, что нас поглотит огненный шар. Мы отдали деньги, и он выдал нам лотерейный билет. 

— Не теряйте, там приз за вход.

Когда мы уходили, он сказал достаточно громко, чтобы мы услышали:

— Видели эти ресницы? И они настоящие.

Танцпол занимал всю комнату. Мигающие огни и зеркальный шар. Я стоял, заворожённый видом мужчин, которые танцевали вместе, обнимались и целовались. Все они — геи. Я уставился на очень ухоженного индийского парня в костюме, увешанного золотыми украшениями. Я бы выбрал его. Остальные выглядели как обычные молодые люди. Мне хотелось подбежать ко всем и спросить: «Ваши родители знают, что вы геи?» Как они это восприняли? Расскажите мне о своей жизни. Я увидел крепкого парня, похожего на Дэвида Кэссиди. Мне особенно хотелось поговорить с ним. Он прекрасен. Каково это — заняться с ним сексом? Мы смотрели, как танцуют парни: кто-то изящно, кто-то в стиле фанк, а кто-то так, будто они в «Диснейленде на льду». Я предложил начать знакомиться с людьми.

Джон наморщил нос. 

— Что мы скажем? «Мы — Тим и Джон, и мы хотим стать вашими друзьями»? Посмотрим, что там наверху?

Там было кафе, где продавали кофе и горячие сэндвичи. Мы сидели в красной виниловой кабинке. Высокий блондин плюхнулся рядом и обдал нас запахом виски. 

— Вы, ребята, здесь новенькие? 

Он явно танцевал, потому что был весь в поту и взмок. 

— Не думаю, что видел вас раньше. Вас я бы вас точно запомнил.

Официант подошёл к нам.

— Что вам принести, девочки?

— Горячий сэндвич с маслом на тосте, — сказал наш вспотевший друг.

— Сию минуту, милая. 

Почему они все так говорят? Прямо как геи из «Шоу Бенни Хилла».

Мне было неловко. Мы с Джоном пили горячий шоколад и ели горячие бутерброды с сыром, пока наш друг рассказывал о том, как Бэбс продала права на фильм «Звезда родилась». Я встал и вежливо сказал:

— Было приятно с вами поболтать, но, думаю, нам пора.

Джон хотел потанцевать. Играла «Диско инферно». Непривычно и даже дерзко танцевать со своим парнем в зале, полном незнакомцев.

Но по дороге домой в машине мне стало грустно. Я ожидал, что к нам подбегут симпатичные брутальные мужчины и пригласят нас познакомиться с их друзьями. Вместо этого я увидел множество парней, которые украдкой переглядывались друг с другом. Я вспомнил слова моей мамы о том, что это печальная жизнь.

Когда мы подъехали к дому Джона, он, к моему удивлению, пригласил меня войти.

— Мама с папой вернутся с пляжа только в понедельник. Можешь остаться, если хочешь.

— А что, если они вернутся домой раньше?

— Не вернутся. Пожалуйста.

— Надеюсь, твой отец не установил датчики на Тима.

Мне казалось, что наэлектризованный пол вот-вот ударит меня током, но когда я почувствовал привычный запах дома, на меня нахлынули тёплые воспоминания, и я немного успокоился. Мы с Джоном поднялись по лестнице и сразу легли в постель, где занялись любовью, словно вернувшись на старую добрую территорию.

Мне было трудно уснуть. Каждый раз, когда снаружи раздавался шум, я вскакивал. Я лежал в объятьях Джона и вспоминал, как мы с ним украшали его комнату после ремонта, как выбирали цвета (шоколадный, бежевый и жёлтый) и красили в ярко-жёлтый его копилку. Мы с Лоис очень хорошо поладили. Думаю, я первый парень, который заинтересовался её новыми кухонными занавесками. Грустно, что теперь всё так плохо.

Я снова задремал, но меня разбудил какой-то звук. Было утро. Я услышал, как хлопнула дверца машины. Потом хлопнула другая дверца, и мы услышали, как открылась раздвижная дверь и мама Джона попросила Энтони занести в дом синюю сумку.

