Вилли и труп

Погодите, а с чего всё, собственно, началось? Ах, да: с бомбежки! Иваны налетали на Хельсинки 25, 28 и 29 июня 41 года. Объявили войну и в тот же день, нате вам, стали бомбить. В один-то из этих дней Вилли Курволайнен (не смейтесь: это только такая фамилия!) и полицейкомиссар Коссинен предавались как раз интиму у себя на квартире, решив, что русским сейчас не до них: немецкие войска с блеском перли, наконец, по Ивановской территории.

И вот, понимаете ли, в тот самый момент, когда Вилли забрал чудесно толстый даже в спящем состоянии хуй Коссинена в ротак (а Коссинен мирно похрапывал, все уже совершив, это Вилли себя налегке — тоже ведь уже налегке! — развлекал)… Короче, в этот самый момент заныла сирена, и белую ночь скомкал несущийся в бомбоубежище ужас. То есть, Коссинен с Вилли примчались туда в сапогах (оба ведь полицейские), но Коссинен в банном халате, а Курволайнен в кожаном длинном плаще на голое тело.

И там они сидели среди бабья и детей в мятущейся темноте, потому что две лампы в жестяных юбочках мотало от взрывов вовне, и думали: если разбомбят их жилье — а с другой стороны: лишь бы полы одежд не разъехались. В такие минуты они особенно остро осознавали, что родные между собой, все же прочие — только подглядывают и изредка лишь заглядывают бесстыже, как бандюкам оно и положено.

Но с другой стороны, в прошлую бомбежку Коссинен начал в темноте, перенервничав, безобразничать, щупать ходившего мимо стражника через штаны, Вилли понял это каким-то своим нечеловеческим, упырским нюхом и тоже присоединился, и, короче, этого белобрысого бедолагу они вконец защупали и к отбою довели, кажется, до истерики. А после, вернувшись к себе, так смеялись, что даже и не дотрахались.

Отношения между Коссиненом и Курволайненом были давние и, можно сказать, родственные. Потому что, судите сами (это я все еще не про труп, а вы уже рассиропились): Коссинен тогда был участковым в рабочем районе, а Вилли — жуть сказать! — и вовсе в школу ходил. И там его оприходовал Маркку, будущий матроснюга (рассказ «Ты будешь смеяться…»), который как раз, сука, школу эту кончал и притер слабачка Курволайнена кое-что себе — догадайтесь-ка! — делать. То есть, Маркку по-своему был даже порядочный человек: он не сдал Курволайнена пацанам. Впрочем, конечно (естественно!), сдал, но лишь поняв, что они обо всем итак догадались, и тогда Курволайнена проперли всем классом по полной на чердаке и, обоссав, оплевав, сделали непонятно чем — можно сказать, для всей школы посмешищем!

Ну, и Курволайнен решил повеситься — главным образом, из-за того, что Маркку предал, сука, его. Тут-то и явись на арену сам участковый Коссинен. То есть, бог его знает: может, он этого Вилли давно уж надыбал (люди разное говорят), но пришел вечером к ним с мамашей домой. Мать обрадовалась, решив почему-то, что кавалер, ну и пускай себе думает, но Коссинен втолковал дуре ей, что дело серьезнее: надо бы съехать им куда подальше в пригород, сменить школу, иначе Вилли точняк затопчут и он у нее реально повесится.

Мать Вилли обрадовалась, что о ней заботятся, и они через неделю примерно съехали в пригород, где был также и огород. Коссинен им помогал (говорили, обоим), статный, мощный, чуб пшеничный вполовину веселого ласкового лица — да полицейские все ведь такие, разве вы не заметили? Но после как-то так получилось, что Коссинен остался именно с Вилли. Наверное, потому, что своих детей у него, кажется, не было.

Вилли сперва отнесся к Коссинену недоверчиво, но после прям весь растворился в нем. В том смысле, что стал вылизывать сперва его портупею, ремень, козырек, сапоги, а потом и всего остального, уже родного Коссинену кожаного  и шерстяного Коссинена, чем доводил полицейского даже до слез. Но и не только это.

Конечно, со временем встал вопрос о самоопределении, но такого вопроса лично у Вилли не было, и он пошел именно в полицейские, разбавив их рослые белокурые (на подбор!) орды своей тщедушной чернявой личностью. Но к такой именно личности лично у населения доверия почему-то не возникало, и Вилли переделался в следака, потому что следак — всегда там же, где преступление, а где преступление, люди не залупаются, а тихо себе дрожат.