— Чёрт! — Джон вскочил с кровати и натянул спортивные штаны. Он схватил мою одежду и затолкал меня вместе с ней в шкаф.

Я стоял в полумраке среди пальто и рубашек Джона и вспоминал всякие комиксы, где любовники прячутся в шкафу. Но всё было по-настоящему. Это происходит. Не могу в это поверить. Как нам выбраться из этой ситуации? Отвлечь внимание?

Джон вернулся в комнату и открыл шкаф. 

— Я сказал маме, что ты здесь. Папа уже в пути. 

Он вытолкнул меня из дома.

Лоис припарковалась рядом со мной. Джон попросил её переставить машину, и она вышла с Энтони. Он был явно рад меня видеть. Она поздоровалась со мной очень официально. Она переставила машину, и я сбежал, думая о том, что всё могло закончиться гораздо хуже.

Позже тем же вечером позвонил Джон. 

— Мама не собирается рассказывать папе. Она считает, что ситуация абсурдная. 

Приятно думать, что у нас появился союзник.

ЛГБТ-сообщество кампуса, «Гейсок», собиралось по вторникам в небольшом конференц-зале в здании студенческого союза. Я уже несколько раз проходил мимо и делал вид, что мне всё равно, но на самом деле было немного не по себе. Там обычно собиралось человек шесть, не больше. Теперь я сидел снаружи и пытался набраться смелости, чтобы войти.

Не успел я опомниться, как уже входил в дверь, словно моё тело действовало само по себе. 

— Это и есть «Гейсок»?

Крупный парень с длинными вьющимися каштановыми волосами представился как Вуди. Я сел спиной к двери на случай, если мимо пройдёт кто-то из знакомых. 

— Мы обсуждаем Неделю сексуальности и  что мы хотим сделать в её рамках.

Пока они обсуждали, как в лифте здания Мензиса целовалась однополая пара, я оглядел собравшихся. Они были совсем не похожи на тех парней, которых я видел в «Бернхардте». Большинство из них выглядели как хиппи в джемперах из альпаки и футболках с политическими лозунгами. И среди них несколько женщин. Симпатичных не было, кроме, пожалуй, Вуди. Он попросил доложить о Дне голубых джинсов.

Ли, невысокий лысый парень в майке с надписью «Первое мая», сказал, что ему нужны добровольцы для трафаретной печати плакатов. Когда я спросил о мероприятии, он ответил:

— Мы просим всех геев надеть голубые джинсы. Большинство людей и так их носят, так что каждому придётся сделать выбор, который, возможно, заставит его задуматься о своих предрассудках.

Я расслабился. Они казались довольно спокойными и даже счастливыми. Было приятно познакомиться с людьми, которые пытались что-то сделать, чтобы изменить положение геев.

В конце встречи Вуди подошёл ко мне и пригласил выпить с ними кофе. Что, если кто-то увидит меня с ними? Но откуда кому-то знать, что эти люди — геи? 

— Ладно, давай.

Я обвёл взглядом кафе в поисках знакомых лиц. Никто не выбежал из зала с криками. Мы вчетвером сидели за одним столом, Вуди — рядом со мной. Он спросил, есть ли у меня кто-то.

— Парень по имени Джон. Мы вместе уже почти три года.

— Три года? — вмешалась Ли. — Ты, наверное, был совсем малыш.

— Мы вместе учились в школе.

— Как отреагировали остальные ребята?

— Те, кто знал, отнеслись к этому спокойно.

— Как мило, — сказал Вуди.

— Это воодушевляет. Именно за это мы и боремся, — добавил Ли.

Мы говорили о сексуальной ориентации и о своих семьях. Я чувствовал себя в компании этих ребят удивительно комфортно. Они старше, более продвинутые и радикальные в политических взглядах, но всё это не имело значения. Нас объединяла борьба за улучшение положения мужчин и женщин с нетрадиционной ориентацией.

Уважаемый Редактор,

Меня удивляет уровень гомофобии в этом кампусе. Я не понимаю, как люди могут ненавидеть геев, если они такие же, как все. Мой парень был капитаном школьной футбольной команды. Он крепкий, мужественный, и если вы с ним познакомитесь, даже не догадаетесь, что он гей. Он совсем не похож на стереотипный образ. Мы вместе уже три года — дольше, чем большинство наших гетеросексуальных друзей. Мы любим друг друга, как и большинство пар. Кто-то из вас скажет, что это противоестественно, но ведь то же самое можно сказать о стрижке или вождении автомобиля. Кто-то из вас скажет, что это неправильно, потому что наш пол не производит на свет детей. Что же тогда делать бесплодным парам? Я только надеюсь, что мы научимся принимать друг друга такими, какие есть.

Тим,
первый курс медицины

Через несколько дней в Общественном исследовательском центре ко мне подошёл Ли. 

— Это ты написал то письмо в «Жену Лота»? Я думал, ты занимаешься наукой. 

Я ответил, что не решился поставить свою фамилию и указать факультет. Ли расхохотался. 

— Потрясающе, какого-то бедолагу-первокурсника вытащили из подполья, неважно, гей он или нет.

— С письмом всё в порядке?

— Возможно, ты немного наивен в вопросах политики, но у тебя доброе сердце.

Мне словно выдали медаль. Потом я начал волноваться. Политически наивен? Медаль немного потускнела.

Пока мы с Вуди сидели в кафе и пили молочный коктейль со вкусом болотной воды (с лаймом и шоколадом), я нервничал, пытаясь сформулировать вопрос, который хотел задать. 

— Знаешь, когда занимаются любовью…

— Ты имеешь в виду секс? 

Я опешил. 

— Ты говоришь об анальном сексе?

— Ты уже пробовал? — спросил я его.

Вуди широко ухмыльнулся. 

— Много раз. Я считаю, что это важно. Интимные отношения между мужчинами,  проникновение в мужчину бросают вызов патриархату.

 Я сделал вид, что понимаю, о чём он. Я понизил голос. 

— Прошлой ночью Джон впервые меня трахнул, и мне было больно. Он едва вошёл, и показалось, что мне нужно в туалет.

— Это требует практики, друг мой. Нужно просто постараться расслабиться. Я заставляю своего любовника покусывать мочку моего уха. Это отвлекает меня, и не успеваю я опомниться, как он уже внутри.

— Спасибо. О, и ещё кое-что.

Я ещё больше понизил голос. С этим было сложнее. 

— У меня не закрывалась задница, и сперма продолжала вытекать ещё полчаса.

— Скорее всего, твой сфинктер был в шоке. Со временем он привыкнет. Оно того стоит, потому что когда всё получается, это просто невероятно.

Меня огорчало, что наши с Джоном занятия любовью сводятся к механике «член в заднице», к сексу. Но из-за осуждения окружающих  я какое-то время не использовал слов о любви.

Каждую неделю на собрания «Гейсок» приходило по шесть-восемь человек. Я считал их замечательными, но они были старше меня, а мне хотелось общаться с людьми моего возраста. Где же они?

— Подумайте вот о чём, — обратился я к собравшимся. — В кампусе восемнадцать тысяч студентов, и если верить статистике, что каждый десятый — гей, то это почти две тысячи парней и девушек нетрадиционной ориентации.

 Я чувствовал себя дерзким и уверенным. 

— Так где же они?

— В библиотечных туалетах, — пошутил Ли.

Вуди вмешался в разговор. 

— Для них слишком рискованно приходить на такие собрания.

— Почему бы нам не организовать горячую линию для геев, где можно анонимно поговорить с кем-то из нас? Я поговорил с женщиной из отдела по работе со студентами. Она не против, чтобы мы пользовались её телефоном в течение часа три дня в неделю, если мы пройдём несколько тренингов.

В этот момент в дверь заглянули два симпатичных парня, скрылись из виду, а затем вошли в комнату. Они сели напротив меня. Трудно было не пялиться на них. Мысль о том, что эти красавчики — геи, отозвалась во мне болью, как от неразделенной любви. В конце  собрания они вышли так же тихо, как и вошли. Вот о таких людях я и говорю.