Вы спросите: причем же здесь русские и бомбежки? И что, собственно, кроме бомб тогда началось?! А началось все с того, что белобрысый солдатик в бомбоубежище опять стал мимо ходить и даже нарочито гремя сапогами и медленно. И вот, щупая его в пятый, наверно, раз, Коссинен сказал Вилли:

— Знаешь, от барона опять звонили.

— И что?

— Не «что», а надо бы, Вилли, съездить! Эй, он сейчас брызнет, не мни так его… Короче, Вилли, завтра с утра ноги в руки — и, блин, туда…

Нужно сразу вам объяснить-описать, куда именно посылал Коссинен Курволайнена. А посылал он его в замок барона фон Золлендонк неподалеку от Хельсинки. Барон был жуткий богач, но выжил уже из ума и в дурдом не загремел исключительно потому, что племянница его была замужем за министром связи, а племянник спал с германским послом.

Этот самый фон Золлендонк вечно придумывал дрянь какую-нибудь. То сам у себя украдет драгоценности, то отравит кого-нибудь (правда, редко и только животное), а ты ищи знай, хоть и ясно наперед, что это барон и что ничего ему за это не будет. Почему старый пердило так поступал, было понятно: на расследование приезжал Коссинен.

Но полицейкомиссару надоело, видать, епкаться с сумасшедшими, вот он и погнал туда Курволайнена. Или хотел от Курволайнена на денек очистить квартиру для белобрысого защупанного солдатика, который опять, вот опять, вот же опять мимо сапогами гремит-надрывается!..

*
Вилли не стал притворяться, что поручение ну никак не катит ему. К тому же он полагал, что Коссинен дурака валяет сейчас: надо б барона этого охмурить, завещание в свою (в их общую с Вилли) пользу оформить — ну, а там мало ли, что за городом со стариками случается… На свои же чары, Вилли, естественно, не надеялся.

Однако, с другой стороны, Вилли падок был до всякой чужой ему с рождения роскоши и начал страшно готовиться: даже новую шляпу купил, и стало за версту видать, что это следак, а не просто упырь-карманник или даже сутенер, или барыга какой-нибудь. (Было, было, в Курволайнене отродясь что-то мелкопакостно уголовное).

Короче, приперся он в этой шляпе и с чемоданом в замок — точней, на машине, на паккарде, его привезли со станции и определили в «китайскую комнату», ту, что в левой башне с тайным ходом в подземелье и с зеркалом, которое на самом деле никакое не зеркало, если правильно свечку поставить, а окно в соседнее помещение. Но Вилли об этом не знал — не ведал, что его из соседнего помещения, как на ладони, видать — и первым делом деловито и мстительно занялся онанизмом на барских шикарнейших простынях с вензелями и с допотопной какой-то вышивкой.

В соседнем же помещении был не только мажордом Каменсааль, седой бывший жгучий брюнет, не только конюх Арвид — мужлан, полоумный, как сам барон — но и злющий блондик Ленарт-шофер, что привез сюда со станции это сокровище и озвучил ему в пути суть дела как раз. Суть же дела состояла в том, что барон всех достал окончательно, и слуги решили его убрать без улик, потому что с уликами можно ж и вляпаться.

— Тут следак нужен, чтоб грамотно. И сделать, как русские, революцию, — заключил Ленарт, хихикнув совсем невпопад, но тоже по делу, потому что Вилли рядом сидел и яйца Ленарту по старой дружбе нежненько обжимал. Вы спросите: откуда такая прыть? Дело в том, что Ленарта знал весь Хельсинки, он туда каждые выходные наведывался.

И если еще вы спросите: а барон, то отведу лишь глаза. Потому что барон на это дело был куда злей даже и Ленарта.

— А есть завещание? — мечтательно мял это дело Вилли.

— Сука, не жми левое, не жми левое, больно ведь!.. Он собаке все завещал.

— Что же вы, под собакой ходить теперь будете?

— Лучше под ней. Достал! Странно, что приперся ты, а не Коссинен.

— А что, он к Коссинену сильно приставал?