— Наверное, парочка натуралов пришли к нам на спор, — сказал Вуди, когда мы сидели в кафе за молочным коктейлем.

— Мы могли бы хотя бы познакомиться. Мы как будто не заметили друг друга.

— Не считая того, что ты уронил челюсть на стол, — пошутил Ли.

— Так ли это было важно, не будь они такими красивыми? — спросила женщина по имени Роуз, наблюдая за моей реакцией. 

Возможно, она права. 

— Или если бы это были лесбиянки?

Я постарался придать своему голосу интонации королевы Виктории. 

— Но это же невозможно! 

В группе повисла гробовая тишина. Роуз схватила стол и опрокинула его, залив меня молочным коктейлем. Я был в шоке. 

— Что за дела?!

— Сам подумай! 

 Роуз в гневе выбежала из зала. 

Мы  втроём обтекали молоком. Я поставил стол на место. 

— Не понимаю, что я сделал не так.

Вуди положил руку мне на плечо. 

— Главная проблема Роуз — это неприятие её как лесбиянки. Твой комментарий только подтверждает это.

Как я теперь посмотрю ей в глаза?

На следующий день я увидел её на открытой площадке перед зданием профсоюза. Она что-то писала, поджав ноги к груди. Я нервничал, но рядом не было стола, который можно швырнуть в меня. Я тихо произнёс её имя. Она подняла на меня глаза.

— Прости, что вчера тебя расстроил.

— Прости, что устроила такой скандал.

— Вуди сказал мне, что ты злишься из-за того, что лесбиянок не признают.

Она закатила глаза. 

— Дело не только в этом. Дело во всех мужчинах в группе, в том, как они разговаривают с женщинами.

— Почему бы тебе не провести беседу об этом?

— Женщинам надоело нести ответственность за просвещение мужчин. Теперь ваша очередь просвещаться. Пойдите почитайте книгу. А теперь, с твоего позволения, я хочу закончить письмо.

Я ушёл, чувствуя себя беспомощным. Мне не нравится расстраивать людей. Позже в тот же день я столкнулся с Вуди в Общественном исследовательском центре, где он вырезал буквы для баннера против использования урана. Он пододвинул табурет и усадил меня. 

— Роуз сильно досталось из-за того, что она лесбиянка. Когда она рассказала об этом родителям, отец спросил, не хочет ли она стать мужчиной. Отправил её на принудительное лечение. Подруга помогла ей сбежать. Когда она зашла домой, чтобы забрать свои вещи, оказалось, что отец все сжёг.

— Это возмутительно. Бедная Роуз. Ещё удивительно, что она так хорошо держится.

Мне хотелось обнять её, но я подозревал, что сейчас не самый подходящий момент.

Комната для студенческих консультаций представляла собой небольшой кабинет с большими подушками на полу. Мы с Вуди лежали на них и ждали, когда зазвонит телефон. Отсутствие ответа нас расстраивало.

— Это что-то новое. Должно пройти какое-то время, прежде чем люди осмелятся.

 Вуди потянулся. Потом повернулся ко мне и улыбнулся. 

— Можно тебя обнять? 

Он перекатился на меня. Он был крупным парнем, намного крупнее Джона.

— Вуди, ты меня раздавишь!

— Прости. 

Он перекатился на бок и остался лежать, положив руку мне на живот. Было приятно, что меня обнимает большой медведь. Я чувствовал себя защищённым от внешнего мира. Он уткнулся носом мне в шею. 

— От тебя приятно пахнет. 

Потом он начал меня целовать, и я запаниковал. Он хочет большего, чем просто обнимашки. Он милый, но я не считаю его привлекательным. Я сел. 

— Что случилось? — спросил он.

— Ты спросил, можно ли меня обнять. Я  в отношениях. И ты тоже.

— Мы не моногамны.

— Но ведь в этом и суть отношений. Разве не этого все хотят?

— Я не верю, что все мои потребности может удовлетворить один человек. Мой любимый Питер любит играть в теннис, а я нет, поэтому он играет с другими. Почему в сексе не может быть так же?

Это заставило меня задуматься. Секс с Джоном довольно хорош, но он уже немного приелся. Сколько ни старайся, всех способов не перепробуешь. Но Джону будет больно, если я скажу, что мои желания не удовлетворяются.

Я стоял в толпе демонстрантов и пытался разглядеть плакаты: «Союз учителей Виктории», «Альянс христианских студентов». Но никакого «Гейсока». Удивительно было находиться среди всей этой энергии, в атмосфере целеустремлённости.

Мы шли маршем по Коллинз-стрит. Жутковато идти по главной улице города и не слышать ни машин, ни трамваев. 

— Оставьте уран в земле. Чего мы хотим? Никакого урана. Когда мы этого хотим? Сейчас!

Крики, а также свист и гитарные переборы отражались от стеклянных башен. Я шёл один, но чувствовал себя сильным, как будто был частью приливной волны, которая вот-вот обрушится на берег и навсегда изменит ландшафт. Я подумал, что, наверное, так выглядели демонстрации во Вьетнаме.

— Эй! Ты, с классной задницей! 

Я обернулся и увидел Вуди с плакатом с надписью: «Уран — не очень хорошо выглядит. Монаш Гейсок». Я чуть не столкнулся с ними. С  Вуди и  парнем у другого конца плаката, оба в красных банданах. Парень очень милый. Средиземноморский тип. Почему я его раньше не видел в «Гейсоке»? Вуди представил мне своего возлюбленного Питера Крейга, который попросил меня перехватить его конец плаката. Моё фото с плакатом «Гейсок» могло попасть на первую полосу. Но я хотел, чтобы другие участники марша увидели гордого гея, и поэтому взял плакат.

На каждом возвышении стоял фотограф. Пресса, студенты, снимающие марш, и, возможно, Служба безопасности Австралии. Возможно,  меня уже засняли.

Когда шествие добралось до главного перекрёстка, регулировщик  попросил нас остановиться. Машины уже стояли в пробке и сигналили. Разъярённый таксист выскочил из машины и выкрикивал оскорбления. Сильные духом, не думаю, что мы приобрели много друзей.

После марша мы с Вуди и Питером зашли в закусочную на Суонстон-стрит. Питер увлекался не только теннисом, но и волейболом.

— Как мой возлюбленный Джон.

— Он не пришёл на марш?

— Вообще-то это занятие не для него.

Питер мне понравился. 

— Надеюсь, ещё увидимся, — добавил я, когда мы прощались. 

Мне хотелось назначить время и место, но я побоялся показаться навязчивым.

Мы с Джоном пошли на четвёртую Национальную конференцию гомосексуалов в Universal Workshop. На лестнице он взял меня за руку, и мы вошли в фойе, держась за руки. Я чувствовал гордость и защищенность, словно меня закутали в одеяло.

Атмосфера была наполнена предвкушением. Улыбающиеся люди приветствовали друг друга поцелуями и объятиями. Мне нравится смотреть, как мужчины целуются с мужчинами, а женщины — с женщинами. Нам выдали бейджи и программу конференции, в которой были семинары, посвящённые учителям и ученикам-геям, а также теме «Достойная старость».

Я заметил Вуди. Когда я спросил, с ним ли Питер, он ответил, что они только что расстались. Он не хотел ничего больше говорить. Мы с Джоном пошли на первую встречу: «Убери свои грязные законы подальше от меня».

Во время обеда к нам подошёл молодой кудрявый парень: 

— Группа молодых геев хочет действовать отдельно, потому что в программе нет ничего, что касается наших проблем. Мы соберёмся в следующую субботу в комнате отдыха для выпускников Мельбурнского университета.

На заключительном пленарном заседании уверенная в себе молодая женщина по имени Элисон взяла микрофон и обратилась к участникам конференции. 