— Ну, если это называется «приставал», то, слава богу, ребенка не может быть.

— Мне Коссинен говорил, там между ним и бароном — чисто Платон…

— Угу. Главное, говорю, отцовства не признавать.

— И давно между ними, блядь?!

— В ухо не верещи! Именно в последний раз, когда картину Брейгеля искал, оскоромился.

— Блядь какая! А мне не сказал…

— Чем же тут хвастаться?..

Курволайнен стал смекать, а потом спросил:

— А и ты, стало быть, Коссинена ждал?

— Хо! Но твой патрон сказал: у него на барона рука не поднимется: все же он в нем БЫЛ.

— Кто в ком?!..

— Надеюсь, скоро это будет не так и важно…

И Ленарт включил радио, чтобы не слышать вздохов прозревшего Курволайнена. Передали: немцы будут в Москве точно к концу уже августа, а после врубили такое дивное, страстное, сумасшедшее аргентинское танго, что и Курволайнен притих подавленно.

Ведь они с Коссиненом никогда на сторону не бегали порознь, всегда вместе, как шерочка с машерочкой, чтобы это был только прикол. А теперь сразу возник в памяти и солдат, которого под бомбами обминали. Дружба — дружбой, а табачок, значит, врозь?..

Ну, ясное дело, Вилли решил: барона точно теперь убьет. А Коссинен… Этот сам, даст-то бог, одумается…

— Мне его как — застрелить? Придушить?

— Сам решай! А ему самому скажешь: приехал, типа, вашу мумию, блядь, искать. Есть у него мумия, мы ее в каретном сарае запрятали, но ты находить-то не торопись. Сам он почти мумия, может, уже… Да, и после дела улики подчисти хорошенечко!

Самое же поганое было то, что по прибытии в замок Ленарт спать с Вилли категорически отказался.

Однако, если бы Вилли знал тайну зеркала и верно поставил свечу, он увидел бы, что под его зажигательный секс с собой в соседней комнате творится истинный паровозик с придушенным, но хихиканьем. И вообще, он перестал бы верить в людей.

Суть, однако, была не в том…

*
Отработав свое на чужой простынке, Вилли обнаружил, наконец, в комнате звонок и долго жал на него, чтобы обратить на себя внимание: в огромном замке без провожатого он, естественно, потерялся б. Никто-никто — ах, никто! — однако же не явился, и Курволайнен выглянул осторожненько в коридор. Там было пусто и очень, до мути, как-то-чего-то длинно…

Вилли снова спрятался в свою назойливо китайскую комнату. Он стал обнюхивать ее, как следаку, собственно, и положено.

Довольно скоро обнаружился в стенном шкафу лаз на сырую, темную лестницу. Крадучись, Курволайнен спустился по ней, положив себе, что дальше первой попавшейся двери он не пойдет. Вилли почти уже завернул за угол, когда наверху шкафная дверь с шумом захлопнулась. Вилли метнулся назад, бился в нее, но только эхо его ударов было ему ответом.

— Черт-черт-черт!!! — тихо взвыл Курволайнен. Все же подумал: они не могут не догадаться, они ж его по-любому найдут! И Вилли отправился вниз опять, нервно чиркая спичку за спичкой, обходя какие-то лужи и дохлых крыс.

Так он добрел до узкой дубовой двери. Вилли налег на нее плечом. Дверь на удивление легко подалась, и Курволайнен, можно сказать, выпал в сводчатый склеп с глубокими нишами от пола до потолка. В нишах кто-то лежал. То есть, в смысле: конечно, там были гробы, роскошные саркофаги, но запах тлена, настойчивый, сладковато дурнотный, охмурил Курволайнена. Голова закружилась.

Вы скажете: и правильно поступила судьба с этой мелкой, но очевиднейшей сволочью, попугала его средь войны хоть какой-то гибелью! А то мы, русаки, блин, старайся, бомби эту чухну белобрысую, а они знай себе только трахаются, ровно кролики, и хреном им по деревне весь мир!

Между тем, дверь, за которой могла же ведь быть и свобода, открылась, и на пороге возник крапчатый дог. Он вполне мог бы лизнуть Вилли в губы, не вставая на задние лапы. Но целовать Курволайнена пес явно не собирался, он делово поводил хвостом и нервно постреливал шелковым языком.