— Мы, недавно сформированная организация «Молодые геи», недовольны тем, что на конференции нет семинаров, посвящённых нашим проблемам. Быть молодым геем в 1979 году, наверное, проще, чем в те времена, когда вы совершали каминг-аут, но всё равно это непросто. Детей по-прежнему травят в школе, некоторые пытаются покончить с собой. Вы считаете, что мы должны справляться с этим, потому что вы справились, — это снисходительность и отсутствие чувства общности. Быть молодым и геем — это политика. Это заставляет людей задуматься о подростковой сексуальности. Я надеюсь, что наша группа будет достаточно решительной, чтобы бросить вызов старым теориям о привлечении молодежи. 

Её предложение о поддержке «Молодых геев» было принято. «Молодые геи» стали заметной частью гей-сообщества.

Группа начала собираться по субботам после обеда в Universal Workshop. На первом собрании организаторы группы чувствовали  себя уверенно, активно высказывались на политические темы, и казалось, что они способны на все.

Следующие несколько встреч были посвящены попыткам выработать структуру. Коллектив? Комитет? Решили, что это должна быть демократическая структура с выборным председателем. Установили правила, такие как конфиденциальность и принцип «один говорит — все слушают». Этой группе было очень сложно соблюдать оба правила.

Был разработан фирменный бланк с двумя улыбающимися схематичными фигурками, держащимися за руки, и надписью «Молодые геи» детским почерком. Затем группа решила сообщить  школьным психологам, как с нами связаться.

Слухи быстро распространились, и вскоре группа разрослась до сорока человек. Симпатичных парней было так много, что я влюблялся в каждого на встречах, на пикнике у цветочных часов, на дне пляжного волейбола. У детей постоянно меняются лучшие друзья, а у меня постоянно менялись парни, с которыми я флиртовал и которые возникали в моих фантазиях во время мастурбации. Часто, когда мы с Джоном занимались сексом, я закрывал глаза и представлял, что занимаюсь сексом с красивым парнем азиатской внешности или с парнем в майке.

Я хотел поделиться всем этим с Джоном, но не мог. Иногда он спрашивал, считаю ли я того-то и того-то симпатичным. Меня охватывало чувство вины, и я все отрицал.

Мы с Джоном направлялись в Уорбертон, в коттедж, принадлежавший другу моих родителей. Я спросил у мамы с папой, можно ли взять с собой пару друзей. Я не сказал им, что это будут пятнадцать-двадцать молодых геев.

Пока мы осматривали окрестности, варили кофе, спорили о том, где лучше расположиться, и без умолку флиртовали, нас переполняло заразительное чувство предвкушения. Некоторые привезли с собой палатки и поставили их на улице.

После ужина компания решила пойти в город, в паб. Мы заняли место у камина, сдвинули стулья в круг и плюхнулись на них. Я заметил, что за нами наблюдают. Наверное, дело в серьгах и крутых стрижках. Думаю, в этих краях нечасто встретишь парней с серьгами.

После нескольких бокалов вина компания стала вести себя более раскрепощённо: они сидели на коленях друг у друга, держались за руки и целовались. Казалось, что многие из них решили этим вечером оторваться по полной.

В баре к Элисон подошёл парень, чья жёлтая футболка натянулась на пивном животе. 

— Ты в курсе, что твои друзья — педики? Тебе не кажется, что это отвратительно?

— Я лесбиянка, придурок.

Он толкнул её, она упала на землю, и он начал её пинать. Алан и ещё один парень из нашей компании бросились ей на помощь, но их окружили мужчины с усами и пивными животами, размахивая  кулаками. Жёны стояли в стороне и пытались их урезонить.

Кто-то подошёл к Джону и спросил:

— Ты что, педик?

— Я не хочу с тобой драться.

— Я задал тебе вопрос.

— Я тебя услышал.

— Ах ты, грёбаный умник!

Он замахнулся на Джона и ударил его в челюсть. Беззвучный удар, без характерного шлепка, как в кино. Я рассмеялся от неожиданности, а потом до меня дошло, что произошло. Мы выбежали из помещения так быстро, как только могли.

— Может, обратимся в полицию? — спросил кто-то.

— Их не волнует  кучка педиков и лесбиянок.