Вилли схватился, было за пистолет, но вовремя вспомнил: пистоль его остался в пиджаке, а пиджак он повесил на стул перед тем, как онанизму предаться так не по-пацански решительно.

— Собачка! Соба-ачечка!.. — льстиво заныл Курволайнен, меленько пятясь. — Меджи?.. Тусси?.. Пусси?.. Говнюсси, ебать тебя за ногу!

Последнее он заорал, ибо отступил за дверь к лестнице. Захлопнув ее, как Вилли казалось, со всей силой, он понесся наверх, понимая, что нету пути вперед.

Лишь у самой комнаты Вилли услыхал за собой храп мерно, несуетно скакавшей за ним собаки.

Со всей дури следак грохнулся о дверку и вывалился в китайскую комнату.

О, он словно снова родился! Во всяком случае, сильные руки подхватили его. Щелкнул бодро металл, и щиколотки Курволайнена мучительно впаялись друг в дружку.

Он сучил ногами, он бился торсом, он прядал обнаженной сиротской по виду жопкой и грыз в бессильи подушки. Пес работал  азартно и мастерски, пятная, впрочем, простыни лапами — но больно, на удивленье, не было. Сделав дело, дог сразу отпрянул и мирно лег возле, утопив перекошенную рожу Вилли в обильи своей слюны, залепив ею и глаза и ноздри. Дышал смрадно и ласково.

Кто-то крупный — теперь, наверное, человек — осторожно, заботливо  входил в Курволайнена. Может, это был даже Ленарт?..

Дальше все текло обычным порядком. Вилли мило подмахивал, скосив глаза к зеркалу. Увы, вместо его-ебущего он увидел соседнюю комнату, окутанную вечерними сумерками. Ленарт был там — с каменным лицом он трахал кого-то, какого-то седовласого мудака с мято пергаментной лошадиной физиономией. Мудак смотрел на Вилли и гнусненько улыбался.

Даже, гад, подмигнул…

— «Золлендонк!» — чутьем ищейки догадался тут Вилли.

*
1 июля Ленарт отвез Курволайнена на станцию все в том же синем открытом паккарде. Осы густо звенели в траве, и дух распаренных сосен горчил неподвижный прозрачный воздух.

— Хуй их проссышь, богатеев, — ворчал Курволайнен. — Такой замок отдать собаке, пускай и догу, пускай и ебучему!

— О чем и речь! Но ты правильно все сделал, следов не осталось?

— Не ссы, парнишка, я же профи! Нас этому обучают.

— Ученый, значит… Опять яйца больно мнешь! Левое не трогай, сказал! Не прикасайся, не умеешь раз!..

— Конечно, под псиной вам полегче будет теперь — так ничего?.. А так вот?.. Слушай, Ленарт, а че ты сперва сказал, будто он уже сам, может, мумия?

—Ай, блядь, полегче! Это все Арвид-конюх и мажордом. Они-то хотели еще до твоего приезда дело решить, но к нему, к барону, идея  хорошая вдруг пришла: псом тебя пропереть, ну и вообще испытать, какой ты. Почему и мумию велел запрятать. Коссинен-то уж больно тебя нахваливал…

— Сволочь он!..

— Сволочи — все! — парировал со знанием дела Ленарт.

— А Коссинен теперь тоже с рожками!

— Хо! Впрочем, Вилли-хуилли, запомни,  черти, — все наши!

— «Все-все»! Разврат один… Когда ж это кончится-то?!

Вдали загудели советские бомбоносы. Снова летели они в сторону Хельсинки.

Паккард съехал от греха подальше в лесок. Ровный, как потолок, гул эскадрильи навис над машиной.

— Все-таки у нашей «старухи», у барина, были ИДЕИ! А теперь… — перегнувшись из машины, Ленарт сорвал травинку, сунул ее в зубы.

— Одно из двух: или тихо жить, или весело… — осторожно заметил следак.

— Весело-хуесело… — Ленарт задумчиво разглядывал сквозь ветровое стекло роман двух лимонниц над розоватыми колокольчиками, грыз травинку и морщился. — Хуево ты все же мацаешь, Вилли!

— Это ты неженка! Коссинен, к примеру вот взять…

И замолчал, вдруг обрубив главную незримую нить:

— «Черта с два я его сюда теперь выпущу!..»

25.02.2013