У Алана на лбу была кровь. Нужно наложить швы. Ближайшая больница находилась в Бокс-Хилле, ближе к городу. Элисон посадила его в свою машину. Наш герой вернулся только в два часа ночи. Его продержали под наблюдением четыре часа. Он протянул ей брошюру «После травмы головы»:

— Если я начну вести себя странно, отвезите меня обратно.

— Дорогая, ты всегда ведёшь себя странно, — пошутил один из парней. 

Алана долго жалели. Инцидент в пабе сблизил нас сильнее, чем что-либо прежде.

Мы с Джоном какое-то время лежали без сна, закинув ноги друг на друга, и обсуждали случившееся — а что если бы кто-то из нас получил серьёзные травмы? Я всё ещё злился и прокручивал в голове варианты того, что хотел сказать. 

— Надо вернуться туда завтра вечером и устроить погром.

— Хозяин не виноват.

Мы были в безопасности, уютно устроившись на очень мягкой двуспальной кровати, я заснул в объятиях Джона.

Джон отправился на встречу с представителями других студенческих организаций, чтобы обсудить создание гей-сообщества в своём колледже, и познакомился с Питером Крейгом. 

— Я неожиданно встретил гея, который увлекается спортом. Завтра мы собираемся поиграть в теннис в Клифтон-Хилл.

Питер и Джон играли, а я сидел на судейском месте и наблюдал за тем, как два юных уроженца Средиземноморья сражаются друг с другом, напрягая мускулистые тела под палящим солнцем.

Мы вернулись к Питеру в Фицрой, чтобы выпить чего-нибудь холодненького. Пока Джон и Питер готовили лимончелло, я взял с кофейного столика газету «Адвокат». На третьей странице был заголовок: «Существует ли гей-рак?» Гей-рак? Что это значит? Рак, который спит только с раком? «Врачи, специализирующиеся на лечении геев в Сан-Франциско и Нью-Йорке, сообщают о появлении рака под названием саркома Капоши, который ранее встречался у пожилых мужчин средиземноморского и еврейского происхождения, но никогда — у молодых», прочёл я. Какая-то бессмыслица. Рак не заразен. Я показал Джону статью о раке геев. Мы втроём гадали, откуда он взялся и как может распространяться. Мы молились, чтобы ни у кого из нас его не было.

В ночь перед Кубком Мельбурна в редакции Gay Community News устроили вечеринку. Джон готовился к экзамену по анатомии, который должен был быть на той же неделе, поэтому мы с Питером пошли вдвоём.

Когда я зашёл за ним, он вышел в полотенце, его мускулистое тело все ещё блестело после душа. Очень сексуальный мужчина. Потом он появился в синих атласных беговых шортах и майке в сине-белую полоску. 

— Сегодня канун Кубка. Я решил надеть свой беговой костюм. 

Рядом с ним я чувствовал себя неловко. Он предложил мне одеться так же. Есть что-то очень сексуальное в том, чтобы носить одежду мужчины, которого я считал очень привлекательным.

Одетые одинаково, мы привлекали много внимания на вечеринке. Один мужчина даже назвал Питера моим парнем. Позже  вечером заиграла песня Майкла Джексона «Не как все». Мы не танцевали, а просто двигались под музыку, наблюдая за другими людьми в зале, залитом красным светом. От смеси наркотиков и алкоголя я чувствовал себя смелым. Весёлым. Сексуальным. Заиграла песня «Рок с тобой». Я обнял Питера за талию и начал раскачиваться в такт. Я почувствовал его запах — пряный мужской аромат с примесью запаха шампуня. Я начал целовать его в шею.

Питер попытался оттолкнуть меня. Но я был возбуждён и прижался к нему своим стояком. Может, ему неловко делать это на людях? 

— Может, пойдём к тебе?

— Конечно, но не ради секса, — предупредил Питер. — Я не хочу  так поступать с Джоном.

— Ему не обязательно знать.

— Я буду чувствовать себя не в своей тарелке.

Питер ушёл. Это был первый раз, когда я пытался что-то предпринять, и мой первый отказ. Сложнее всего было делать вид, что ничего не произошло.